«Старик, внук и жизнь на потом» — читать онлайн бесплатно

Автор: Алексей Корнелюк

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

Старик, внук и жизнь на потом

Старик, внук и жизнь на потом

Алексей Корнелюк

Глава 1. Человек с запасом

Тимофей Павлович обнаружил пропажу семи рублей сорока копеек в половине девятого утра. Он уже позавтракал гречневой кашей, вымыл кастрюлю, вытер плиту и поставил чашку на блюдце так, чтобы трещина на ободке смотрела к стене. После этого сел у окна проверять вчерашние чеки. Он делал это не каждый день. Только после покупок. В магазине ему пробили молоко по новой цене, хотя на ценнике стояла старая. Разница составляла семь рублей сорок копеек. Тимофей Павлович проверил дважды.

Потом достал из ящика очки для чтения и проверил ещё раз. Не потому, что сомневался в арифметике. В арифметике он не сомневался с шестого класса. Он сомневался в людях, которые печатали ценники, приклеивали их к полкам и потом делали удивлённое лицо, будто цифры по ночам менялись сами. Пакет молока стоял в холодильнике. На нём была нарисована корова с выражением человека, который заранее ни за что не отвечает. Тимофей Павлович надел рубашку, застегнул её до предпоследней пуговицы, убрал чек в прозрачный пакет и вышел из дома.

До магазина было две остановки. Пешком — двадцать семь минут, если не идти через двор школы. Через школьный двор было двадцать три, но там по утрам родители бросали машины так, словно привезли детей не на уроки, а на эвакуацию. Тимофей Павлович предпочитал лишние четыре минуты чужой глупости. На улице было тепло. Август ещё держался за город, хотя по утрам уже пахло листьями и холодным железом. У подъезда дворник поливал клумбу. Вода текла мимо цветов на асфальт.

— Снова переливаете, — сказал Тимофей Павлович. Дворник не обернулся.

— Земля не бездонная.

— Доброе утро, — ответил дворник. Тимофей Павлович считал это уклонением от разговора. Кассирша посмотрела на чек.

В магазине работали три кассы, но открыта была одна. Перед ней стояли пять человек. Тимофей Павлович занял очередь и вынул чек. Женщина впереди покупала две бутылки вина, сыр в пластиковой коробке и виноград. Было без девяти девять. Тимофей Павлович не осуждал её. Он просто не понимал, зачем человеку с такими планами виноград.

— Молоко где?

— Дома.

— Без товара возврат не делаем.

— Я не возвращаю молоко.

— А что возвращаете?

— Семь рублей сорок копеек. Она посмотрела на него так, будто он принёс в пакете живую птицу.

— Позовите администратора, — сказал Тимофей Павлович.

— Мужчина, там ценник, наверное, старый остался.

— Я это понял.

— Тогда в чём вопрос?

— В семи рублях сорока копейках. Тимофей Павлович объяснил ситуацию.

Очередь за его спиной задвигалась. Кто-то вздохнул. Тимофей Павлович не обернулся. Люди всегда считали собственное время бесценным, пока не требовалось потратить его на что-нибудь важное. Администратор пришла через четыре минуты. Молодая женщина в жилете, на котором было написано: «Я помогу». По её лицу было видно, что надпись размещали без согласования. Администратор сходила к холодильнику, принесла ценник, сравнила его с чеком и подтвердила, что разница действительно существует.

— Можем оформить возврат, — сказала она.

— Не нужно возврата. Нужно соблюдать указанную цену.

— Сейчас исправим.

— Мне от этого семь рублей сорок копеек не вернутся. Он пересчитал следом.

Женщина закрыла глаза на одну секунду. Видимо, представляла жизнь, в которой выбрала другую профессию. Через десять минут Тимофей Павлович получил деньги. Семь рублей монетами и сорок копеек двумя десятками. Кассирша пересчитала их демонстративно.

— Всё? — спросила она.

— Теперь всё. Банка стояла в нижнем кухонном шкафу за пакетами с крупой. Пакетов было одиннадцать.

По дороге домой он купил в аптеке таблетки от давления за триста восемьдесят рублей. В другой аптеке они стоили дешевле, но она находилась ещё в шести кварталах, а левая нога с утра ныла. Тимофей Павлович не любил уступать телу. Тело быстро привыкало. Вернувшись, он положил семь рублей сорок копеек в жестяную банку из-под индийского чая. В банке лежали мелкие деньги, запасные ключи и две пуговицы от пальто, которого уже не было. Три с гречкой, два с рисом, два с макаронами, один с перловкой, один с пшеном и два с сахаром. Кроме того, в шкафу находились пять банок тушёнки, четыре рыбные консервы, шесть коробков спичек, пачка соли и два куска хозяйственного мыла.

Ничего из этого Тимофей Павлович не считал запасом. Запас начинался там, где человек переставал помнить, зачем именно купил вещь. У него каждая покупка имела назначение. Три пачки гречки предназначались для обычной жизни. Четвёртая появилась бы на случай перебоев. Пятую покупать не следовало. Пятая означала тревогу. Тимофей Павлович различал эти состояния. В кладовке стояли бутылки с водой. На верхней полке лежали лампочки, батарейки, свечи и коробка с лекарствами. Лекарства были разложены по сроку годности. Просроченных не было. Тимофей Павлович не понимал людей, способных хранить таблетки до того момента, когда болезнь уже есть, а лекарства от неё больше нет. В ящике письменного стола лежали деньги.

