«Дом культуры несбывшихся ролей» — читать онлайн бесплатно

Дом культуры несбывшихся ролей

Дом культуры мешал бюджету уже третий год. Сначала он мешал скромно: протекал над кабинетом хореографа, выбивал пробки во время концерта ко Дню металлурга и раз в месяц выплёвывал из подвала воду цвета крепкого чая. Потом вошёл во вкус. От него отвалилась половина буквы «Ь» на фасаде, и над площадью несколько недель висел «ДОМ КУЛТУРЫ», будто здание перевели на упрощённую систему налогообложения. Зимой с карниза упал кусок гипсового барабана и убил снеговика, слепленного детьми муниципальных служащих. Весной комиссия обнаружила, что пожарный выход заперт шкафом с грамотами, а ключ от шкафа пятнадцать лет хранился у женщины, которая умерла в Саратове.

После этого Дом культуры официально признали обременением. Не аварийным — для аварийного понадобилось бы расселять кружки, искать деньги и объяснять областному начальству, почему здание, капитально отремонтированное четыре года назад, вдруг начало расползаться. Обременение было словом удобным. Оно ничего не требовало. Обременением мог быть балкон, старик, предприятие, собственная совесть. Его можно было носить в документах годами и не чувствовать веса. Павел Курбатов работал в обременении ночным сторожем. В трудовой книжке его должность называлась «вахтёр по охране муниципального имущества», хотя охранять в Доме культуры было особенно нечего. Музыкальные инструменты давно разобрали по квартирам преподаватели. Усилитель из малого зала украли во время благотворительного концерта в помощь пострадавшим от краж. В кабинете директора стоял сейф, в котором лежали три чистых бланка, засохшая печать профсоюза и бутылка коньяка, предназначенная для чрезвычайных ситуаций. Коньяк Павел не трогал. Он подозревал, что его смерть будет менее неприятной, чем объяснение директору, почему чрезвычайная ситуация произошла без неё.

В половине девятого утра он сидел у служебного входа, пил чай из кружки с надписью «Лучший артист народного театра — 1998» и наблюдал, как на площади разгружалась комиссия. Первой из серого служебного автомобиля вышла женщина в тёмной куртке, прямых брюках и ботинках, которые не боялись ни грязи, ни человеческих чувств. Она оглядела фасад, посмотрела на трещину над колонной и сразу сделала фотографию. Не для памяти. Для дела. Следом выбрался Геннадий Борисович Лапшин, заместитель главы города по социальной политике, культуре, молодёжи и всему, что не приносило денег. Он был невысок, плотен и с годами приобрёл ту особенную форму, при которой пиджак кажется надетым на человека ещё до его рождения. Из машины он выходил медленно, потому что однажды защемил спину, открывая мемориальную доску участковому терапевту. С тех пор Геннадий Борисович считал резкие движения признаком политической неопытности.

Третьим приехал Валерий Дронов — подрядчик по сносу. Не на служебной машине, а на чёрном внедорожнике, который занимал на площади столько места, будто уже выиграл конкурс и теперь осваивал территорию. Дронов был лыс, загорел не по сезону и носил безрукавку с множеством карманов. В карманах, по городским слухам, находились рулетка, отвёртка, две сим-карты, разрешение на любые работы и фотография человека, которому лучше не звонить. Павел отпил чай.

— Началось, — сказал он пустому вестибюлю.

Из пустого вестибюля не ответили. Даже сквозняк сегодня решил не вмешиваться. Два месяца назад городская администрация постановила снести Дом культуры и построить на его месте универсальную общественную площадку. На эскизе площадка представляла собой прямоугольник плитки, шесть металлических скамеек и дерево, которое уже на картинке выглядело уставшим. Рядом предполагался «многофункциональный павильон событийности». Павел трижды перечитал эту формулировку и так и не понял, можно ли там будет сходить в туалет. Снос назначили на двадцать восьмое число. Сегодня было четырнадцатое. Дом культуры оставалось охранять ровно две недели, после чего охранять предстояло котлован. Павел поставил кружку на подоконник и расправил плечи. Он решил встретить комиссию не как сторож, а как человек, который провёл в этом здании тридцать лет. Это были разные люди. Сторож носил связку ключей на карабине, умел выключать сигнализацию и знал, в каком ведре вода после протечки пригодна хотя бы для мытья пола. Другой Павел стоял на этой сцене в девятом классе, играл Хлестакова, сорвал аплодисменты и услышал от приехавшего режиссёра из областного театра фразу, которую потом повторял всю жизнь:

«У тебя есть сцена в крови». Возможно, режиссёр сказал: «У тебя есть что-то сценическое в лице». Возможно, он вообще обращался к девочке, игравшей Марью Антоновну. Но память — тоже учреждение культуры. Она работает на том финансировании, которое есть. Павел открыл дверь.

— Доброе утро. Женщина в тёмной куртке посмотрела на него.

— Вы Курбатов?

— Павел Андреевич. Ночной сторож, но вообще я здесь…

— Ключи у вас?

— Ключи у меня.

— Тогда пока этого достаточно.

Она прошла внутрь, и Павел остался с незавершённой биографией во рту. Геннадий Борисович протянул ему руку.

— Павел, держимся?

— Смотря за что.

— За культуру, за что же ещё.

Геннадий Борисович произносил слово «культура» так, будто это была тяжёлая сумка, которую ему опять сунули у входа. Дронов руки не подал. Он постучал пальцем по колонне, посмотрел на осыпавшуюся штукатурку и усмехнулся.

— Пыль уже сама начала. Хороший объект.

— Здесь дети занимались, — сказал Павел.

— Дети везде занимались. В старом морге тоже музыкальная школа была.

— Недолго.

— Но акустика, говорят, отличная.

Павел хотел ответить, но женщина уже стояла у стенда с фотографиями коллективов. На стенде под стеклом выцветали гимнасты, баянисты, ансамбль русской песни «Зоренька» и три поколения детей в одинаковых костюмах грибов. Женщина смотрела не на лица. Она искала следы сырости.

— А вы кто? — спросил Павел.

— Ася Миронова. Управление капитального строительства. Техническая подготовка объекта.

— К сносу?

— К тому, чтобы во время сноса никого не убило тем, что вы до сих пор называете потолком. Она сказала это без злости. Просто потолок имел характеристики, а Павел — привязанность. В её работе характеристики считались надёжнее.

— Потолок держится.

— Здесь всё держится только потому, что не знает о решении администрации.

Дронов засмеялся. Геннадий Борисович не засмеялся, потому что не успел понять, относится ли шутка к администрации. Комиссия двинулась по первому этажу. Ася фотографировала трещины, считала окна, проверяла номера помещений. Дронов шёл следом и оценивал здание с тем вниманием, с каким мясник смотрит на ещё живое животное: где удобнее подступиться, сколько выйдет отходов и нет ли внутри чего-нибудь, что можно продать отдельно. Геннадий Борисович отставал у каждого стенда. Он узнавал на фотографиях людей, с которыми когда-то сидел на президиумах, и всякий раз сообщал:

— Хороший был человек.

Половина хороших людей продолжала жить в соседних домах. Павел замыкал шествие и комментировал историю здания, хотя никто его об этом не просил.

— Здесь был кружок авиамоделирования. Сорок человек ходило.

— Сейчас что? — спросила Ася.

— Сейчас склад.

— Чего? Павел открыл дверь. На полу лежали пятнадцать пластиковых пальм, картонный танк, две головы лошадей и мешок с надписью «Снег. Не выбрасывать».

— Реквизита.

Ася записала: «Захламление». В следующем кабинете стояли четыре швейные машинки.

— Костюмерная?

— Была.

— А теперь?

— Теперь кружок дыхательной гимнастики.

На подоконнике лежала пачка сигарет. Ася ничего не сказала, только сфотографировала.

— Люди сложные, — пояснил Павел.

— Помещения тоже.

Они прошли в большой зал. Там было холоднее, чем на улице. Красные кресла поднимались к задней стене неровными рядами; у некоторых спинок торчал поролон, похожий на жёлтую внутренность старого зверя. Занавес висел закрытым. По нижнему краю его прогрызла моль, но издалека это выглядело как художественная бахрома. Павел остановился у прохода. Большой зал всегда действовал на него дурно. Не печально — это было бы слишком просто. Скорее, унизительно. Как встреча с человеком, перед которым ты когда-то хвастался будущим, а теперь вынужден объяснять, почему работаешь сторожем. Здесь он играл Хлестакова. Здесь получал грамоту. Здесь в двадцать лет репетировал Гамлета для поступления, хотя читал монолог так громко, будто датский принц пытался перекричать токарный цех. Здесь же через полгода после смерти отца вышел на заводскую сцену в роли ведущего конкурса художественной самодеятельности и впервые понял, что можно долго находиться рядом с мечтой, не приближаясь к ней ни на сантиметр.

— Свет включается? — спросила Ася.

— Рабочий — да. Сценический через раз.

— Включите рабочий.

Павел подошёл к щитку. На крышке чьей-то рукой было написано: «Красный не трогать». Ниже другой рукой добавили: «Кроме Валеры». Какой Валера обладал правом вмешиваться в электричество, Павел не знал. В Доме культуры имена переживали людей. Он нажал два автомата. Под потолком зажглись голые лампы. Одна мигнула и сдалась. Ася раскрыла план здания.

— Ширина зала четырнадцать восемьдесят. Сцена девять двадцать. Глубина сцены по документам шесть метров.

— Ну.

— Не «ну». Покажите заднюю стену. Павел посмотрел на занавес.

— Там декорации.

— Их нужно убрать.

— Все?

— Те, что мешают увидеть стену. Дронов сразу оживился.

— Там дерево есть?

— Фанера в основном.

— Фанера тоже деньги, если не считать её мусором.

— Вы именно так и стали успешным человеком? — спросил Павел. — Не считали мусор мусором?

— Я стал успешным, потому что не разговариваю с тем, что через две недели будет погружено в самосвал.

— Павел, — предупредил Геннадий Борисович.

— Что Павел?

— Мы все переживаем. Но решение принято.

— Кем? Геннадий Борисович поправил пиджак.

— Коллегиально.

— Это когда никто лично не виноват?

Ася поднялась на сцену, не дожидаясь окончания разговора. Павел пошёл за ней. Дронов двинулся следом, а Геннадий Борисович остался в зале, потому что ступеньки не входили в его сегодняшнюю физическую программу. За занавесом пахло пылью, мокрым деревом и тем особым театральным потом, который не исчезает даже после смерти всех, кто его оставил. На полу стояли декорации: берёзовая роща, кремлёвская стена, европейское кафе, три избушки разной степени бедности. К стене прислонился трон без ножки. На нём мелом написали «Не садиться», что свидетельствовало о редком совпадении формы правления и реальности.

— Это надо вынести, — сказала Ася.

— Куда?

— Пока в зал.

— В зале прощальное мероприятие.

— Какое ещё мероприятие? Геннадий Борисович снизу услышал вопрос и поспешил ответить:

— Торжественное закрытие. Мы решили достойно проститься со зданием. Ася посмотрела через край сцены.

— Перед сносом?

— Именно.

— Со зрителями?

— С жителями.

— Жители обычно являются зрителями.

— Будут приглашённые коллективы, ветераны культуры, молодёжь. Возможно, представители области. Дронов тихо выругался.

— Какого числа?

— Двадцать седьмого.

— А двадцать восьмого я должен ломать?

— Утром.

— То есть ночью тут будут выносить баяны, а я утром заведу экскаватор?

— Валерий Олегович, не драматизируйте.

— Это вы тут драматизируете. Я технику вызвал. У меня смена оплачена. Мне люди нужны трезвые к восьми утра, а они у вас после торжественного закрытия трезвыми только к обеду будут.

— Всё будет организовано.

— В нашем городе организовано только то, что уже произошло. Павел усмехнулся.

— Умный человек.

— Не привыкай, — сказал Дронов. Ася тем временем прошла к декорациям. Взялась за край нарисованной берёзовой рощи и попыталась сдвинуть её одна. Павел подошёл помочь.

— Осторожно, она тяжёлая.

— Почему?

— Внутри металлическая рама. Её в семидесятом делали. Тогда всё готовили на случай войны.

— Берёзовую рощу?

— Особенно берёзовую рощу.

Они потянули декорацию на себя. Та сначала сопротивлялась, потом с хрустом оторвалась от пола. Из-под неё выбежала мышь, пересекла сцену и исчезла в сторону кабинета директора. Дронов проводил её взглядом.

— Последний сотрудник пошёл документы прятать.

За рощей оказалась ещё одна конструкция — потемневшая стенка с нарисованным окном. Её Павел помнил с детства. В этом окне он однажды сидел в костюме петуха и ждал выхода сорок минут, потому что заведующая перепутала музыкальные дорожки.

— И это, — сказала Ася.

— Оно к стене прикручено.

— Чем?

— Всем. Дронов достал из кармана отвёртку, затем другую, потом маленький ломик. Павел посмотрел на его безрукавку с новым уважением.

— У вас там ещё нотариус есть?

— После обеда приходит.

Они снимали крепления почти двадцать минут. Один болт пришлось спилить. Другой не поддавался, пока Дронов не произнёс несколько технических терминов, редко встречавшихся в строительных нормах. Когда стенку отодвинули, за ней обнаружилась настоящая задняя стена сцены. Кирпичная, тёмная, с полосами старой влаги. Ася сверилась с планом.

— Не сходится.

— Что? — спросил Павел. Она достала лазерную рулетку, приложила к краю сцены, измерила расстояние до стены. Повторила. Затем прошла влево и измерила снова.

— Здесь четыре метра восемьдесят.

— И что?

— По плану шесть. Дронов подошёл ближе.

— Может, план старый.

— План после реконструкции две тысячи девятого года.

— Тогда реконструкция новая.

— Стена где-то на метр двадцать ближе, чем должна быть. Павел посмотрел на кирпичи.

— Может, ошиблись.

— На метр двадцать?

— В администрации бывает. Геннадий Борисович снизу кашлянул.

— Павел, давайте без лишнего.

Ася постучала по кладке костяшками пальцев. Глухой звук. Прошла несколько шагов, постучала снова. Потом ещё раз. В одном месте звук изменился. Не сильно. Человек, который не искал, не заметил бы. Но Ася искала.

— Здесь пустота. Дронов тоже постучал.

— Или кладка другая.

— За этой стеной помещение. Павел нахмурился.

— Нет там никакого помещения.

— По размерам должно быть.

— Я здесь с девяносто шестого года.

— А здание с пятьдесят второго.

— Здесь склад декораций был. Потом мастерская. Я все двери знаю.

— Значит, не все.

Ася достала фонарь и стала осматривать кладку. Кирпичи были разного оттенка. В центре стены, за потемневшими потёками, угадывался прямоугольник более новой кладки — высокий, узкий, почти до самой балки. Зал за их спинами вдруг показался Павлу огромным и пустым. Геннадий Борисович возился с телефоном. Дронов смотрел на стену уже не как на мусор, а как на объект, способный испортить смету. Ася провела ладонью по кирпичам, стряхнула с пальцев пыль.

— Здесь была дверь.

— Не было, — сказал Павел.

— Была.

— Я бы знал.

— Вы много чего должны были знать. Например, где технический паспорт.

— У директора.

— У директора копия меню с корпоратива и квитанции за шторы.

— Шторы хорошие.

Ася не ответила. Она наклонилась к нижнему ряду кирпичей. В раствор был вбит небольшой металлический уголок, почти полностью скрытый пылью. Она поддела его отвёрткой Дронова. Из кладки выпала тонкая пластина. На ней едва различались несколько выцарапанных букв. Павел присел рядом.

— Что там?

Ася протёрла металл рукавом. Надпись была короткой: КОСТЮМЕРНАЯ № 2 Павел прочитал дважды.

— Второй костюмерной здесь никогда не было.

— Теперь есть, — сказал Дронов. — И это очень плохо.

— Почему?

— Потому что любое неизвестное помещение — это обследование, акт, корректировка проекта, дополнительные работы. А дополнительные работы либо оплачивают, либо делают вид, что их нет.

— Вы за какой вариант?

— Я пока человек законопослушный.

— Пока?

— До первого неоплаченного счёта. Геннадий Борисович наконец поднялся на сцену. Он дышал тяжело, но старался делать это административно.

— Что случилось? Ася показала ему пластину.

— За стеной помещение, которого нет в документах. Геннадий Борисович посмотрел на надпись так, будто она была адресована лично ему и содержала угрозу.

— Нам это обязательно фиксировать?

— Уже зафиксировано.

— А если это просто ниша?

— Ниша глубиной метр двадцать и шириной несколько метров?

— В старых зданиях всякое бывает.

— В старых администрациях тоже, — сказал Павел.

— Павел!

— Я молчу.

— Вы не молчите.

— Внутренне молчу. Геннадий Борисович подошёл к стене. Постучал пальцем. Услышал пустоту и сразу убрал руку.

— До торжественного закрытия осталось тринадцать дней.

— До сноса четырнадцать, — сказала Ася.

— Я в курсе дат.

— Тогда придётся вскрывать кладку, смотреть помещение, проверять перекрытия и вносить изменения в заключение. Дронов покачал головой.

— Не успеем.

— Значит, снос перенесут.

Эти слова произвели на каждого разное действие. Геннадий Борисович побледнел. На месте Дома культуры уже обещали открыть площадку ко Дню города. Правда, День города отмечали через восемь месяцев, но в муниципальной жизни восемь месяцев считались опасно близким сроком. Дронов перестал улыбаться. Его техника была арендована, люди наняты, договоры подписаны на бумаге, которая не предусматривала существование второй костюмерной. Павел почувствовал, как внутри него поднимается что-то тёплое и недостойное. Надежда. Не на спасение культуры, конечно. Он был достаточно взрослым, чтобы не путать задержку с победой. Но если снос перенесут хотя бы на месяц, потом найдут нарушения, потом сменится подрядчик, потом выпадет снег, потом документы потеряются. В России здания иногда жили дольше людей исключительно благодаря плохо оформленной папке.

— Может, это знак, — сказал Павел.

— Чего? — спросила Ася.

— Что здание не хочет, чтобы его сносили.

— Здания ничего не хотят.

— Вы с ними мало работаете.

— Я с ними как раз работаю. Хотят обычно люди. Здания трескаются.

— Этот дом полвека людям служил.

— Он полвека стоял. Это разные вещи. Павел посмотрел на неё.

— Вы всё измеряете?

— По возможности.

— И мечты? Ася устало убрала рулетку в карман.

— Обычно они не проходят по смете.

Павел почувствовал, что сейчас самое время сказать то, что он собирался сказать с самого утра. Не комиссии. Ей. Потому что она хотя бы смотрела прямо, а не поверх людей в сторону следующего совещания.

— Я здесь на сцене впервые вышел в пятнадцать лет. Играл Хлестакова. Приезжал режиссёр из областного театра. Он мне тогда сказал, что у меня сцена в крови. Звал поступать. Я собирался уехать, но отец умер. Мать одна осталась. Завод предложил место. Потом женился. Дочь родилась. Так и…

Ася слушала. Это уже было больше, чем обычно. Павел продолжил:

— Так и не сложилось.

В этой истории Павел почти никогда не называл дат. Марина однажды заметила, что прослушивание и смерть отца у него с годами меняются местами в зависимости от слушателя. Павел ответил, что память — не бухгалтерия и главное он помнит правильно.

— Что именно? Он не ожидал вопроса.

— Ну… театр.

— Вы потом пробовали?

— В каком смысле?

— Поступать. Играть. Уехать. Павел посмотрел на кирпичную стену.

— Потом уже поздно было.

— В двадцать?

— Обстоятельства были.

— Понятно. Это «понятно» прозвучало хуже насмешки. В нём не было ни жалости, ни уважения к судьбе. Только отметка о полученной информации.

— Вы думаете, я оправдываюсь?

— Я думаю, у нас за стеной помещение.

— Очень удобно.

— Что?

— С людьми так разговаривать. Как с объектами. У этого трещина, у этого несущая способность низкая, этого можно снести. Ася посмотрела на него. Не обиделась. Это раздражало сильнее.

— Люди хотя бы могут уйти до начала работ.

— Не все.

— Все, Павел Андреевич. Просто некоторые любят рассказывать, что их замуровали. Дронов свистнул.

— Вот теперь культурное мероприятие началось. Геннадий Борисович поднял ладонь.

— Коллеги, давайте не переходить на личности. У нас конструктивный вопрос.

— У нас стена, — сказала Ася. — Завтра вызываю обследование. До этого помещение не вскрывать.

— Почему завтра? — спросил Павел.

— Потому что специалисты не живут за занавесом.

— А сегодня?

— Сегодня оформим акт. Дронов подошёл к кладке и провёл пальцем по раствору.

— Кирпич поздний. Девяностые, может, конец восьмидесятых. Клали быстро.

— Можно разобрать? — спросил Павел.

— Можно всё разобрать. Вопрос, что потом скажут.

— А что скажут?

— То, что скажут всегда. Что никто не давал разрешения, хотя все стояли рядом. Геннадий Борисович нахмурился.

— Ничего сегодня не вскрываем. Это распоряжение.

— Запишите его, — сказала Ася.

— Зачем?

— Чтобы завтра оно не оказалось моим. Он посмотрел на неё без симпатии.

— Ася Сергеевна, мы все здесь одна команда.

— Именно поэтому я и прошу бумагу.

Павел отошёл от стены. На миг ему показалось, что за кладкой что-то шевельнулось. Не мышь. Не труба. Скорее, ткань тяжело скользнула по ткани. Он прислушался. Тишина. Дронов уже обсуждал по телефону технику. Геннадий Борисович диктовал секретарю формулировку акта. Ася фотографировала прямоугольник заложенной двери. Павел наклонился ближе. Из-за стены донёсся тихий звук. Три коротких хлопка. Пауза. Ещё два. Как будто кто-то по ту сторону двери аплодировал очень маленькому, очень плохому спектаклю.

— Вы слышали? — спросил Павел.

— Что? — Ася обернулась.

Он подождал. Больше ничего.

— Ничего.

— Тогда идём дальше. Нужно посмотреть подвал.

Комиссия покинула сцену. Дронов ушёл первым, всё ещё разговаривая по телефону и обещая кому-то, что «эта богадельня ляжет по графику». Геннадий Борисович спускался осторожно, держась за кулису, словно она могла повлиять на его карьеру. Ася задержалась у края сцены.

— Закройте зал после осмотра, — сказала она Павлу. — И стену не трогайте.

— Я похож на человека, который не выполняет распоряжения? Она посмотрела на его кружку, оставленную в вестибюле, на самодельную проводку у щитка и на табличку «Красный не трогать. Кроме Валеры».

— Очень.

Павел дождался, пока они уйдут. Потом вернулся к заложенной двери. Он положил ладонь на холодный кирпич. Сначала ничего не произошло. Потом за стеной едва слышно скрипнуло дерево. Будто кто-то поднялся со старого стула. Павел отдёрнул руку. И тогда из глубины замурованной костюмерной раздался одинокий хлопок. Не аплодисмент. Скорее приглашение.

Глава 2. Дверь, которой нет на плане

К десяти утра неизвестное помещение успело получить официальный статус. В документах оно называлось «ранее неучтённый внутренний объём предположительно хозяйственного назначения». Геннадий Борисович настоял на слове «предположительно», потому что оно оставляло администрации возможность позже утверждать, что никто ничего не обнаруживал. Ася настояла на слове «объём», потому что помещение следовало измерить. Дронов предлагал написать «пустота» и залить её бетоном, но его формулировку отклонили как чрезмерно честную. Акт составили в трёх экземплярах. Первый предназначался управлению капитального строительства, второй — отделу культуры, третий никто не хотел брать, поэтому его отдали Павлу.

— А мне зачем? — спросил он.

— Вы материально ответственное лицо, — сказал Геннадий Борисович.

— За помещение, которого нет?

— Пока оно не обследовано, вы отвечаете за то, чтобы с ним ничего не произошло. Павел посмотрел на заложенную дверь.

— А что с ним может произойти?

— Именно это потом и будут выяснять.

Муниципальная система умела назначать виновного быстрее, чем находить проблему. Если в городе падало дерево, сначала определяли, кто должен был его предвидеть, а уже затем убирали дерево. Иногда к этому времени оно успевало дать новые корни. На сцене появились двое рабочих Дронова. Один был тощим, длинным и носил строительную каску поверх вязаной шапки. Второй выглядел так, будто каска ему не требовалась: голова у него имела форму и выражение промышленной детали. Их звали Ринат и Саня. Кто из них кто, Павел не запомнил, потому что оба отзывались на «мужики» и на матерные слова средней тяжести. Рабочие принесли перфоратор, лом, две кувалды и радио, способное принимать только одну станцию. Станция передавала поздравления с днём рождения людям, которые, судя по музыкальным заказам, пережили распад страны исключительно благодаря шансону.

— Аккуратно вскрываем два ряда, — распорядилась Ася. — Сначала смотрим, что за кладкой. Несущие элементы не трогаем. Дронов стоял рядом и жевал зубочистку.

— Там перегородка. Какие ещё несущие элементы?

— Те, которые вы заметите после обрушения.

— Я двадцать лет здания разбираю.

— Поэтому я и уточняю. Дронов вынул зубочистку.

— Ася Сергеевна, у вас ко мне какая-то личная неприязнь?

— Нет. Личная неприязнь требует времени. У нас только рабочая. Геннадий Борисович, находившийся в зале на безопасном расстоянии от пыли и ответственности, поднял ладонь.

— Коллеги, мы собрались не для конфликта.

— Мы вообще не собирались, — сказал Дронов. — Вы меня вызвали.

— Значит, тем более.