Небольшая сумма наличными — на случай, если банкоматы перестанут работать. Отдельно — деньги на похороны. Отдельно — на непредвиденные расходы. Тимофей Павлович давно заметил, что похороны относятся к расходам вполне предвиденным. Однако объединять конверты не стал. У каждой неприятности должен быть собственный бюджет. Основные сбережения хранились в банке. Сумма была приличная. Так говорила дочь. Сам Тимофей Павлович считал её недостаточной, потому что не знал, для чего именно она понадобится. Деньги без назначения были похожи на доски, сложенные возле стройки. Вроде бы материал есть, но дом ещё не начался.

До пенсии Тимофей Павлович работал сметчиком. Он умел заранее определить, сколько бетона понадобится зданию, сколько кабеля — подъезду и сколько чужой наглости можно незаметно спрятать в строке «прочие расходы». Работа научила его двум вещам. Во-первых, всё обходится дороже, чем обещают в начале. Во-вторых, виноватым обычно остаётся тот, кто первым назвал настоящую цену. Коллеги считали Тимофея Павловича тяжёлым человеком. Он не возражал. Лёгкие люди, по его наблюдениям, чаще всего висели у кого-нибудь на шее. Он снял уличную рубашку и повесил её на спинку стула. Потом подошёл к холодильнику, вынул молоко и налил немного в стакан. Молоко было обычным. Семь рублей сорок копеек никак не повлияли на вкус.

На дверце холодильника висел магнит в форме парусника. Его привезла Вера. Она съездила к морю один раз, без него, за четыре года до смерти. С подругой Галиной, которая умела покупать путёвки, не советуясь с погодой, курсом валют и здравым смыслом. Вера вернулась загорелая, с опухшими ногами и этим магнитом.

— Куда его? — спросила она.

— В мусор, — сказал Тимофей Павлович. — Отвалится же. Магнит не отвалился. Тимофей Павлович подвинул парусник на два миллиметра вправо. Он висел неровно. На кухонном столе лежала записка, написанная его рукой: «Позвонить Лене. Узнать насчёт счётчика». Он позвонил. Дочь ответила после шестого гудка.

Вера отвалилась раньше, как она сама наверняка выразилась бы, если бы ей позволили прокомментировать собственную смерть.

— Пап, я на работе.

— Я тоже когда-то работал.

— Поздравляю нас обоих.

— Счётчик ты проверила?

— Какой счётчик?

— Водяной. Я тебе говорил.

— Пап, он ещё полгода действителен.

— Полгода быстро проходят.

— Не у всех.

На заднем плане кто-то спросил Елену про договор. Она ответила, прикрыв трубку ладонью, но Тимофей Павлович всё равно услышал слово «согласование» и раздражение. Дочь работала в компании, которая делала что-то с логистикой. Он несколько раз пытался выяснить, что именно, но объяснение каждый раз состояло из слов, которые по отдельности были русскими, а вместе означали зарплату.

— Ты таблетки купил? — спросила Елена.

— Купил.

— Принимаешь?

— Если купил, зачем мне их не принимать?

— У тебя бывает.

— У меня ничего не бывает. У меня всё происходит по причине. Елена помолчала.

— Ты к врачу записался?

— Был я у врача.

— Когда?

— В апреле.

— Сейчас август.

— А что, сердце за лето стало другим органом?

— Папа.

Он не любил, когда она говорила «папа» таким голосом. Слово становилось не обращением, а медицинским заключением.

— Ты сама-то как? — спросил он. Вопрос вышел неожиданно. Даже для него. Елена тоже заметила.

— Нормально.

— Это не ответ.

— Работаю. Миша у мамы Дениса до вечера. В пятницу заберу.

— У твоего ребёнка две бабушки, один дед и отец, который вечно в командировке. Удивительная организация.

— Денис не в командировке. Он в Казани на объекте.

— Это меняет географию, но не суть.

— Пап, давай не сейчас. Тимофей Павлович посмотрел на магнит.

— Я не начинаю.

— Ты никогда не начинаешь. Ты просто продолжаешь то, что было ещё до звонка. Елена снова кому-то ответила. На этот раз резче.

— Ладно, — сказал Тимофей Павлович. — Работай.

— В воскресенье приедем.

— Зачем?

— Увидеть тебя.

— Видели месяц назад.

— Папа.

— Приезжайте, если хотите.

— Мы хотим.

— Тогда зачем спрашивать?

— Я не спрашивала.

— Вот и договорились. Елена выдохнула.

— Пока.

— Счётчик не забудь. Она отключилась. Он вымыл стакан и поставил его сушиться. Вера когда-то сказала, что он способен услышать, как утекает копейка. Тогда он ответил:

Тимофей Павлович положил телефон на стол. Разговор прошёл неплохо. Никто не повысил голос, не бросил трубку и не попросил денег. В семье это считалось признаком близости. Потом достал из шкафа отвёртку и пошёл в ванную. Кран над раковиной подтекал уже третий день. Капля собиралась долго, тяжелела и падала. Тимофей Павлович подсчитал, что за сутки набиралось около литра. За месяц — тридцать. За год — триста шестьдесят пять.