Рабочие начали с верхнего кирпича. Перфоратор взвыл, заглушая радио, чиновников и остатки уважения к архитектуре. В воздух поднялась красная пыль. Геннадий Борисович немедленно надел медицинскую маску с эмблемой городского форума «Среда возможностей», проходившего два года назад в школе, где не работали туалеты. Павел стоял у кулисы и наблюдал, как из стены один за другим вынимают кирпичи. Ему было неприятно. Не потому, что разрушали здание: последние годы Дом культуры разрушал себя самостоятельно и с гораздо большим энтузиазмом. Скорее, происходящее напоминало вскрытие родственника, с которым при жизни плохо общался, но после смерти внезапно решил, что между вами существовала особая связь. За первым рядом обнаружился второй. Между ними лежали старые газеты, свёрнутые в плотные трубки. Саня или Ринат вытащил одну и развернул.

— Восемьдесят девятый, — сказал он. — «Город встречает перемены».

— Встретил, — заметил Дронов.

На фотографии молодой Геннадий Борисович, тогда ещё секретарь комсомольской организации ремонтного завода, вручал кому-то переходящий вымпел. У него были волосы, талия и выражение человека, который ещё не выбрал, за какие убеждения будет получать зарплату. Павел показал газету заместителю главы.

— Вы тут. Геннадий Борисович взглянул.

— Не я.

— Вылитый вы.

— Фотография плохая.

— Усы ваши.

— Усы тогда у многих были.

Он забрал газету, сложил её и сунул под мышку. История города регулярно исчезала именно так: кто-нибудь узнавал себя и решал, что документу лучше не сохраняться. Когда разобрали кладку по пояс, за ней показалась тёмно-зелёная металлическая поверхность. Дверь действительно существовала. Она была высокой, узкой и тяжёлой, с выступающими заклёпками и круглой ручкой, которую несколько слоёв краски превратили в зелёный нарост. По краям двери тянулась резиновая прокладка, потрескавшаяся, но всё ещё плотная. Так обычно закрывали помещения, откуда не хотели выпускать запах, холод или правду.

— Противопожарная, — сказал Дронов. Ася провела пальцем по краю.

— Переделанная.

— Из чего?

— Не знаю.

— Тогда почему переделанная?

— Потому что противопожарные двери не обивают изнутри тканью.

Все посмотрели в узкую щель между дверью и кладкой. Там действительно виднелась тёмная материя. Похоже на бархат. Павел ощутил знакомый холодок в животе. Такой появлялся у него перед выходом на сцену и перед звонками из банка. В обоих случаях требовалось изображать человека, который контролирует ситуацию. Рабочие убрали ещё несколько кирпичей. Показалась вся дверь и небольшая табличка над ней. На табличке, под слоями краски, проступало: «КОСТЮМЕРНАЯ № 2».

— Всё, — сказала Ася. — Дальше не вскрываем. Дронов удивлённо посмотрел на неё.

— А дверь открыть?

— После обследования.

— Мы для чего два часа ломали стену?

— Чтобы подтвердить наличие помещения.

— Подтвердили. Теперь надо подтвердить, что внутри.

— В акте этого нет.

— Добавим.

— Не добавим. Дронов посмотрел на дверь, потом на Асю, потом на рабочих. Рабочие с интересом ждали, кто победит, поскольку победитель обычно определял, когда можно идти курить.

— Ася Сергеевна, — сказал он медленно, — если там склад старых тряпок, мы потеряем три дня и деньги.

— Ваши?

— В том числе мои.

— Тогда я начинаю понимать срочность.

— Я подрядчик. Мне за сроки платят.

— Вам платят за безопасный снос.

— Это одна и та же услуга, только безопасный дольше.

Геннадий Борисович поднялся на сцену. Маску он снял, но на лбу осталась красная полоса от резинки, придававшая ему вид человека, недавно проигравшего борьбу с очень маленьким бюстгальтером.

— Может быть, действительно посмотрим одним глазом? — предложил он.

— Каким именно? — спросила Ася.

— В переносном смысле.

— В переносном смысле здание тоже не аварийное.

— Я не хочу драматизировать, но если из-за этого помещения сдвинется график, у нас возникнет сложная ситуация.

— Какая? Геннадий Борисович посмотрел на Дронова. Тот смотрел на дверь.

— Организационная.

— То есть?

— Площадка включена в план благоустройства.

— На следующий год.

— В область уже ушла презентация.

— Тогда презентации будет одиноко.

— Ася Сергеевна, вы понимаете, что такие вещи могут повлиять на финансирование?

— Понимаю. Поэтому и не хочу, чтобы во время сноса выяснилось, что внутри помещения находится газовый баллон, человек или ещё одно здание.

— Человек? — переспросил Павел.

— Это пример.

Дронов постучал по металлу костяшками пальцев. Изнутри ответил глухой звук. Все замолчали. Он постучал ещё раз. Ничего.

— Там ткань, — сказал Дронов. — Поэтому глушит.

— Или костюмы, — сказал Павел.

— В костюмерной? Сильная версия.

— На табличке написано.

— На моём заборе тоже написано. Никакого отношения к содержимому. Ася присела перед замком. Замочная скважина была узкой, старой формы. Кто-то забил её воском или густой краской.

— Ключа нет? — спросила она.

Павел посмотрел на связку у себя на поясе. Там висело сорок три ключа. Семь он использовал каждый день. Одиннадцать примерно помнил. Остальные достались ему вместе с должностью и составляли металлическое доказательство того, что в Доме культуры когда-то было больше дверей, чем теперь.

— Надо пробовать.

— Не надо, — сказала Ася.

— Вы сами спросили.

— Спросила, существует ли ключ. Открывать дверь я не разрешала.

— И кто её будет охранять?

— Вы.

— Не открывая?

— Именно так обычно охраняют закрытые помещения. Павел провёл ладонью по металлу. Дверь была холодной, хотя на сцене работали лампы и воздух успел нагреться от перфоратора.

— Я здесь с девяносто шестого. Никто никогда не говорил про вторую костюмерную.

— Значит, либо не знали, либо не хотели говорить, — сказала Ася.

— А кто мог знать? Она пожала плечами.

— Те, кто её заложил.

В зале зазвонил телефон Геннадия Борисовича. На звонке стоял гимн города в оркестровой обработке. Мелодия начиналась торжественно, но на третьей секунде превращалась в что-то подозрительно свадебное. Он отошёл.

— Да, Ирина Викторовна… Нет, у нас рабочий процесс… Какой баннер?.. Нет, снос не отменён… Кто вам сказал?.. Нет никакой тайной комнаты… Ирина Викторовна, я сейчас не могу обсуждать спонсорскую стену… Павел посмотрел на Дронова.

— Быстро у вас новости ходят.

— Это не новости. Это город. Здесь человек узнаёт о собственной смерти раньше врача.

Дронов подозвал рабочих и велел убрать инструмент. Те не спорили. Радио снова стало слышно. Неизвестная женщина поздравляла неизвестного Владимира с пятидесятилетием и желала ему оставаться таким же надёжным, хотя по выбору песни было ясно, что Владимир уже давно никому ничего не обещал. Ася сделала ещё несколько фотографий, записала размеры двери и приклеила на замок красную пломбу с номером. Павел наблюдал, как она разглаживает бумагу.

— Это остановит человека, который захочет войти? — спросил он.

— Нет. Это докажет, что он входил.

— У вас вся работа на доказательстве того, что что-то уже случилось?

— Почти. Иногда мы успеваем предупредить.

— И часто? Ася посмотрела на Дронова.

— Недостаточно.

Он сделал вид, что не услышал. Через двадцать минут комиссия покинула сцену. Рабочие унесли инструмент, оставив кирпичную пыль, два окурка и лом, который Дронов вернулся забрать лично. Геннадий Борисович собрал акты, забыл газету со своей фотографией и приказал никому не сообщать журналистам о помещении. К этому времени фотография двери уже появилась в городском чате «Подслушано у заводской проходной» с подписью: «В ДК нашли бункер партийной элиты. Возможно, золото». Под фотографией было сто восемь комментариев. В первых трёх обсуждали золото. В следующих двадцати — почему его украдут. Потом кто-то написал, что в бункере хранили импортные продукты для начальства. Ему возразили, что начальство и сейчас питается отдельно. Обсуждение закончилось фотографией кота, потому что город умел принимать форму любой темы, если достаточно долго её не контролировать. Ася задержалась у служебного выхода.

— Павел Андреевич.

— Я.

— Пломбу не трогайте.

— Вы уже говорили.

— Говорила. Теперь повторяю с учётом выражения вашего лица.

— А что с ним?

— Оно считает себя умнее распоряжений.

— Это природное.

— Постарайтесь пережить ночь без исторических открытий.

— А если оттуда снова будут хлопать? Она остановилась.

— Вчера вы сказали, что ничего не слышали.

— Я передумал.

— Звук мог идти из труб, перекрытий, соседнего помещения.

— Соседнего помещения нет.

— Уже есть.

— Вы сами сказали, что здания ничего не хотят.

— И сейчас так считаю.

— А если кто-то внутри хочет? Ася посмотрела на него дольше обычного. Павел ожидал насмешки, но она не последовала.

— Тогда тем более не открывайте.

Она ушла. К вечеру Дом культуры вернулся к нормальной жизни, то есть начал разваливаться без свидетелей. На втором этаже репетировал хор пенсионеров. Двенадцать женщин пели о юном орле, хотя средний возраст орла в зале составлял шестьдесят восемь лет. В танцевальном классе дети топали под музыку, от которой дребезжала штукатурка. Руководитель театральной студии искал удлинитель и обвинял в краже всех, кто умел пользоваться электричеством. Павел совершил обход. Проверил двери, окна и подвал. В бойлерной капало из трубы. Он подставил ведро. В кружковой комнате пахло гуашью и мокрыми варежками. На столе лежал детский рисунок: большой Дом культуры с жёлтыми окнами, над ним солнце, рядом экскаватор. Экскаватор был нарисован крупнее здания и улыбался. В девять ушли последние дети. В половине десятого — преподаватели. Хор задержался до десяти, потому что Тамара Игнатьевна, его руководительница, считала, что патриотическую песню нельзя заканчивать на неточной ноте. Пенсионерки считали иначе, но привыкли проигрывать.

Тамара Игнатьевна вышла последней. Она была высокой, сухой женщиной с белыми волосами, собранными в тугой узел. В молодости она заведовала художественной частью ДК, затем ушла на пенсию, потом вернулась руководить хором, потому что пенсия оказалась недостаточным основанием не видеть одних и тех же людей каждую неделю. Она остановилась у вахты.

— Что у вас на сцене ломали?

— Стену.

— Зачем?

— Нашли дверь. Тамара не сразу ответила.

— Какую дверь?

— Вторую костюмерную. Её лицо изменилось едва заметно. Не испуг. Скорее раздражение человека, которому вернули давно закрытую проблему без предварительного звонка.

— Нет там второй костюмерной.

— Уже все так говорили. Дверь от этого не исчезла.

— Открыли?

— Опечатали.

— Я спрашиваю, открыли или нет?

— Нет. Тамара посмотрела в сторону большого зала. Потом на связку ключей у Павла.

— И не открывай.

— Вы тоже?

— Кто ещё?

— Ася.

— Умная женщина.

— Даже не познакомились, а уже хвалите.

— Мне достаточно, что она запретила тебе что-то делать. Павел усмехнулся.

— Вы знали про дверь?

— Нет.

— Врёте.

— Павел, ты считаешь себя тонким психологом только потому, что однажды играл Хлестакова.

— Дважды.

— Второй раз ты был уже слишком старый.

— Двадцать три.

— Для Хлестакова — возможно. Для надежды — точно. Она поправила шарф.

— Не лезь туда ночью.

— Почему ночью?

— Потому что днём ты трусишь при свидетелях.

Тамара толкнула дверь и вышла на улицу. Павел смотрел ей вслед через стекло. Она дошла до фонаря, остановилась, словно хотела вернуться, но передумала. В половине одиннадцатого Павел выключил свет в вестибюле. Сел у окна, налил чай. В телефоне мигало сообщение от дочери. «Пап, ты в субботу точно придёшь?» Он прочитал его второй раз. Потом третий. Суббота была через четыре дня. Дочь участвовала в каком-то выступлении в колледже. Павел обещал прийти, но в субботу планировалась репетиция прощального концерта, а без него сцену могли подготовить неправильно. Он набрал: «Конечно». Не отправил. Потом написал: «Постараюсь». Это тоже не отправил. В итоге погасил экран. У людей существовали два вида обещаний: те, которые они нарушали, и те, которые заранее формулировали так, чтобы нарушением не считалось. В одиннадцать двадцать из большого зала донёсся хлопок. Павел поставил кружку. Подождал. Второй хлопок прозвучал тише. Он вышел из вахты и прошёл по тёмному коридору. Дежурное освещение окрашивало стены в болезненный зелёный цвет. Фотографии коллективов под стеклом выглядели как архив людей, которым в последний момент не сообщили, что праздник отменён.

Дверь в большой зал была заперта. Павел открыл её. Внутри стояла полная темнота. Из щели между занавесом и сценой пробивалась тонкая полоса света, хотя сценические автоматы он выключил лично.

— Есть кто? — спросил Павел.

Вопрос прозвучал нелепо. В здании не должно было быть никого, кроме него и мыши, которая формально не являлась сотрудником, но проводила здесь больше времени, чем директор. Он включил фонарь на телефоне и поднялся на сцену. Красная пломба висела на месте. Павел подошёл ближе. Свет за дверью не горел. Тонкая полоса шла снизу, из-под металлического полотна. Тёплая, желтоватая. Как из гримёрной. Он опустился на корточки.

— Эй.

За дверью что-то зашуршало. Павел выпрямился. Сердце колотилось быстро, но не от страха. От ощущения, которое он давно не испытывал: сейчас должно было произойти что-то, имеющее отношение именно к нему. На вахте он взял связку ключей. Вернулся. Первые пять не вошли в скважину. Шестой вошёл, но не повернулся. Седьмой оказался от архива. Восьмой Павел видел впервые. Он был длинным, тонким, с круглой головкой и двумя симметричными зубцами. Ключ легко проткнул слой воска. Павел замер. Пломба оставалась целой. Она соединяла ручку с металлической рамой. Открыть дверь, не порвав её, было невозможно. Он вспомнил слова Аси: пломба не остановит, только докажет. Павел убрал ключ. Отошёл. Потом вернулся и внимательно осмотрел раму. Пломба была приклеена к слою старой зелёной краски. Павел достал из кармана складной нож, которым обычно вскрывал коробки с лампочками, и осторожно поддел краску целиком. Полоска отслаивалась медленно. Бумага осталась невредимой.

— Это не нарушение, — сказал Павел вслух. — Это дефект основания.

Здание промолчало. Оно не интересовалось юридическими формулировками, потому что уже пережило несколько систем права. Через минуту пломба висела на раме вместе с кусочком краски. Внешне всё выглядело почти нормально, если не знать, куда смотреть. Павел вставил ключ. Замок повернулся. Внутри двери что-то тяжело щёлкнуло. Потом ещё раз, ниже. Старый механизм освобождал засовы один за другим, будто помещение очень долго ждало именно этого ключа и теперь решило не изображать равнодушие. Павел взялся за ручку. Дверь не поддалась. Он навалился плечом. Металл сдвинулся на несколько сантиметров, выпуская наружу запах пыли, нафталина и старого театрального грима. Павел дёрнул сильнее. Дверь открылась. За ней действительно была костюмерная. Только не та тесная комната, которая могла уместиться в недостающем метре двадцати. Помещение уходило в глубину намного дальше. Ряды вешалок тянулись до темноты. Под потолком горели круглые лампы в сетчатых плафонах. На стенах висели зеркала, мутные от времени. Между ними стояли манекены без лиц, и на каждом был надет костюм. Павел шагнул внутрь.

Пол под ногами оказался деревянным. Сухим и чистым. За дверью Дома культуры, где всё пахло сыростью, существовала комната, в которой пыль лежала аккуратнее, чем документы в администрации. На ближайшей вешалке висело серое мужское пальто. К воротнику была привязана картонная бирка. «Сергей Минаев. Хороший отец». Павел знал Сергея. Они вместе работали на заводе. Сергей дважды разводился с одной и той же женщиной, три года не разговаривал с сыном и на каждый день рождения покупал ему дорогой подарок, чтобы не тратить деньги на извинения. Рядом висело синее платье. «Марина Курбатова. Женщина, которая уехала». Павел коснулся бирки. Марина была его бывшей женой. Она никуда не уехала. После развода переселилась на соседнюю улицу, что в их городе считалось радикальной сменой жизни. Дальше — тёмный женский костюм. «Тамара Воронцова. Человек, который не испугался». Теперь Павел понял её лицо у вахты. Он шёл между рядами. Бирки покачивались в неподвижном воздухе.

Здесь были имена людей, которых он встречал в магазине, на заводе, в поликлинике, в очереди за квитанциями. Некоторые умерли. Некоторые ещё не родились, судя по датам на обороте. У одного костюма не было имени — только надпись: «Мужчина, который вовремя остановился». Костюм был покрыт тёмными пятнами, происхождение которых Павел решил не выяснять. В дальней части помещения висела детская форма. «Лена Курбатова. Дочь, которая перестала ждать». Павел остановился. Воздух показался слишком густым. Он снял бирку, перевернул. На обороте ничего не было.

— Что за дрянь, — сказал он.

Голос прозвучал тихо. Из глубины костюмерной ответил другой голос:

— Не начинай с неё.

Павел резко обернулся. Между рядами никого.

— Кто здесь?

— Ты всегда начинаешь с того, кого подвёл. Так удобнее. Можно сразу почувствовать себя виноватым и ничего не делать.

Голос был мужской. Спокойный. Знакомый. Павел двинулся на звук. Лампы зажигались впереди одна за другой. Он прошёл мимо костюма директора завода, подписанного «Человек, который ушёл вовремя», мимо свадебного платья с биркой «Ирина. Женщина, которая не простила», мимо военной формы, на которой значилось имя городского стоматолога. Последняя лампа вспыхнула у дальней стены. Там стоял высокий манекен. На нём был чёрный сценический костюм: брюки, жилет и длинный пиджак с узкими лацканами. Не эстрадный блеск и не провинциальная попытка выглядеть богато. Вещь была дорогой без необходимости сообщать об этом окружающим. На бирке ровным почерком написано: «Павел Курбатов. Известный артист». Павел долго смотрел на костюм.

— Ну конечно, — сказал голос.

Теперь он шёл из зеркала за манекеном. Павел поднял глаза. В мутном стекле отражался он сам. Только отражение стояло прямо, не сутулилось и выглядело так, будто никогда не просило людей немного подождать, пока жизнь наконец начнётся. Отражение улыбнулось. Павел — нет.

Глава 3. Известный артист

Отражение улыбнулось второй раз, уже с некоторым нетерпением. Павел поднял руку. Человек в зеркале сделал то же самое, но на долю секунды раньше. Этого хватило, чтобы Павел отступил и ударился спиной о вешалку. Костюмы качнулись, бирки зашелестели, несколько чужих несбывшихся жизней столкнулись рукавами.

— Очень убедительно, — сказал голос. — Особенно шаг назад.

— Ты кто?

— Ты знаешь.

— Не знаю.

— Тогда зачем пришёл?

Павел посмотрел на открытую дверь костюмерной. Она находилась далеко, почти в конце коридора из одежды. Снаружи виднелся кусок сцены, кирпичная пыль и красная пломба, аккуратно висевшая рядом с нарушением, которое пока ещё не было оформлено.

— Я ничего не надену.

— Конечно.

— Просто посмотрел.

— Ты сорок лет просто смотришь.

Павел подошёл к зеркалу. Поверхность была мутной, в тёмных пятнах, но лицо отражения выглядело яснее его собственного. Тот же нос, те же глубокие складки у рта, тот же подбородок, который Марина называла волевым только в первые два года брака. Разница была не в чертах. Разница заключалась в том, что отражение казалось законченным человеком. Павел же всю жизнь выглядел так, будто его собирались доработать после обеда.

— Если ты артист, — сказал Павел, — сыграй что-нибудь.

— Надень костюм.

— Без костюма не можешь?

— А ты без оправданий?

Павел выругался. Отражение кивнуло, словно услышало знакомый текст.

— Вот это уже ближе. Только дыхание слабое.

Павел взял бирку. Картон был плотный, пожелтевший по краям. Имя написано без ошибки. В муниципальных документах его фамилию однажды превратили в Курбатова, дважды в Курбанова и один раз в Курортова, из-за чего ему три месяца приходили приглашения на собрание работников санаторно-курортной отрасли. Здесь ошибаться не собирались. Он снял пиджак с манекена. Ткань оказалась тёплой. Павел почти бросил его, но удержал. Пиджак был тяжелее обычного. В подкладке что-то мягко сдвинулось, будто внутри лежали старые программки или письма. Он проверил карманы. Пусто.

— Надевай, — сказал голос.

— Заткнись.

— Я заткнулся в девяносто восьмом. Результат ты знаешь.

Павел не хотел продолжать разговор. Поэтому снял куртку. Это было решение из тех, которые человек потом объясняет тем, что уже всё равно начал. Павел любил такие решения. Они позволяли не брать на себя первую половину ответственности. В молодости он именно так женился: пришёл проводить Марину, поднялся выпить чай, опоздал на последний автобус и через пять месяцев обнаружил себя в загсе. В этой версии событий отсутствовало только то, что он сам купил кольцо. Пиджак сел идеально. Не приблизительно, не «после подгонки будет хорошо», а так, словно портной много лет следил за Павлом из вентиляционной шахты, учитывая каждую прибавленную складку и каждый килограмм, появившийся после развода. Плечи расправились сами. Рукава заканчивались ровно у косточек запястья. Жилет оказался застёгнут на манекене, но когда Павел коснулся пуговиц, те будто подались навстречу пальцам. Он посмотрел в зеркало.

В костюме стоял всё ещё он, но из биографии исчезли некоторые подробности. Ночная смена. Дешёвые ботинки. Кружка с облупленной надписью. Двадцать лет разговоров о том, что могло быть. Одежда не сделала его моложе. Она просто перестала сообщать окружающим, что на этого человека уже махнули рукой.

— Неплохо, — сказал Павел.

— Это костюм. Не твоя заслуга.

— Мог бы дать насладиться.

— Ты и так двадцать лет наслаждаешься авансом.

В глубине комнаты что-то щёлкнуло. Лампы погасли одна за другой, начиная от двери. Тьма приближалась по проходу между вешалками. Павел рванулся назад, но отражение в зеркале не двинулось.

— Куда?

— Отсюда.

— Ты же хотел сцену.

— Я ничего не хотел.

— Тогда почему до сих пор здесь?

Последняя лампа погасла. В темноте осталась только узкая полоса света под ногами. Она тянулась от костюмерной к двери, дальше — на сцену большого зала. Павел пошёл. Он не помнил, как вышел из комнаты. Только ощущение ткани на плечах и собственные шаги, которые звучали иначе: не скрип сторожа в пустом здании, а мерный ход человека, которого ждут. Занавес был закрыт. На сцене горела одна рабочая лампа. Та самая, которую он выключал перед обходом. Свет лежал белым кругом у самой рампы. Павел остановился. Из зала донёсся кашель. Потом шорох программок. Скрип кресел. Нервный смех. Чей-то приглушённый разговор. Он отдёрнул край занавеса. За ним должен был находиться тёмный зал с четырьмястами двадцатью креслами, из которых семьдесят три следовало списать ещё до появления мобильных телефонов. Вместо этого Павел увидел другое пространство. Зал уходил вверх несколькими ярусами. Балконы сияли золотом, ложи были заполнены людьми в вечерней одежде. Под потолком висела огромная люстра. Красный бархат выглядел настоящим, а не купленным по муниципальному контракту у фирмы, которая прежде поставляла обивку для ритуальных залов. Зрителей были сотни. Нет, тысячи.

Они разговаривали, смеялись, смотрели на сцену. Некоторые листали программки. Женщина в первом ряду подняла голову и встретилась с Павлом глазами.

— Он уже здесь, — сказала она соседу.

Павел отпустил занавес. Ткань закрылась. Он стоял, прижимая ладонь к груди. Сердце стучало так сильно, что могло считаться отдельным музыкальным сопровождением.

— Это невозможно, — сказал он.

— На редкость свежая мысль.

Голос раздался из-за его спины. Павел обернулся. В зеркале гримёрного столика, которого раньше на сцене не было, сидело отражение. Оно поправляло воротник рубашки.

— Что это?

— Премьера.

— Какая?

— Твоя.

— Какой спектакль?

— Тот, который ты должен был сыграть.

— Я не знаю текста.

— Ты всю жизнь его репетировал.

В глубине сцены прозвенел звонок. Один раз. Зал затих. Павел попятился.

— Нет.

— Сейчас поздно быть скромным.

— Я не готов.

— Ты никогда не был готов. Это не помешало тебе считать себя непризнанным.

Второй звонок. За кулисами возникли люди. Актёры в костюмах, рабочие сцены, помощник режиссёра с гарнитурой. Они проходили мимо Павла, здоровались, кто-то хлопнул его по плечу.

— Ну что, Павел Андреевич, добьём сегодня столицу?

— Вы кто? Молодой актёр рассмеялся.

— Всё, вошёл в образ. Не трогайте его. Помощница режиссёра подбежала с маленькой бутылкой воды.

— Пять минут. Где вы были?

— В костюмерной.

— Разумеется. Там вас и искали. Первый выход через левую кулису. После реплики Ольги Николаевны пауза, не затягивайте, вчера провисло.

— Какая реплика? Она посмотрела на Павла.

— Очень смешно.

— Я серьёзно.

— Тогда ещё смешнее. Пять минут.

Она убежала. Третий звонок прозвенел раньше, чем Павел успел решить, куда бежать. Свет на сцене погас. Занавес открылся. Декорация изображала кухню в старой квартире. Стол, два стула, окно, холодильник с магнитами. В углу стоял телевизор. Всё было настолько обыкновенным, что Павел почувствовал себя обманутым. Для премьеры его несбывшейся жизни могли хотя бы поставить дворец, тюрьму или корабль. Вместо этого ему предложили кухню, похожую на квартиру матери, только с хорошим светом. На сцене сидела пожилая актриса. Она смотрела в окно.