— Хорошо бы ещё слышать, куда. Она засмеялась. Он не понял почему. Гайка лежала там пятнадцать лет. Он заменил прокладку, вытер раковину и проверил кран. Капли прекратились. Тимофей Павлович постоял в тишине.

Прокладка в кране была изношена. Новая лежала в коробке с надписью «Сантехника». В коробке находились ещё шесть прокладок разных размеров, два вентиля, моток уплотнительной ленты и латунная гайка, происхождение которой Тимофей Павлович не помнил. Выбрасывать её было поздно. Если вещь прожила рядом с человеком столько времени, она уже становилась родственником. Бесполезным, непонятным, но всё-таки родственником. Раньше из комнаты доносился телевизор. Вера смотрела сериалы, в которых люди обнаруживали родственников, меняли детей в роддоме и падали с лестниц в наиболее подходящий момент. Тимофей Павлович считал эти сюжеты неправдоподобными, но иногда задерживался в дверях.

Теперь телевизор молчал. Он включал его только ради новостей и футбола. Новости сообщали, что всё дорожает и становится опаснее. Футбол демонстрировал то же самое, но с мячом. В спальне он открыл шкаф. На левой половине висели его вещи. Правая оставалась почти пустой. После смерти Веры Елена забрала платья и куртки. Тимофей Павлович разрешил. Одежда без человека быстро превращается в обвинение. Остался только светлый халат с маленьким пятном у кармана. Елена его не заметила. Тимофей Павлович тоже не стал напоминать. Он закрыл шкаф и вернулся на кухню. В половине двенадцатого позвонил неизвестный номер.

Тимофей Павлович не ответил. Незнакомые люди звонили по трём причинам: продать, обмануть или спросить человека, которого этот номер не принадлежал уже двенадцать лет. Через минуту номер позвонил снова. Тимофей Павлович перевернул телефон экраном вниз. Звонок прекратился. Он разогрел суп. Суп был сварен в понедельник, сегодня была среда. Тимофей Павлович подписывал контейнеры маркером, хотя жил один и в холодильнике не было никого, кто мог бы перепутать понедельник с четвергом.

За обедом он читал районную газету. Газета сообщала об открытии детской площадки, ремонте теплотрассы и женщине, которая выращивала гигантские кабачки. Фотография женщины занимала больше места, чем заметка о теплотрассе. Тимофей Павлович счёл это честным. Кабачки хотя бы существовали. Телефон позвонил в третий раз. Тот же номер.

— Да, — ответил он. Несколько секунд в трубке было слышно дыхание.

— Тимоха? Тимофей Павлович выпрямился. Так его не называли больше сорока лет.

— Кто это?

— Не узнал, что ли?

— Если бы узнал, не спрашивал бы. В трубке кашлянули. Потом мужчина назвал фамилию. Тимофей Павлович посмотрел в окно. Фамилию Тимофей Павлович помнил.

Во дворе женщина тащила ребёнка за руку. Ребёнок упирался и пытался поднять с асфальта палку. Женщина не замечала палки. Ребёнок не замечал ничего остального. Вместе с ней вернулись деревянный мост, холодная река, запах золы и дом с низкими окнами, из которых ночью было видно только собственное отражение.

— Ты откуда мой номер взял? — спросил он.

— Нашёл.

— Номер не грибы. Сам не находится.

— Лена твоя дала. Я сперва ей позвонил. Тимофей Павлович нахмурился. Дочь ничего не сказала.

— Что случилось? Мужчина снова кашлянул.

— С Каменным Бродом всё. На следующей неделе начинают.

— Что начинают?

— Сносить. Тимофей Павлович перестал видеть двор.

— Весь?

— Что осталось.

— А дом?

— И дом твой. Я потому и звоню. Хотел сказать, пока техника не пришла. Тимофей Павлович положил ложку рядом с тарелкой. На дне супа осталась половина картофелины.

— Когда точно?

— В понедельник, говорят. Может, раньше. Ты если забрать чего хотел, теперь надо.

— Мне там нечего забирать.

— Ну, тебе виднее. Мужчина помолчал.

— Живой хоть?

— Пока не жаловались.

— Значит, живой. Ладно. Я предупредил.

— Подожди. Тимофей Павлович сказал это слишком быстро.

— Что? Он посмотрел на жестяную банку в нижнем шкафу, хотя думал совсем о другой. Он не вспоминал о коробке много лет. Вернее, не позволял себе вспоминать.

Та была прямоугольной, синей, с облупившимися краями. Когда-то в ней продавалось печенье. Тимофей спрятал её под полом в маленькой комнате, где спал с матерью. Третья доска от окна. Или четвёртая.

— Ничего, — сказал Тимофей Павлович. — Спасибо, что позвонил. Он отключился. Суп остывал. Ниже написал: «Каменный Брод». Посидел. «Билет туда и обратно». Слово «обратно» он подчеркнул дважды.

За окном ребёнок всё-таки вырвал руку и вернулся за палкой. Мать остановилась в нескольких шагах, сердитая и уставшая. Потом тоже вернулась. Тимофей Павлович достал из кухонного ящика старую школьную тетрадь. На обложке было написано: «Расходы». Открыл чистую страницу и вывел дату. Потом добавил:

Глава 2. Дом, которого скоро не будет

После звонка Тимофей Павлович убрал суп в холодильник. Картофелина осталась на дне тарелки. Он посмотрел на неё, подумал, что выбрасывать еду нехорошо, и всё-таки выбросил. Поступок оказался настолько нелепым, что на несколько секунд отвлёк его от Каменного Брода. Телефон лежал на столе экраном вниз. Тимофей Павлович перевернул его, открыл список последних вызовов и посмотрел на незнакомый номер. Теперь номер был знакомым. От этого он не стал приятнее. Звонил Аркадий Воронин.