— Ты всё-таки приехал, — сказала она.

Павел стоял за кулисой. Помощница режиссёра толкнула его в спину. Он вышел. Зал встретил его тишиной. Не пустотой — вниманием. Это была особая тишина, в которой тысяча людей временно согласилась не кашлять ради одного человека. Павел почувствовал её всем телом. Актриса повернулась к нему.

— Я уже не ждала.

Павел открыл рот. Текст пришёл сам.

— Ты никогда не ждала. Ты сидела у окна и делала вид, что это ожидание.

Голос прозвучал глубоким, спокойным, без привычной хрипоты. Зрители замерли. Актриса усмехнулась.

— А ты всю жизнь делал вид, что уехал. Следующая реплика уже была внутри Павла. Он не вспоминал её. Она существовала в теле: в дыхании, в положении рук, в шаге к столу.

— Я уехал.

— Нет. Ты просто долго отсутствовал.

Они играли. Павел не понимал, о чём пьеса, но знал каждое слово. История касалась сына, который стал знаменитым, вернулся к старой матери и обнаружил, что все его достижения не дают ему права переписать прошлое. Сюжет показался Павлу немного прямолинейным, однако публика принимала его всерьёз, а публика в таких залах обычно имела высшее образование и шарфы, которые невозможно купить в обычном магазине. С каждой репликой Павел чувствовал, как тело вспоминает то, чего никогда не делало. Поворот головы. Пауза. Способ не смотреть на партнёра, когда это важнее прямого взгляда. Он не изображал героя. Он был им и одновременно наблюдал со стороны, как хорошо у него получается. В конце сцены актриса сказала:

— Ты хотел, чтобы я гордилась тобой?

— Да.

— А я хотела, чтобы ты иногда звонил.

В зале кто-то тихо вздохнул. Павел сделал паузу. Он знал следующую реплику. Простую, сильную, правильную. Что-то о цене мечты и расстоянии между близкими. Реплика уже поднималась к горлу. Но вместо неё Павел неожиданно увидел сообщение дочери. «Пап, ты в субботу точно придёшь?» На секунду кухня исчезла. Перед ним был телефон на вахте, погасший экран и два неотправленных ответа.

— Я… — сказал Павел.

Актриса ждала. Публика ждала.

— Я всё время думал, что позвоню, когда мне будет что рассказать.

Этой фразы в пьесе не было. Павел почувствовал это сразу. Как музыкант чувствует неправильную ноту, даже если никто больше не заметил. Актриса чуть прищурилась.

— И теперь есть?

— Теперь поздно звонить. Она выдержала паузу.

— Поздно — это тоже история, Павел. Просто самая дешёвая.

В зале стало совсем тихо. Павел не знал, была ли её реплика написана заранее или появилась вслед за его ошибкой. Но дальше текст снова повёл его. Сцена закончилась. Свет погас. Раздались аплодисменты. Первые хлопки были осторожными. Потом зал поднялся. Павел стоял в темноте, а шум накрывал его со всех сторон. Люди аплодировали не зданию, не юбилею завода, не детскому ансамблю, который надо было поддержать. Ему. Только ему. Занавес закрылся, затем снова открылся. Актёры вышли на поклон. Павел оказался в центре. Пожилая актриса взяла его за руку. Кто-то подал цветы. В первом ряду плакала женщина. Мужчина рядом с ней выкрикивал «Браво!», причём выглядел достаточно обеспеченным, чтобы его мнение что-то значило. Павел кланялся. Он ждал этого момента тридцать лет и сразу понял, что недооценивал его. Аплодисменты не просто радовали. Они объясняли всё. Завод, развод, ночные смены, дешёвую квартиру, обиду, с которой он просыпался, — всё можно было считать временной ошибкой, потому что настоящий Павел наконец вышел на сцену. Занавес закрылся ещё раз.

Актёры начали расходиться. Кто-то поздравлял Павла, кто-то просил его задержаться для фотографий. Помощница режиссёра сообщила, что в фойе ждут журналисты.

— Как вы это сделали в финале? — спросила она. — Новый текст?

— Я не знаю.

— Оставьте. Это было лучше.

Павел хотел спросить, где находится его гримёрная, но знал дорогу. Коридор за сценой выглядел новым и дорогим, однако повороты совпадали с Домом культуры. Только вместо облупленных дверей стояли дубовые, вместо линолеума — мягкое покрытие, а на стенах висели фотографии спектаклей. На каждой был Павел. Молодой. Зрелый. В форме офицера. В костюме короля. В майке и с разбитым лицом. Рядом с известными артистами, чьи имена знала даже Марина, хотя она считала театр способом неудобно сидеть за большие деньги. На одной фотографии Павел стоял на красной дорожке. Подпись: «Лауреат Государственной премии Павел Курбатов с супругой». Рядом с ним была незнакомая женщина. Павел остановился. На следующем снимке он получал награду. На третьем смеялся за столом в окружении людей, которых видел по телевизору. На четвёртом выходил из автомобиля возле огромного дома. Ни Марины, ни дочери, ни матери на фотографиях не было. Он пошёл быстрее. В гримёрной его ждал стол с цветами. На зеркале висели записки. «Гениально». «До встречи после премьеры». «Позвони, когда освободишься». Телефон лежал рядом. На экране — десятки сообщений. Ни одного от Лены.

Павел открыл контакты. Имя дочери отсутствовало. Он набрал её номер по памяти. «Номер не существует».

— Что за ерунда?

В зеркале появилось отражение. Теперь оно было в обычной одежде Павла: дешёвый свитер, тёмные брюки, старые ботинки. Оно сидело на стуле и смотрело на него с выражением человека, которому досталась худшая часть обмена.

— Она здесь не родилась, — сказало отражение.

— Почему?

— Потому что ты уехал.

— А Марина?

— Вышла замуж за другого.

— За кого?

— Какая разница? За человека, который был рядом. Павел опустил телефон.

— Мать?

— Умерла.

— Когда?

— Раньше, чем в твоей жизни.

— Я приезжал? Отражение не ответило.

— Я спросил: я приезжал?

— У тебя была премьера. Павел смахнул со стола букет. Ваза упала, вода разлилась по полу. Цветы рассыпались.

— Это не моя жизнь.

— Твоя.

— Нет.

— Ты же хотел уехать.

— Я хотел стать артистом.

— Стал.

— А всё остальное?

— Всё остальное мешало.

Отражение произнесло это без злости, почти сочувственно. В этом и заключалась особая мерзость. Павел схватил пиджак за лацканы, пытаясь снять. Пуговицы не расстёгивались.

— Выпусти меня.

— Я тебя не держу.

— Как вернуться?

— Закончить представление.

— Оно закончилось.

— Нет.

За дверью гримёрной продолжались аплодисменты. Они становились громче, хотя зрители давно должны были уйти. Отражение встало.

— Ты вышел на поклон только один раз.

— И что?

— Они хотят ещё. Занавес, которого в гримёрной быть не могло, появился за спиной Павла. Красная ткань закрывала всю стену. Из-за неё лился свет.

— Иди, — сказало отражение.

— Не пойду.

— Тогда останешься здесь.

— Навсегда?

— Ты всё любишь превращать в навсегда. Так решения кажутся серьёзнее.

Аплодисменты усилились. Павел подошёл к занавесу. Коснулся ткани. Она была тяжёлой и тёплой, как дверь в котельную.

— Если выйду, вернусь?

— Возможно.

— Что значит «возможно»?

— То же, что твоё «постараюсь».

Павел раздвинул занавес. С другой стороны находилась сцена Дома культуры. Настоящая. Пыльная. С кирпичами у двери костюмерной, сломанным троном и декорацией берёзовой рощи. В зале горела одна лампа. На первом ряду сидела Ася. Она держала в руках синюю папку и смотрела на Павла.

— Вы что делаете? — спросила она.

Аплодисменты не прекратились. Павел стоял у рампы, всё ещё в костюме. За Асей тянулись пустые ряды красных кресел.

— Вы слышите? — спросил он.

— Что?

Он посмотрел в зал. Шум был оглушительным. Тысячи людей хлопали, кричали, звали его имя. Но кресла оставались пустыми.

— Аплодисменты. Ася медленно поднялась.

— Я слышу, как вы разговариваете сами с собой.

— Не это.

Павел шагнул вперёд. Занавес за его спиной дрогнул. На мгновение в щели показался тот огромный зал — балконы, свет, стоящие зрители. Затем ткань закрылась. Ася увидела что-то. Павел понял по её лицу. Она не испугалась, но её пальцы сильнее сжали папку.

— Вы открыли костюмерную.

— Я только…

— Пломба цела.

— Значит, не открывал.

— Павел Андреевич, я сейчас не в настроении разбирать вашу личную правовую систему. Она поднялась на сцену.

— Снимите костюм.

— Сейчас.

Павел взялся за пуговицы. Они легко расстегнулись. Как только он снял пиджак, аплодисменты оборвались. Не стихли постепенно. Исчезли. Тишина ударила сильнее шума. Павел пошатнулся. Ася подхватила его под локоть.

— Сядьте.

— Я нормально.

— Вы разговаривали с занавесом.

— Он первый начал.

— Сядьте.

Она усадила его на край сцены. Павел посмотрел на свои руки. Они дрожали. На пальцах блестели мелкие золотые частички, будто пыль с дорогих декораций. Ася заметила их тоже.

— Что там было?

— Костюмы.

— Я вижу.

— Нет. Там… люди. Имена. Роли.

— Чьи?

— Всех.

— Это не ответ.

— Мой костюм. На нём написано: «Известный артист».

Ася посмотрела на пиджак, лежавший рядом. Бирка исчезла.

— Где надпись? Павел перевернул воротник. Ничего. Только тёмная подкладка и маленький знак химчистки.

— Была.

— Конечно.

— Не смотрите так.

— Как?

— Будто я напился.

— Вы напились?

— Нет.

— Тогда я смотрю оптимистичнее, чем могла бы.

Она подошла к двери костюмерной. Красная пломба действительно висела на месте, приклеенная к полоске отслоившейся краски. Ася наклонилась.

— Вы сняли её вместе с краской.

— Она сама отстала.

— И ключ сам повернулся?

— Примерно.

— Закрывайте.

— Сначала посмотрите.

— Нет.

— Вы обязаны обследовать помещение.

— Утром. С комиссией.

— Утром там может ничего не быть.

— Тогда сегодняшний вечер окажется ещё глупее. Павел поднялся и взял костюм.

— Я был на сцене.

— Вы и сейчас на сцене.

— В другом театре. Огромном. Я играл премьеру.

— Что играли?

Павел открыл рот. Название спектакля он не знал.

— Неважно.

— Обычно название важно.

— Я знал текст.

— Какой? Он попытался вспомнить первую реплику. Пусто. Осталось только ощущение кухни, пожилой актрисы и фраза о звонке.

— Я был хорош. Ася посмотрела на него.

— В этом я не сомневаюсь.

— Издеваетесь?

— Пока нет. Просто самые плохие решения люди принимают именно после того, как однажды оказались хороши в чём-то.

Павел хотел ответить, но из костюмерной донёсся скрип. Они оба обернулись. В дальней темноте что-то двигалось между вешалками.

— Там кто-то есть, — сказал Павел. Ася взяла с пола обломок деревянной рейки.

— Фонарик.

— Вы же не хотели заходить.

— Я не хотела заходить одна.

— А со мной безопаснее?

— Нет. Но в отчёте будет свидетель.

Павел включил фонарь на телефоне. Они подошли к двери. Свет выхватил ближайшие костюмы. Серое пальто Сергея. Синее платье Марины. Тёмный костюм Тамары. Бирки снова висели на местах. Ася прочитала первую.

— «Хороший отец».

— Я говорил. Она перевела свет на следующую.

— Марина Курбатова — ваша жена?

— Бывшая.

— «Женщина, которая уехала».

— Она живёт на Садовой.

— Далеко уехала.

— Для нашего города почти эмиграция.

Ася прошла внутрь на шаг. Потом ещё на один. Размер комнаты стал очевиден. Она посмотрела назад, на сцену, затем вперёд, в уходящие ряды.

— Этого помещения не может быть.

— Наконец-то мы договорились.

— Оно не помещается в здании.

— Возможно, пристройка.

— За стеной улица.

— Подземный этаж.

— Мы на втором.

— Тогда сложнее.

Ася пошла дальше. Павел держался рядом, хотя хотел остаться у двери. После спектакля костюмерная изменилась. Лампы горели слабее. Манекены словно повернули головы в сторону прохода. Павел понимал, что у них нет лиц и шей, но человеческий мозг способен найти осуждение даже в вешалке, если совесть работает без выходных. Они дошли до места, где висел его костюм. Манекен был пуст. На шее болталась бирка. «Павел Курбатов. Известный артист». Ася прочитала. Потом посмотрела на пиджак в руках Павла.

— Значит, вы всё-таки не придумали.

— Какая трогательная поддержка.

Она взяла бирку, перевернула. На обороте появилась надпись, которой раньше не было. «Первое представление окончено». Ниже стояла дата. Сегодняшняя. А ещё ниже — одна короткая строчка: «До следующего выхода осталось: 23 часа 41 минута». Цифры уменьшились. Стало 23 часа 40 минут. Павел почувствовал, как ткань пиджака в его руках едва заметно шевельнулась. Ася отпустила бирку.

— Закрываем дверь.

— Согласен.

Они повернулись одновременно. Дверь костюмерной находилась не там, где должна была быть. Проход за их спинами уходил в темноту ещё на несколько десятков метров. В самом конце виднелся прямоугольник сцены, но слишком маленький и далёкий, словно помещение вытянулось, пока они читали бирку.

— Мы прошли столько? — спросил Павел.

— Нет.

— Хорошо.

— Что хорошего?

— Не только я сошёл с ума. Ася вытащила телефон. Связи не было. На экране время показывало 00:00.

— Сейчас одиннадцать сорок семь, — сказала она.

— Видимо, здесь другой тариф.

Сзади раздался тихий смех. Не мужской и не женский. Несколько голосов сразу. Павел медленно обернулся. Манекен перед ним больше не был пуст. На нём сидел чёрный пиджак. Тот самый, который секунду назад Павел держал в руках. Он посмотрел на свои ладони. Пусто. Манекен поднял голову. Лица всё ещё не было, но из-под воротника прозвучал знакомый голос Павла:

— В следующий раз зал будет полнее.

Глава 4. Голос из гримёрной

Манекен повторил фразу тем же голосом Павла, только без его обычной привычки заранее извиняться за сказанное:

— В следующий раз зал будет полнее.

Ася попятилась и наступила на подол синего платья Марины. Платье качнулось, будто хозяйка собиралась повернуться и высказать всё, что накопилось за двенадцать лет брака и шесть лет после него.

— Это вы говорите? — спросила Ася.

— Я молчу.

— Рот откройте.

— Зачем?

— Хочу убедиться, что вы умеете.

Павел открыл рот. Манекен тоже открыл бы, если бы у него был рот. Вместо этого у него едва заметно шевельнулся воротник.

— Закрой, — сказал он. Ася подняла деревянную рейку.

— Ещё одно слово, и я проверю, насколько муниципальное имущество устойчиво к удару.

Манекен повернул голову к ней. Деревянный шар на месте лица был гладким, но Павел отчётливо почувствовал насмешку. Иногда для насмешки не требовались глаза. Геннадий Борисович, например, успешно обходился без них на общественных слушаниях.

— Вы ему угрожаете? — спросил Павел.

— Я угрожаю вашему пиджаку.

— Он на мне хорошо сидел.

— Это первая вещь, которая вас сейчас волнует?

— Нет. Но первая, о которой можно говорить без диагноза. Ася не сводила взгляда с манекена.

— Где дверь?

— Там была.

Павел указал в темноту. Прямоугольник сцены едва светился далеко впереди. Между ними и выходом тянулись ряды одежды, которых несколько минут назад было меньше. Костюмерная росла без разрешения на реконструкцию, что делало её самым успешным зданием в городе. Ася достала лазерную рулетку.

— Сейчас?

— Семнадцать метров.

Они прошли десять шагов. Она измерила снова.

— Семнадцать метров.

— Сломалась. Ася направила луч на Павла.

— Один метр восемьдесят два.

— Я метр восемьдесят.

— Это обувь.

— Тогда работает. Они прошли ещё дальше. Дверь не приблизилась.

— Семнадцать метров, — сказала Ася.

— Хорошее помещение. Стабильное.

— Вы можете хотя бы минуту не шутить?

— Могу. Но тогда начну кричать.

Ася сняла с плеча папку и бросила её в сторону выхода. Папка пролетела несколько метров, упала на пол и скользнула прямо к двери. Теперь она лежала у порога — близко, отчётливо, на расстоянии не больше пяти шагов. Павел моргнул. Дверь снова оказалась далеко.

— Это зрение, — сказала Ася.

— У нас общее?

— Не зрение. Ошибка восприятия.

— Ошибка восприятия занимает половину моей жизни. Я умею её узнавать.

Ася посмотрела на ряды костюмов. Бирки тихо покачивались, хотя воздуха здесь не было. Павел уже успел прочитать несколько новых: «Лариса. Женщина, которая не позвонила участковому», «Олег. Начальник, который не подписал», «Виктор. Человек, который вышел из машины». У каждого имени имелась собственная катастрофа, аккуратно сжатая до одного предложения.

— Не читайте, — сказала Ася.

— Что?

— Надписи.

— Почему?

— Пока мы шли, вы постоянно на них смотрели.

— Я любознательный.

— Нет. Вы выбираете, о ком потом будете сплетничать.

Она выключила его фонарь. Темнота сомкнулась сразу. Павел услышал, как вокруг зашуршала ткань. Не один костюм — десятки. Рукава касались друг друга, вешалки двигались по перекладинам, пуговицы щёлкали, как зубы людей, которых вывели зимой на торжественное открытие фонтана.

— Очень хороший план, — сказал Павел. — Теперь мы не видим даже то, что нас убьёт.

— Возьмитесь за мою куртку.

— Я могу за руку.

— Не можете.

— В техническом смысле могу.

— В техническом смысле я вас сейчас брошу.

Павел ухватился за край её рукава. Ася пошла вперёд. Она не включала фонарь, не измеряла расстояние и не читала бирки. Просто двигалась туда, где, по её памяти, находилась сцена. Через несколько шагов Павел услышал хруст кирпичной крошки под ботинком. Потом запахло сыростью, пылью и старой электропроводкой. Запах Дома культуры оказался настолько привычным, что Павел впервые в жизни был ему рад.

— Стойте, — сказала Ася.

Она включила телефон. Дверь была перед ними. Папка лежала у порога. Пломба висела на полоске зелёной краски. За спиной тянулась обычная костюмерная глубиной метров в восемь. Последний ряд растворялся в темноте, но никакого бесконечного коридора уже не было. Манекен стоял у дальней стены. Чёрного пиджака на нём не было. Павел посмотрел на себя. Пиджак снова находился в его руках.

— Я не брал, — сказал он.

— Замечательно. Закрывайте.

Они вышли. Павел повернул ключ. Дверь с трудом встала на место, будто помещение не хотело отдавать несколько сантиметров чужого мира. Ася приклеила краску обратно и прижала пломбу.

— Это не продержится до утра, — сказал Павел.

— До утра здесь не продержится даже ваше объяснение.

Она проверила телефон. Было одиннадцать пятьдесят две.

— Мы находились там минут пять, — сказала она.

— Я успел сыграть спектакль, получить цветы, прожить успешную жизнь и разочароваться в ней.

— У вас высокая производительность.

— А вы успели признать, что помещение не помещается.

— Об этом завтра.

— Завтра вы приведёте комиссию?

— Приведу инженера, электрика и человека, который отвечает за архивные планы.

— Геннадия Борисовича?

— Я сказала — человека, который отвечает.

Они спустились со сцены. В зале было холодно, но воздух казался лёгким. Павел сел в первое кресло. В руках лежал пиджак. Обычный чёрный пиджак, немного старомодный, без бирки и чудес. Только ткань оставалась тёплой. Ася стояла у прохода и смотрела на него.

— Вы его снова наденете.

— Нет.

— Наденете.

— Почему вы так решили?

— Потому что один раз уже надели после прямого запрета. Теперь у вас есть опыт и причина считать себя специалистом.

— Я не самоубийца.

— Это не мешает людям принимать решения. Павел положил пиджак рядом.

— Там был другой я.

— Знаменитый?

— Да.

— Счастливый? Павел вспомнил незнакомую жену на фотографии, отсутствующий номер дочери и пустой список контактов.

— Занятый.

— Это не ответ.

— Для известных людей обычно ответ. Ася села через кресло от него.

— Что происходило на сцене?

Павел рассказал. Не всё. Он пропустил сообщение Лены, фразу о дешёвой истории и момент, когда аплодисменты объяснили ему всю жизнь. Некоторые переживания человек охотно сообщает окружающим, если они выставляют его глубоким. Другие оставляет при себе, потому что они выставляют его идиотом. Он рассказал о театре, публике, премьере, фотографиях и отражении.

— Оно разговаривало вашим голосом? — спросила Ася.

— Моим, только лучше поставленным.

— Говорило то, что вы думаете?

— Скорее то, чего я стараюсь не думать.

— Удобно.

— Ничего удобного.

— Можно сэкономить на психологе.

— В этом городе психолог — это женщина из отдела кадров, которая спрашивает, почему ты снова опоздал. Ася взяла пиджак двумя пальцами, как вещественное доказательство, способное оставить пятна.

— Унесу. Павел сразу потянулся к нему.

— Куда?

— В служебный сейф.

— В сейфе коньяк.

— Переложим.

— Это чрезвычайный запас.

— Павел Андреевич, у нас помещение больше здания, костюм переносит людей в чужие жизни, а манекен разговаривает вашим голосом. Я считаю, чрезвычайная ситуация состоялась.

Он не отдал пиджак. Ася ждала.

— Это муниципальное имущество, — сказал Павел.

— Тем более.

— Я материально ответственное лицо.

— Пять минут назад вы сняли пломбу ножом.

— Дефект основания.

— Отдайте.

Павел протянул пиджак. Руки разжались неохотно. Ткань будто цеплялась за пальцы. Ася свернула его, положила в папку и встала.

— До утра никому не звоните. Никому не рассказывайте. Дверь не открывайте. На сцену не выходите.

— А дышать?

— Можете. Но без инициативы. Она направилась к выходу.

— Ася. Женщина обернулась.

— Почему вы вернулись ночью?

— За папкой.

— Вы всегда ради документов рискуете жизнью?

— Ради документов люди обычно рискуют чужой.

Она ушла. Павел остался в зале. Несколько минут он сидел в темноте, слушая обычные звуки здания: трубы, ветер, щелчки старого дерева. Аплодисментов не было. Именно поэтому он начал по ним скучать. К восьми утра новость о секретной костюмерной дошла до областного сайта. Заголовок сообщал: «В промышленном городе обнаружено помещение с возможными предметами исторической ценности». Под историческими ценностями журналист понимал всё, что могло увеличить количество переходов по ссылке. К девяти на площади перед Домом культуры стояли два репортёра, местный краевед, женщина с металлоискателем и мужчина, уверявший, что в здании спрятана библиотека Ивана Грозного. Он привёз с собой складную лопату и двоюродного брата. Геннадий Борисович приехал в девять пятнадцать и первым делом приказал Павлу никого не впускать.

— Я сторож. Это моя работа.

— Сегодня делайте её особенно.

— Сколько доплата?

— Павел, речь идёт о репутации города.

— Тогда тариф двойной.

Геннадий Борисович проигнорировал это, потому что чиновники считали молчание формой отказа, не требующей оформления. В десять началось экстренное совещание. Его провели в малом зале, где на стене висел портрет основателя заводского хора, похожего на человека, который ещё при жизни пожалел о своём вкладе. За длинным столом разместились Геннадий Борисович, Ася, Дронов, директор Дома культуры Ирина Викторовна, начальник отдела культуры, юрист администрации и Тамара Игнатьевна, которую никто не приглашал, но она пришла с хором и заняла положение, исключавшее возможность удаления. Павлу поставили стул у двери. Формально он присутствовал как материально ответственное лицо. Фактически — как человек, которого удобно обвинить, если выяснится, что помещение уже ограбили. Пиджак лежал в сейфе кабинета директора. Ася заперла его лично. Павел чувствовал это через две стены и коридор. Не мистически. Просто постоянно думал, где он находится.

— Начнём с главного, — сказал Геннадий Борисович. — Никакой сенсации нет.

— А мы уже начали? — спросила Тамара.

— Тамара Игнатьевна, прошу не перебивать.

— Я уточняю. Обычно вы говорите, что никакой сенсации нет, после чего кто-нибудь садится.

Юрист опустил глаза в бумаги. Геннадий Борисович продолжил:

— Обнаружено техническое помещение, отсутствующее на актуальном плане. Сегодня проводится обследование. До получения результатов мы не распространяем непроверенную информацию.

— А проверенную? — спросил Дронов.

— Тоже.

— Тогда зачем разделили?

Ирина Викторовна нервно поправляла бусы. Она руководила Домом культуры одиннадцать лет и считала, что главное качество директора — выглядеть так, будто любое происшествие было частью программы.

— Я не понимаю, почему о комнате никто не знал, — сказала она. — Все помещения числятся на балансе.

— Не числятся, — ответила Ася.

— Значит, раньше числились.

— Тоже нет.

— Но здание не могло само создать помещение.

Павел кашлянул. Ася посмотрела на него.

— Даже не начинайте.

— Я молчу.

— Уже слышно. Дронов раскрыл папку с договором.

— Меня интересует один вопрос. Снос двадцать восьмого остаётся?

— Разумеется, — сказал Геннадий Борисович.

— На каком основании?

— Решение принято.