В детстве его звали Аркашка Ворона, хотя к птицам он отношения не имел. Он был рыжий, костлявый и умел плевать через щель между передними зубами. Тимофей дружил с ним три лета, потом они подрались из-за велосипеда, которого не было ни у одного. После этого Аркадий уехал с родителями в районный центр. Через сорок с лишним лет выяснилось, что он каким-то образом вернулся. Люди часто возвращались туда, откуда всю молодость мечтали уехать. Тимофей Павлович считал это ненадёжностью характера. Он сел за стол и открыл тетрадь. Под словами «Каменный Брод» и «Билет туда и обратно» оставалось достаточно места для расходов. Тимофей Павлович написал: «Город — областной центр». Поставил прочерк. «Областной центр — район». Ещё прочерк. «Район — Каменный Брод».

Третий прочерк получился длиннее первых двух. Именно последний участок вызывал подозрение. До областного центра ходили поезда. До района — автобусы. До Каменного Брода когда-то ходило всё, что не жалко было сломать. Он достал из шкафа папку с документами. Папка называлась «Документы». Тимофей Павлович не любил людей, которые писали на папках «Важное». Важность зависела от обстоятельств. Свидетельство о браке могло сорок лет лежать без дела, а потом внезапно потребоваться человеку, который уже не был женат по причине смерти второго участника. В папке находились его паспорт, пенсионное удостоверение, квитанции, справки, копии справок и старое свидетельство о рождении. Местом рождения был указан Каменный Брод.

Тимофей Павлович провёл пальцем по названию. Когда он родился, Каменный Брод считался селом. Потом его стали называть деревней. Затем населённым пунктом. Последнее звучало так, будто люди там уже мешали географии. Он положил свидетельство обратно и нашёл старый атлас автомобильных дорог. Атлас был выпущен шестнадцать лет назад. По мнению Тимофея Павловича, дороги за это время не могли измениться настолько, чтобы перестать вести в прежние места. К Каменному Броду тянулась тонкая серая линия. Рядом синела река.

На карте она выглядела спокойной, ровной и пригодной для судоходства. В действительности река каждую весну перелезала через берег, затапливала огороды, уносила заборы и оставляла на деревьях чужие вёдра. Один раз она принесла к их дому дверцу от шкафа. Мать Тимофея вымыла дверцу и использовала вместо стола. Вещи тогда редко выбрасывали. Не из убеждений. Просто у любой вещи имелась возможность однажды оказаться полезнее человека. Тимофей Павлович закрыл атлас. Ехать следовало в пятницу. В субботу добраться до деревни. В воскресенье вернуться. В понедельник начинался снос. План был плохой. Хороший план предполагал запас времени. Здесь запаса не было. Он позвонил Аркадию. Тот ответил сразу.

— Передумал?

— Я ничего не думал.

— А чего звонишь?

— Уточняю.

— Это у тебя называлось думать.

Голос у Аркадия был хриплый и довольный. Тимофей Павлович вспомнил, что тот и в двенадцать лет говорил так, словно уже пережил неудачный брак и работу на вредном производстве.

— Дом закрыт? — спросил Тимофей Павлович.

— Какой дом?

— Мой.

— Не твой он давно.

— Я не просил юридическую консультацию.

— А я не юрист. Я тебе бесплатно объясняю.

— Закрыт?

— Дверь есть. Замка нет.

— Окна?

— Два заколочены. Одно выбито. Ещё одно вроде целое.

— Полы на месте? Аркадий помолчал.

— Ты чего там забыл?

— Ничего.

— Тогда зачем спрашиваешь?

— Чтобы знать.

— Полы на месте. В сенях провалились, в комнатах вроде держатся. Только ты туда не лезь один. Дом старый.

— Я старше.

— Поэтому и не лезь. Тимофей Павлович пропустил это замечание.

— Ты можешь встретить меня в районе?

— Не могу.

— Почему?

— Машины нет.

— Куда делась?

— Продал.

— Зачем?

— Деньги понадобились.

— А потом?

— Потом машина понадобилась. Тимофей Павлович невольно кивнул. Последовательность была знакомая.

— Автобус до деревни ходит?

— По вторникам и пятницам.

— Сегодня среда.

— Я календарь вижу.

— В эту пятницу будет?

— Может быть.

— Что значит «может быть»?

— Это значит, если водитель не заболеет, автобус заведётся и мост не размоет, то будет. У нас транспорт ходит по совокупности обстоятельств.

— Во сколько?

— В одиннадцать десять.

— Из района?

— Нет, из Парижа. Конечно, из района. Тимофей Павлович записал время.

— Обратно?

— В понедельник.

— Мне нужно в воскресенье.

— Тогда пешком.

— Там сорок километров.

— Значит, раньше выходи.

— Ты всегда был идиотом.

— Неправда. Раньше я был моложе. Аркадий засмеялся и закашлялся. Кашлял он долго. Тимофей Павлович ждал, не перебивая.

— Слушай, Тимоха, — сказал Аркадий, отдышавшись. — Я серьёзно. Если решил ехать, едь быстрее. Рабочие уже дома помечают. Твой красной краской обвели.

— Зачем?

— Чтобы бульдозер не перепутал.

— С чем?

— С природным наследием. Тимофей Павлович посмотрел на стену кухни.

— А люди там ещё есть?

— Пятеро.

— Кто?

— Тётя Аня, Костровы, Петрович и я.

— Ты там живёшь?

— Наполовину.

— Это как?

— Ночую в районе у сына. Днём здесь. Смотрю, чтобы всё не растащили раньше государства.

— Успешно?

— Государство побеждает.

Тимофей Павлович записал имя Анны Сергеевны. Он не был уверен, та ли это Аня, которую помнил. В деревнях существовало несколько поколений одинаковых имён. Менялись только отчества и степень сутулости.

— Ладно, — сказал он. — В пятницу приеду в район.

— Один?

— А с кем?

— Откуда я знаю. Может, семья у тебя есть.

— Семья есть. Причём здесь она? Аркадий снова помолчал.

— Ни при чём, Тимоха. Как обычно. Разговор закончился. Справедливые замечания были хуже. Они не оставляли человеку работы. Он включил компьютер. Он нажал кнопку. Компьютер загудел. Тимофей Павлович ждал. Экран загорелся. Он открыл сайт железной дороги. Сайт предложил войти в личный кабинет.

Тимофей Павлович положил ручку на тетрадь. Фраза ему не понравилась. Не потому, что была несправедливой. Несправедливость он переносил хорошо. Она хотя бы давала возможность возражать. Компьютер стоял в спальне на маленьком столе. Ему было девять лет. Елена давно предлагала купить новый, но Тимофей Павлович не видел смысла менять устройство, которое исправно показывало всё то же самое, что показывали новые: цены, плохие новости и просьбы принять файлы cookie. Потом погас. Потом снова загорелся, будто устройство раздумывало, стоит ли продолжать день. На рабочем столе находилось семнадцать значков. Девять из них Тимофей Павлович не открывал никогда. Удалять их он не хотел: раз установились, значит, могли понадобиться.

— Зачем? — спросил Тимофей Павлович. Сайт не ответил. Тимофей Павлович выбрал третий. Плацкарт стоил четыре тысячи двести рублей. Купе — семь тысяч девятьсот. Сидячих мест не было. Он откинулся на спинку стула. Четыре тысячи двести в одну сторону. Больше восьми тысяч туда и обратно. Плюс автобус. Плюс еда. Плюс район. Коробка под полом могла оказаться пустой. Или сгнившей. Или её давно нашли. Или Тимофей Павлович вообще перепутал доску. Он закрыл сайт. На выбранный поезд оставалось девять нижних мест. Нижнее стоило дороже верхнего на восемьсот рублей. Тимофей Павлович выбрал верхнее. Система предложила страховку пассажира. Он снял галочку. Предложила оплатить питание. Снял вторую. Предложила пожертвовать пятьдесят рублей какому-то фонду. Тимофей Павлович распечатал его. Принтер втянул лист и зажевал угол.

Он выбрал город отправления, областной центр и пятницу. Нашлось три поезда. Первый прибывал слишком поздно. Второй стоил слишком дорого. Третий отправлялся ночью и прибывал утром. Плюс непредвиденные расходы, которые потому и назывались непредвиденными, что имели привычку появляться после подсчёта. Через минуту открыл снова. Он задержал курсор, затем снял и эту галочку. Благотворительность, по его мнению, не должна была возникать между выбором постельного белья и вводом номера карты. После оплаты на электронную почту пришёл билет.

— Конечно, — сказал Тимофей Павлович. Обратный билет он пока не купил. Тимофей Павлович посмотрел на слово «обратно», подчёркнутое в тетради дважды. В четыре часа позвонила Елена.

Он открыл крышку, вытащил бумагу, разгладил её и распечатал снова. Затем ещё раз — запасную копию. Одну положил в папку, вторую — в сумку, третью оставил на столе. Расписание из района не совпадало с поездом. Если автобус из деревни возвращался только в понедельник, приходилось либо ждать, либо искать машину. Потом провёл третью линию.

— Ты зачем Аркадию Воронину перезванивал?

— Откуда ты знаешь?

— Он сначала позвонил мне. Я дала твой номер.

— Без разрешения.

— Он сказал, что из Каменного Брода.

— Это не разрешение.

— Пап, у тебя номер не секретный. Ты его в каждой квитанции пишешь.

— Квитанции не звонят.

— Что случилось? Тимофей Павлович посмотрел на купленный билет.

— Дом снесут.

— Какой дом?

— Наш.

— Пап, у нас нет дома.

— У тебя нет.

— У тебя тоже. Его давно забрали за долги колхоза или передали администрации. Я не помню.

— Я помню.

— Хорошо. Тот дом. И что?

— Я поеду. Елена не ответила сразу.

— Куда?

— Туда.

— Зачем?

— Есть дело.

— Какое?

— Моё.

— Понятно.

По её голосу было ясно, что ничего ей не понятно, но спорить она пока решила не по существу, а по организации.

— Ты один не поедешь, — сказала она.