— Решение принимали без помещения.

— Помещение не меняет сущности объекта.

— Оно меняет объём отходов.

— Вы пытаетесь пересмотреть смету?

— Я пытаюсь не ломать бесплатно то, что администрация забыла посчитать.

— Ничего мы не забыли.

— Вы забыли комнату. Начальник отдела культуры подняла руку, хотя никто не проводил голосование.

— Может, костюмерная имеет историческое значение. В таком случае можно включить её в прощальную экспозицию.

— Перед сносом? — спросила Ася.

— Именно. Это позволит подчеркнуть преемственность.

— Чего с чем? Начальник отдела культуры задумалась.

— Эпох.

— Мы сносим первую эпоху, чтобы положить плитку второй?

— Вы утрируете.

— Плитка уже закуплена. Геннадий Борисович постучал ручкой по столу.

— Давайте конструктивно. Ася Сергеевна, предварительный вывод.

— Помещение требует полного обследования. Его размеры не соответствуют геометрии здания. Внутреннее электроснабжение функционирует независимо от отключённых сетей. Архивные планы отсутствуют. Дверь была замурована ориентировочно в конце восьмидесятых или начале девяностых.

Тамара Игнатьевна уронила на пол сумку. Все посмотрели на неё.

— Ремешок скользкий, — сказала она.

— Вы что-то знаете? — спросила Ася.

— Я знаю, что сумки сейчас делают плохо.

— Вы работали здесь в тот период.

— Многие работали. Некоторые до сих пор делают вид. Геннадий Борисович нахмурился.

— Что значит «размеры не соответствуют геометрии»?

— Внутри больше места, чем снаружи.

В зале стало тихо. Дронов первым нарушил молчание:

— В смысле, по площади?

— В прямом.

— Так не бывает.

— Благодарю за экспертизу. Ирина Викторовна прижала ладонь к бусам.

— Может, там зеркало?

— Длина помещения не отражается в зеркале.

— Я имею в виду оптический эффект.

— У помещения есть пол.

— Пол тоже можно отразить.

— Ирина Викторовна, — сказал Дронов, — молчите. Вы сейчас удорожаете обследование. Геннадий Борисович повернулся к Павлу.

— Вы входили?

— Кто сказал?

— Ася Сергеевна. Павел посмотрел на неё.

— Мы договаривались никому не рассказывать.

— Мы договаривались, что вы никому не рассказываете. Я составляю отчёт.

— Очень равноправно.

— Павел, отвечайте, — сказал Геннадий Борисович.

— Входил.

— С разрешения?

— Дверь была замурована. У кого просить?

— У администрации.

— Чтобы войти в помещение, которого, по вашим документам, нет? Юрист поднял голову. В его лице появилось профессиональное страдание человека, который увидел вопрос без безопасного ответа.

— Факт отсутствия помещения в реестре не означает отсутствия режима доступа, — произнёс он. Павел повернулся к нему.

— Повторите медленнее. Я хочу запомнить, как звучит сумасшествие на зарплате.

Тамара фыркнула. Дронов улыбнулся. Даже Ирина Викторовна перестала трогать бусы. Геннадий Борисович покраснел.

— Павел, вы забываетесь.

И тут Павел услышал голос. Он шёл не из зеркала и не из костюмерной. Просто возник рядом с левым ухом — спокойный, уверенный, чуть насмешливый. «Скажи, что они хотят снести здание до обследования, потому что уже пообещали подрядчику металл». Павел замер. Дронов перестал улыбаться.

— Что? — спросил Геннадий Борисович.

— Ничего.

«Скажи». Павел посмотрел на Асю. Она внимательно наблюдала за ним.

— Вы хотите снести здание до обследования, — сказал Павел, — потому что уже поделили металл? Дронов выпрямился.

— Ты аккуратнее.

Геннадий Борисович раскрыл рот. Голос продолжил: «Не обвиняй. Спрашивай. Люди лучше всего выдают себя, когда думают, что объясняют».

— Я просто уточняю, — сказал Павел. — Цветной металл из здания кому принадлежит после сноса? Городу или подрядчику?

Юрист быстро перелистнул договор. Дронов посмотрел на него.

— Что ты там ищешь?

— Приложение по утилизации.

— Не надо ничего искать.

— Почему? — спросил Павел.

Голос одобрительно промолчал. Начальник отдела культуры наклонилась к документам.

— Там есть цветной металл?

— В старых кабелях, щитах, сценическом оборудовании, — сказала Ася. — Может быть.

— И сколько?

— Нужно считать.

— Считать не нужно, — сказал Дронов. — Всё идёт в зачёт стоимости работ. Юрист нашёл страницу.

— Не всё. Теперь на Дронова смотрели все.

— Это технический вопрос, — сказал он.

— Только что стал культурным, — заметила Тамара. Геннадий Борисович поднял обе руки.

— Прекратите. Мы обсуждаем помещение.

«Теперь про сроки», — сказал голос. Павел почувствовал странное удовольствие. Не от содержания фраз, а от того, как легко они приходили. Обычно мысль у него появлялась уже после разговора, дома, когда никто не мог оценить её точность. Сейчас нужные слова стояли в очереди.

— Помещение нельзя обследовать за один день, — сказал он. — Значит, снос двадцать восьмого незаконен.

— Вы юрист? — спросил Геннадий Борисович.

— Нет. Поэтому говорю понятно.

— Решение о переносе может принять только комиссия.

— Так создайте комиссию.

— Комиссия уже существует.

— Тогда почему она ничего не решает? Геннадий Борисович посмотрел на собравшихся. На лицах читалось то редкое муниципальное выражение, при котором каждый человек надеялся оказаться не тем, кто возглавит новый орган.

— Мы не можем переносить работы на основании домыслов, — сказал он.

— А снести можем?

— На основании утверждённого плана.

— В котором нет комнаты. Начальник отдела культуры подняла руку снова.

— Я предлагаю приостановить подготовительные работы на сорок восемь часов. Дронов повернулся к ней всем телом.

— Вы что предлагаете?

— До получения предварительного заключения.

— У меня техника.

— Техника подождёт.

— Техника не ждёт. Она арендуется.

— Тогда арендуйте терпение.

Тамара посмотрела на женщину с неожиданным уважением. Через двадцать минут совещание закончилось решением временно приостановить демонтаж конструкций в задней части сцены. Геннадий Борисович назвал это «локальной технической паузой», потому что слово «перенос» плохо выглядело в презентации. Дронов вышел, пообещав, что кто-то оплатит каждый час простоя. Юрист унёс договор. Начальник отдела культуры уже звонила в областной музей и осторожно произносила выражение «потенциально уникальный объект». Павел остался у двери малого зала. Люди проходили мимо него и смотрели иначе. Не как на сторожа. Как на человека, который сумел остановить подрядчика и заставить юриста читать собственный договор. Тамара задержалась.

— Красиво говорил.

— Иногда умею.

— Нет. Иногда долго. Она приблизилась.

— Кто подсказывал? Павел посмотрел ей в глаза.

— О чём вы?

— Вчера ты говорил как Павел. Сегодня — как человек, который заранее знает, где у другого болит.

— Может, вырос.

— За ночь?

— Интенсивный курс. Тамара посмотрела в сторону кабинета директора, где в сейфе лежал пиджак.

— Не надевай второй раз.

— Я не собираюсь.

— Ты уже слышишь его?

Павел молчал. Тамара кивнула, словно получила ответ.

— Тогда первый выход не закончился. Она пошла к двери.

— Тамара Игнатьевна.

— Что?

— Что будет после второго? Женщина остановилась, но не обернулась.

— У первого появляется голос. У второго — руки.

Она вышла. В коридоре появилась Марина. Бывшая жена шла быстро, держа телефон перед собой, будто собиралась предъявить его как ордер. На ней было синее пальто, почти того же оттенка, что платье в костюмерной. Павел сразу вспомнил бирку: «Женщина, которая уехала».

— Наконец-то, — сказала она. — Ты почему не отвечаешь?

— Работал.

— Ты сидишь у двери.

— Контролирую выход решений.

— Лена написала тебе вчера.

— Я видел.

— И?

— Собирался ответить.

— Ответы, которые ты собираешься дать, уже можно издать отдельной книгой.

Голос у левого уха сказал: «Не оправдывайся». Павел сжал зубы.

— В субботу приду. Марина остановилась.

— Точно?

— Точно.

— У вас репетиция.

— Значит, перенесут.

— Кто?

— Я. Марина посмотрела на него так, как смотрят на знакомый автомат с напитками, который неожиданно выдал деньги обратно.

— Что с тобой?

— Ничего.

— Ты говоришь нормальными предложениями.

— Бывает.

— Редко. Она убрала телефон в сумку.

— Лена не просила подарка. Не покупай ей ничего вместо прихода.

— Я понял.

— И не начинай рассказывать, как тебе тяжело.

— Не начну.

Марина внимательно изучала его лицо. Павел почувствовал голос рядом, но тот молчал. Он ждал. Это было хуже подсказок.

— У тебя кто-то появился? — спросила Марина. Павел рассмеялся.

— Почему сразу кто-то?

— Потому что самостоятельно мужчины меняются только перед инфарктом.

— Я здоров.

— Тогда соболезную женщине.

Она повернулась и пошла к выходу. Павел хотел окликнуть её, сказать что-нибудь удачное, оставить после себя правильное впечатление. Голос подсказал: «Скажи, что она хорошо выглядит». Павел открыл рот.

— Марина. Она обернулась.

— Ты хорошо выглядишь. Бывшая жена прищурилась.

— Что тебе нужно?

— Ничего.

— Тогда это подозрительнее.

Она ушла. Павел стоял в коридоре и чувствовал себя победителем соревнования, на которое никто, кроме него, не заявлялся.

— Неплохо, — сказал голос.

— Отстань. Проходившая мимо уборщица посмотрела на него.

— Я не к вам.

— А я и не надеялась.

Павел спустился в гримёрную. Ему требовалось зеркало. Не потому, что он хотел увидеть отражение. Он просто хотел убедиться, что не хотел его видеть. В комнате пахло пудрой, пылью и дешёвым освежителем «Морской бриз», который директор закупила для всех помещений, включая подвал. На столе стояло круглое зеркало с лампочками. Павел сел перед ним. Лицо было его. Уставшее, небритое, с красными глазами. Никакого знаменитого артиста.

— Ты здесь? — спросил он. Отражение шевельнуло губами одновременно с ним.

— Глупость.

Павел встал. Отражение осталось сидеть. Он замер. Человек в зеркале выпрямил плечи, провёл ладонью по волосам и посмотрел на Павла с лёгким презрением. На нём был чёрный пиджак. Тот самый, который лежал в запертом сейфе двумя этажами выше.

— Ты обещал прийти к дочери, — сказал двойник.

— Приду.

— А если нет?

— Приду.

— Хорошо.

Отражение улыбнулось. Павел тоже улыбнулся, чтобы проверить. Он перестал. Отражение продолжало.

Глава 5. Тамара знает правила

Отражение продолжало улыбаться, пока Павел не ударил по выключателю. Лампочки вокруг зеркала погасли. Комната стала чёрной, но улыбка осталась — бледная, как след от зубов на рентгеновском снимке. Павел включил свет обратно. В зеркале сидел только он: небритый, злой и одетый в свитер, который Марина купила ему ещё до развода, возможно, в надежде, что хорошая шерсть исправит характер.

— Дешёвый трюк, — сказал Павел.

— Согласен, — ответил голос у левого уха. — Но сработал.

Павел обернулся. В гримёрной никого. Он подошёл к зеркалу, взял его обеими руками и резко повернул к стене. С обратной стороны на фанере был нарисован фломастером мужской половой орган и подписано «Гена». Искусство в Доме культуры всегда существовало в двух направлениях: официальном и более долговечном.

— Всё, — сказал Павел. — Закончили.

— Ты так же сказал после развода.

— Я с тобой не разговариваю.

— Уже разговариваешь.

В дверь постучали. Павел вздрогнул и выругался.

— Открыто!

Вошла Тамара Игнатьевна. В руках она несла эмалированный чайник и матерчатую сумку, из которой торчал батон. Человек, не знакомый с Тамарой, решил бы, что она пришла кормить Павла. Человек знакомый понимал: если Тамара приносила еду, значит, разговор предстоял настолько неприятный, что желудок следовало заранее вывести из числа пострадавших. Она закрыла дверь, проверила ручку и поставила чайник на стол.

— Где зеркало?

— На месте.

— Лицом к стене зачем?

— Надоело смотреть.

— Поздно.

Тамара развернула зеркало обратно. Павел ждал, что двойник появится немедленно, но стекло отразило только комнату, Тамару и его собственное лицо. Отражение вело себя прилично, как мелкий преступник при участковом.

— Сколько раз говорил? — спросила Тамара.

— Кто?

— Не изображай идиота. Для этого у нас директор есть. Павел сел на стул.

— Несколько фраз.

— Где?

— Сначала в костюмерной. Потом на совещании. Потом здесь.

— Ты отвечал?

— Иногда. Тамара закрыла глаза.

— Прекрасно.