— Я уже купил билет.

— Это не ответ.

— Это документ.

— Папа, тебе семьдесят четыре года. У тебя давление, больная нога и привычка молчать, когда тебе плохо.

— У меня нет такой привычки.

— В прошлом году ты три дня ходил с трещиной в ребре.

— Я не ходил. Я лежал.

— Ты сказал, что ушибся о шкаф.

— Так и было.

— Ты упал с табуретки.

— Потом ушибся о шкаф. Елена вздохнула.

— Когда поезд?

— В пятницу ночью.

— Я не могу с тобой. У меня отчётность, Денис в Казани, Миша… Она остановилась. Тимофей Павлович услышал это «Миша» раньше, чем понял, зачем оно появилось.

— Нет, — сказал он.

— Я ничего не предложила.

— Ты подумала.

— Пап, я правда ничего не предложила.

— Ты замолчала на его имени.

— Потому что мне надо забрать его в пятницу от свекрови.

— Забирай.

— А в субботу у меня рабочая встреча. На весь день.

— Отмени.

— Очень хороший совет. У тебя есть другие? Например, уволиться и выращивать кабачки?

— Кабачки хотя бы существуют. Елена помолчала.

— Что?

— Ничего.

— Ты опять газету читаешь?

— Она для этого выходит.

— Пап, давай нормально. Ты поедешь один, я буду переживать. Мишу мне оставить негде.

— Это две разные проблемы.

— Они могут стать одной.

— Нет.

— Он уже большой.

— Ему восемь.

— Восемь с половиной.

— Половина не повышает надёжность.

— Он ездил с нами в Турцию.

— В Турции им занимались два взрослых человека и гостиница.

— Ты тоже взрослый человек.

— Я не гостиница.

Тимофей Павлович встал и прошёлся по комнате. Елена молчала. Она умела молчать настойчиво. Этому научилась у него, хотя он предпочитал считать, что самостоятельно.

— Там деревня под снос, — сказал он. — Разваленный дом. Автобус неизвестно ходит или нет. Ночевать, возможно, негде.

— Найдёте гостиницу в районе.

— Это расходы.

— Я оплачу.

— Тогда это будут неправильные расходы.

— Деньги не становятся правильнее, если их тратишь ты.

— Становятся.

— Пап.

— Что?

— Я не прошу взять его на месяц. Два дня. Максимум три.

— Он ныть будет.

— Не будет.

— Будет хотеть есть.

— Дети иногда так делают.

— Захочет купить всякую ерунду.

— Не покупай.

— Тогда будет ныть.

— Ты тоже будешь ныть. Может, вам понравится. Тимофей Павлович остановился возле окна. Елена тогда покраснела. Тимофей Павлович ответил на все вопросы. Зонт можно починить. Бабушки нет четыре года. Мальчик удовлетворился. Дочь — нет.

Во дворе двое мужчин разгружали шкаф. Один держал нижнюю часть, второй давал советы. Работа продвигалась в соответствии с российской традицией. Миша приезжал к нему нечасто. Последний раз — в июне. Он сразу обнаружил в квартире три вещи, которых раньше не видел: коробку с пуговицами, настольную лупу и дверцу в антресоли. За полчаса успел спросить, почему дед хранит сломанный зонт, сколько лет бабушка была мёртвая и что будет с квартирой, если Тимофей Павлович тоже умрёт. Квартира достанется Елене, а потом, вероятно, Мише, если её не придётся продать для оплаты лечения или похорон.

— Он знает, куда мы поедем? — спросил Тимофей Павлович.

— Пока нет.

— Не говори про коробку.

— Какую коробку? Тимофей Павлович понял, что сказал лишнее.

— Никакую.

— Пап.

— Там могли остаться документы.

— Какие документы лежат под полом шестьдесят лет?

— Значит, не документы.

— Что в коробке?

— Не помню.

— Ты едешь через полстраны за вещью, содержимое которой не помнишь?

— Я помню, где она лежит.

— Это не то же самое.

— Иногда важнее помнить место. Елена замолчала. Тимофей Павлович сел обратно.

— Я привезу его в пятницу вечером, — сказала она. — Соберу вещи, лекарства, еду.

— Еду я сам соберу.

— Поэтому я и соберу.

— Не надо ему рассказывать, что мы едем за сокровищем.

— Я не собиралась.

— Он сам придумает.

— Тогда объясни.

— Детям нельзя всё объяснять. Они потом используют сведения неправильно.

— У тебя удивительно последовательная система воспитания.

— Ты выросла.

— Именно. В трубке снова возникла пауза. На этот раз она была короче.

— Ты уверен, что хочешь ехать? — спросила Елена уже другим голосом. Тимофей Павлович посмотрел на парусник на холодильнике.

— Нет.

— Тогда зачем? Он мог сказать: потому что дом снесут.

Потому что под половицей лежит коробка. Потому что некоторые вещи становятся важными только в тот момент, когда их собираются уничтожить. Потому что человек способен шестьдесят лет не возвращаться в одно место и всё равно считать, что оно его ждёт. Но все эти ответы звучали так, будто он заранее репетировал разговор с самим собой. Тимофей Павлович не доверял фразам, которые слишком хорошо объясняли человека. Обычно человек был хуже организован.

— Надо, — сказал он. Елена не стала уточнять.