— Судя по тону, нет. Она открыла сумку, достала батон, колбасу и нож с деревянной ручкой. Нож был большой и плохо подходил для бутербродов, зато хорошо — для признаний.

— Ешь.

— Не хочу.

— Тогда я съем. Мне без разницы. Она отрезала толстый кусок хлеба. Колбасу нарезала тонко, потому что прожила большую часть жизни при режимах, где экономия считалась национальным характером.

— Вы знали, — сказал Павел.

— Подозревала.

— Про костюмерную?

— Про тебя.

— Очень смешно.

— Пока нет. Тамара протянула ему бутерброд. Павел взял. В некоторых разговорах еда служила не гостеприимством, а способом занять человеку рот.

— Рассказывайте, — сказал он.

— Что именно?

— Всё.

— Люди, которые требуют рассказать им всё, обычно не способны переварить даже начало.

— Я надел костюм, сыграл в театре, которого нет, увидел жизнь, которой не было, а потом разговаривал с собственной улучшенной версией. Думаю, начало я переварил.

— Ты ничего не переварил. Ты наслаждаешься. Павел положил бутерброд на стол.

— Чем?

— Тем, что наконец случилось событие, достаточно большое для твоей биографии.

Он хотел возразить, но голос рядом с ухом сказал: «Она права».

— Заткнись. Тамара посмотрела на него.

— Это ему?

— Нет.

— Значит, ему. Она налила воду из чайника в две кружки. Вода была холодной.

— Вы забыли кипяток.

— Это не чай. Мне нужно было чем-то занять руки.

— Можно было взять пистолет.

— В этом городе пистолет достать проще, чем кипяток после десяти вечера. Тамара пододвинула кружку к Павлу.

— Вторую костюмерную открыли в восемьдесят девятом.

— Кто?

— Тот же тип людей, что и сейчас. Один любопытный, один жадный и трое, которым потом пришлось оформить произошедшее как плановое мероприятие.

— Вы были среди них?

— Я была заведующей художественной частью. В двадцать девять лет считала себя единственным взрослым человеком в здании. Это заболевание обычно проходит вместе с молодостью, но у Геннадия Борисовича затянулось.

— Он тоже знал? Тамара не ответила сразу. Поправила салфетку, хотя салфетки на столе не было.

— Он тогда отвечал за комсомольские мероприятия завода. В Доме культуры появлялся часто. Особенно если после концерта оставались артистки и алкоголь.

— Он входил в костюмерную?

— Нет. Он тогда ещё умел бояться без оформления комиссии.

— Кто вошёл? Тамара посмотрела на зеркало. Отражение Павла сидело спокойно.

— Аркадий Зимин. Главный режиссёр народного театра.

Павел помнил фамилию. В фойе висела фотография: худой мужчина в водолазке, с длинными волосами и сигаретой. Подпись сообщала, что Аркадий Зимин «внёс неоценимый вклад в культурное развитие города». Формулировка обычно означала, что вклад оценили слишком поздно или не собирались оценивать вообще.

— Он умер? — спросил Павел.

— Зависит от того, кого считать им.

Голос у уха тихо засмеялся. Павел сжал кружку.

— Объясните нормально.

— Нормально не получится. Тамара взяла нож, но не резала хлеб. Просто держала на коленях.

— Аркадий был талантливый. Не так, как у нас принято называть талантливым любого человека, который умеет говорить без бумажки. По-настоящему. Мог поставить спектакль из трёх стульев, одной простыни и людей, которых до этого брали в театр только переносить декорации. Ему предлагали работу в области. Потом в Москве. Он отказался.

— Почему?

— Боялся.

— И что говорил?

— Что не бросит театр. Что здесь его зритель. Что столица сгниёт без него чуть медленнее, чем наш город. Люди редко признают страх, если можно назвать его принципами. Павел отвёл взгляд.

— Потом нашли костюмерную, — продолжила Тамара. — За сценой ремонтировали проводку. Рабочий пробил стену. Мы вошли втроём: я, Аркадий и костюмерша Зоя. Комната была меньше. Или нам так показалось. На костюме Аркадия написали: «Режиссёр, которого услышали».

— И он надел?

— В ту же ночь.

— Что увидел?

— Не рассказывал. Вышел на сцену, простоял там сорок минут. Сначала говорил сам с собой, потом кланялся пустому залу. Утром поставил спектакль заново. За три дня. Всё, к чему он прикасался, становилось лучше. Актёры переставали забывать текст. Декорации выглядели дорогими. Даже заместитель директора играл человека с совестью почти убедительно.

— Первый выход.

— Да.

— Потом голос. Тамара кивнула.

— Аркадий начал говорить вещи, которые раньше понимал только после третьей бутылки. Видел слабости людей. Знал, кого похвалить, кого унизить, кому дать главную роль. Театр ожил. На спектакли приезжали из области. О нём написала центральная газета.

— И все были довольны.

— Почти. Люди любят гениев, пока гении не начинают требовать работать.

— Что было после второго выхода? Тамара посмотрела прямо на него.

— Он появился.

— Двойник?

— Не сразу. Сначала отражение стало выходить из зеркала на несколько минут. Аркадий думал, что теряет разум. Потом решил, что разум мешает искусству. Художники обожают болезни, которые позволяют им не отвечать за характер.

— Вы его видели?

— Второго? Да.

— Они были одинаковые?

— Лицом. Больше ничем. Тамара отложила нож.

— Новый Аркадий был спокойнее. Красивее говорил. Не пил. Не опаздывал. Помнил имена всех актёров, даже детей. Когда первая актриса сорвала голос, он лично отвёз её в больницу. Настоящий Аркадий в это время заперся в кабинете и обвинял всех в заговоре.

— Может, двойник действительно был лучше.

— Был. Ответ прозвучал так быстро, что Павел не успел подготовиться.

— Талантливее?

— Намного.

— Тогда в чём проблема?

— В том, что хороший режиссёр и хороший человек — не один и тот же конкурс. Но город голосовал за режиссёра.

— Как голосовал?

— Третье представление. Большой зал. Оба Аркадия вышли на сцену. Один должен был остаться. Павел вспомнил бирку: «Первое представление окончено». Цифры, отсчитывающие время. Голос. Фразу Тамары: у второго появляются руки.

— И публика выбрала двойника.

— Мы не знали, что выбираем. Думали, это экспериментальный спектакль. Аркадий был способен поставить всё, кроме собственной жизни. Новый говорил красиво. Старый кричал, обвинял нас, плакал, просил выключить свет. Он выглядел жалким. Талантливые люди особенно плохо переносят момент, когда перестают быть самым интересным человеком в комнате.

— Вы аплодировали? Тамара долго молчала.

— Да. Где-то в коридоре хлопнула дверь. Тамара вздрогнула, хотя всю жизнь командовала людьми, которые хлопали дверями профессионально.

— Что произошло с настоящим?

— Ушёл за занавес.

— И всё?

— Больше его никто не видел.

— А двойник?

— Остался. Для всех он был Аркадием. Получил предложение из Москвы, уехал через месяц, через два года поставил спектакль, который показывали по телевизору. Потом ещё один. Потом погиб в аварии.

— Значит, прожил его жизнь.

— Нет.

— Почему?

— Потому что, когда умерла мать Аркадия, он не приехал. Не из-за спектакля. Просто не понимал, зачем. Он знал, что сын должен скорбеть, и скорбел очень убедительно перед журналистами. Но не помнил, как она в детстве грела ему ботинки над плитой. Не помнил, что боялся её старых фотографий. Не помнил, почему всю жизнь не ел манную кашу.

— Это детали.

— Человек и состоит из деталей. Всё остальное помещается в анкету.

Павел посмотрел на зеркало. Отражение повторило движение. На этот раз одновременно.

— Почему костюмерную заложили?

— После третьего представления появились другие костюмы. Люди начали искать свои. Зоя надела платье с надписью «Женщина, которую выбрали». Через неделю муж ушёл от неё. Не к другой женщине. Просто из квартиры, потому что новая Зоя начала объяснять ему, насколько он ей не соответствует. Начальник заводского клуба нашёл костюм «Человек, который сказал правду» и за один вечер лишился работы, семьи и двух зубов. Потом костюмы стали появляться без нашего разрешения.

— А вы? Тамара сжала губы.

— Что я?

— На вашем написано: «Человек, который не испугался». В комнате стало тише, хотя техника и раньше не работала.

— Ты трогал мой костюм?

— Только видел.

— Не трогай.

— Вы его надевали?

— Нет.

— Почему?

— Испугалась. Павел едва не усмехнулся, но выражение Тамары остановило его.

— Чего?

— Узнать, в какой момент должна была не испугаться.

— Вы же знали.

— Я знала слишком много моментов. Она поднялась.

— Мы замуровали дверь ночью. Я, Зоя и заведующий хозяйством. Аркадий уже уехал. Геннадий Борисович помог достать кирпичи и сделал так, чтобы помещение исчезло из документов.

— Почему не уничтожили костюмы?

— Пробовали. Горят. Режутся. Исчезают. На следующий день появляются снова.

— Значит, уничтожить нельзя.

— Я не знаю.

— Вы столько лет молчали.

— А что надо было сделать? Повесить табличку: «Не входить, внутри находится ваша лучшая версия»? К утру пришлось бы продавать билеты. Павел вспомнил очередь у Дома культуры, мужчину со складной лопатой и журналистов.

— Сейчас всё повторится.

— Нет. Сейчас будет хуже.

— Почему?

— В восемьдесят девятом люди хотели быть артистами, космонавтами, хорошими родителями и теми, кого любят. Теперь они захотят быть богаче соседей и моложе на фотографии.

— Справедливо.

— А ещё теперь у каждого есть телефон. Тебя заменят, снимут видео и продадут рекламу курсов личностного роста до того, как ты успеешь исчезнуть за занавесом.

Голос рядом сказал: «Она драматизирует». Павел ответил мысленно: «Замолчи». «Уже поздно». Тамара взяла сумку.

— Где пиджак?

— В сейфе у Ирины Викторовны.

— Ключ?

— У неё и у бухгалтера.

— Заберите.

— Зачем?

— Чтобы никто не надел.

— Кто наденет мой костюм?

— Ты удивишься, сколько людей готовы стать известным артистом, не уточняя фамилию. Она направилась к двери.

— Тамара Игнатьевна.

— Что?

— Как остановить второй выход?

— Не надевать костюм.

— А голос?

— Не слушать.

— Очень практично.

— Практичнее, чем третье представление.

— А если он сам выйдет? Тамара посмотрела на зеркало.

— После первого — не может. Ему нужен ты.

— После второго?

— После второго ему нужно только время.

Она открыла дверь. В коридоре стоял Дронов. Он держал телефон у груди и смотрел на них с выражением человека, который услышал достаточно, но собирался притвориться, что ещё не решил, сколько это стоит.

— Добрый вечер, — сказал он. Тамара закрыла сумку.

— У тебя когда-нибудь бывает добрый?

— Когда предоплата приходит.

— Что вы здесь делаете? — спросил Павел.

— Искал туалет.

— Он на первом этаже.

— Закрыт.

— Вы подрядчик по сносу. Откройте. Дронов заглянул в гримёрную.

— Разговариваете про костюмы?

— Про хор, — сказала Тамара.

— Я слышал «лучшие версии людей».

— Это не про хор. Он улыбнулся.

— Геннадий Борисович просил проверить, не шастают ли журналисты по зданию.

— А вас назначили ответственным за шастанье? — спросил Павел.

— Я добровольно.

— С каких пор?

— С тех пор как вы остановили мои работы. Дронов посмотрел на зеркало. Павелу показалось, что отражение в нём чуть повернуло голову к подрядчику.

— Там действительно можно стать другим человеком? — спросил Дронов.

— Нет, — сказала Тамара.

— Быстро ответили.

— Потому что вопрос глупый.

— А комната больше здания?

— Нет.

— Костюмы с именами?

— Нет.

— Значит, Ася врёт, Павел сошёл с ума, а вы пришли ночью с колбасой обсуждать хор.

— У нас сложные репетиции. Дронов сунул телефон в карман.

— Я никому не скажу.

— Это не успокаивает, — сказал Павел.

— Я умею хранить тайны.

— За деньги.

— Бесплатные тайны — сплетни. Он прошёл мимо них в гримёрную, остановился перед зеркалом и поправил воротник безрукавки.

— Как думаете, для меня там есть костюм?

— Есть, — сказал голос Павлу. Он не хотел повторять, но слова вырвались раньше решения:

— Есть.

Тамара резко повернулась. Дронов улыбнулся.

— И что написано?

Голос молчал. Павел смотрел в зеркало. За отражением Дронова возникла тёмная фигура. На ней был строгий костюм, белая рубашка и строительная каска. Лицо оставалось лицом Дронова, только без загара, зубочистки и привычного выражения, будто всё вокруг уже включено в смету. На груди висела бирка. Павел прочитал.

— «Валерий Дронов. Человек, который достроил».

Подрядчик перестал улыбаться. Тамара схватила Павла за плечо.

— Не смотри. Но Дронов уже видел его лицо.