— Хорошо. В пятницу в семь.

— В шесть.

— Я работаю до шести.

— Значит, в семь.

— Спасибо за понимание.

— Не за что. Он отключился и дописал в тетради: «Миша». Долго смотрел на имя. «Детский билет». И ещё: «Еда». «Непредвиденные расходы». Эту строку обвёл прямоугольником. Они покупали её для поездки в Кисловодск. Поездка не состоялась. Сумка осталась. За тридцать лет она съездила один раз к Елене в роддом и два раза на дачу к Галине. Тимофей Павлович протёр её влажной тряпкой. Он хотел выбросить ярлык, но положил обратно. Затем составил список вещей. Паспорт. Билеты. Деньги. Таблетки. Запасные таблетки. Бинт. Пластырь. Фонарик. Батарейки. Нож. Верёвка. Пакеты.

Потом ниже написал: После некоторого размышления добавил: К вечеру Тимофей Павлович достал из кладовки дорожную сумку. Сумка была коричневая, с металлическими застёжками и двумя короткими ручками. Вера называла её «чемоданом разведчика», хотя разведчик с такой сумкой был бы обнаружен ещё на вокзале. Сначала Вера не смогла взять отпуск. Потом отпуск дали в ноябре. Потом в санатории подняли цены. Потом Тимофей Павлович решил, что весной будет дешевле. Весной понадобились деньги на ремонт кухни. Летом умерла тёща. Следующей зимой Вера сказала, что больше никуда не хочет. На дне лежал старый багажный ярлык. Чернила выцвели. Можно было различить только первую букву и цифру семь.

Влажные салфетки он вычеркнул. Называть мокрую бумагу отдельным достижением цивилизации Тимофей Павлович отказывался. Он добавил полотенце и запасные носки. Потом написал: «Инструменты». Подумал. Взял маленький молоток, гвоздодёр, отвёртку, складную ножовку и рулетку. Сумка стала тяжёлой. Тимофей Павлович вынул молоток. Положил обратно. Вынул рулетку. Положил её в боковой карман. К полуночи всё было собрано. Тимофей Павлович выключил свет, лёг и закрыл глаза. Сон не пришёл. За стеной соседка смотрела передачу, где люди обсуждали чужое наследство. Слова доносились неразборчиво, но интонации были ясными: кто-то умер недостаточно предусмотрительно. Тимофей Павлович повернулся на бок. Дом в Каменном Броду возник перед ним не целиком, а частями.

Крыльцо с тремя ступенями. Трещина на печи. Низкий потолок. Скамья у окна. Материнский халат, висевший на гвозде. Третья половица. Нет, четвёртая. Он видел себя мальчишкой: худого, коленастого, с остриженными почти наголо волосами. Мальчишка стоял на коленях, поддевал доску ножом и оглядывался на дверь. В коробке лежали тридцать семь рублей. Красная пуговица. Открытка с морем. И сложенный вчетверо тетрадный лист. Содержание листа Тимофей Павлович помнил хуже денег. Он заставлял себя не вспоминать, но отдельные слова всё равно всплывали. Велосипед. Море. Маме. Когда вырасту. Он открыл глаза. Комната была тёмной. Только цифры электронных часов светились зелёным. Два часа семнадцать минут.

Тимофей Павлович встал, прошёл на кухню и налил воды. Пил медленно, держась второй рукой за стол. Магнит-парусник белел на дверце холодильника.

— Не начинай, — сказал ему Тимофей Павлович. Парусник не начинал. Он вообще много лет вёл себя безупречно. Тимофей Павлович вернулся в спальню, но по дороге остановился у дорожной сумки. Расстегнул её. Достал молоток. Положил рядом с обувью. Первая мысль была о коробке. Вторая — о восьмилетнем ребёнке, которого собирались доверить ему в дороге. Тимофей Павлович полежал ещё минуту, затем поднялся и пошёл на кухню. В тетради под обведённой строкой «Непредвиденные расходы» он написал: «Миша — непредвиденный». Подумал и зачеркнул. На чистой строке написал: «Миша — ответственность». Это выглядело слишком торжественно. Он зачеркнул и это. В конце концов оставил просто имя. Рядом поставил вопросительный знак. Так было честнее.

В старом доме могло понадобиться многое. Но больше всего его беспокоило, что ничего уже не понадобится. Утром он проснулся в шесть двадцать, хотя будильник не ставил.

Глава 3. Внук в комплекте

В пятницу Тимофей Павлович проснулся раньше будильника и сразу понял, что день пойдёт плохо. Ничего ещё не случилось. Именно это и настораживало. Он лежал, слушая, как в ванной капает вода. Кран он починил два дня назад. Значит, капало у соседей или в стояке, но звук всё равно казался личным оскорблением. Тимофей Павлович встал, проверил раковину, ванну и бачок. Везде было сухо. Иногда неисправность находилась не в квартире, а в мире вообще. Такие поломки устранялись хуже. Поезд отправлялся в двадцать три сорок пять. До вокзала на метро — сорок минут, если никто не решит броситься на рельсы, потерять ребёнка или выяснить отношения в дверях вагона. Тимофей Павлович заложил полтора часа. Елена обещала привезти Мишу к семи.

Тимофей Павлович хотел, чтобы она приехала к шести. Потом подумал и решил, что лучше к половине шестого. Чем больше запас, тем меньше вероятность, что жизнь сумеет всё испортить. В десять утра он позвонил дочери.

— Ты помнишь?

— Доброе утро, папа.

— Уже десять.

— Поэтому доброе утро ещё допустимо.

— Про семь помнишь?

— Помню.

— Лучше к шести.

— Не лучше.

— Почему?

— Потому что я работаю.

— Ты можешь уйти раньше.

— Не могу.

— Все могут. Вопрос в последствиях.

— Вот я и не хочу последствий.

— Последствия всё равно будут.

— Пап, ты поэтому звонишь? Сообщить, что у жизни есть последствия?

— Я звоню убедиться, что ты не забыла.

— Не забыла.

— У него обувь нормальная?

— У него есть обувь.

— Это разные вещи.

— Папа.

— Что?

— Мы приедем в семь. Она отключилась. Паспорт лежал во внутреннем кармане. Билет — в папке. Запасной билет — в сумке. Третья копия — в кармане куртки.

Тимофей Павлович поставил телефон на зарядку, хотя батарея показывала восемьдесят шесть процентов. Люди, отправлявшиеся в дорогу с восемьюдесятью шестью процентами, по его мнению, были теми же людьми, которые выходили из дома без зонта, потому что утром светило солнце. После завтрака он проверил сумку. Таблетки были разложены по дням в маленькой пластиковой коробке. Елена подарила её ему после того, как он однажды перепутал утреннюю таблетку с вечерней. Тимофей Павлович тогда сказал, что разница в цвете недостаточно заметна. Елена ответила, что разница в надписях вполне достаточна для человека, который двадцать лет проверял строительные сметы.

Он не стал спорить. С аргументами дочери следовало обращаться осторожно. Они имели неприятную привычку быть составленными из его собственных слов. На кухонном столе стояли контейнеры с едой. Куриные котлеты, варёные яйца, бутерброды, огурцы, яблоки, печенье, чай в пакетиках и сахар в маленькой банке. Тимофей Павлович не покупал сахар в порционных пакетиках. Платить отдельно за разрезанную бумагу он считал разновидностью городской распущенности. Для Миши он положил шоколадку. Шоколадка стоила сто двадцать девять рублей. На соседней полке лежала почти такая же за девяносто четыре, но Тимофей Павлович вспомнил, что Миша однажды сказал про неё: «Она как свечка, только сладкая».

Покупая дорогую, Тимофей Павлович испытывал раздражение. Не к цене. К тому, что запомнил. В половине двенадцатого он снова открыл сумку. Вынул ножовку. Представил провалившийся пол и положил обратно. Вынул гвоздодёр. Положил рядом с ножовкой. Подумал о том, что ехать придётся с ребёнком, и убрал оба инструмента в тканевый мешок. Сам по себе гвоздодёр не был опасен. Опасным его делало человеческое воображение, особенно восьмилетнее. В час дня Тимофей Павлович сходил в магазин за водой. Купил две бутылки по полтора литра. Уже дома решил, что этого недостаточно, и вернулся ещё за одной. На обратном пути понял, что три бутылки слишком тяжёлые. Воду следовало покупать по дороге. Но вода по дороге стоила дороже.

Он поставил третью бутылку в холодильник как резервную. В четыре позвонил Аркадий.

— Ты выехал?

— Поезд ночью.

— Я откуда знаю, какой у тебя поезд?

— Поэтому и объясняю.

— Значит, ночью.

— Автобус завтра вроде будет.

— Что значит «вроде»?

— Водитель сегодня был трезвый.

— Это теперь расписание?

— У нас многое держится на состоянии одного человека. Тимофей Павлович записал: «Автобус — 11:10». Рядом поставил знак вопроса.

— Костровы сегодня уехали, — продолжил Аркадий. — Осталось четверо.

— Куда уехали?

— Им квартиру дали.

— Где?

— В районе. Однокомнатную.

— Их двое.

— Государство тоже заметило.

— А тётя Аня?

— Не едет.

— Почему?

— Говорит, пока дом стоит, она живёт дома. Когда дома не будет, тогда подумает.

— И куда она денется?

— Думает.

Тимофей Павлович посмотрел на тетрадь. В его системе сначала следовало определить место, потом принимать решение. У Анны Сергеевны порядок был обратным. Возможно, поэтому она и дожила до своего возраста, не советуясь с ним.

— Ты её предупреди, что я приеду, — сказал он.

— Она знает.

— Откуда?

— Здесь новости быстро ходят. Людей мало.

— Про коробку не говорил? Аркадий не ответил. Тимофей Павлович понял, что снова произнёс лишнее.

— Про какую коробку?

— Ни про какую.

— Вы с дочерью одинаково разговариваете?

— Ты с моей дочерью разговаривал один раз.

— Хватило.

— Не лезь не в своё дело.

— Я и не лезу. У нас тут своих развалин хватает. Аркадий отключился. Подчеркнул. К шести квартира была готова к появлению ребёнка. Мальчик рос, но объяснения не становились надёжнее. В шесть пятьдесят две во дворе остановилась машина Елены. Тимофей Павлович уже стоял у окна.

Тимофей Павлович положил телефон на стол и некоторое время смотрел на него. Затем взял тетрадь и напротив строки «Коробка» написал: «Не обсуждать». Тимофей Павлович убрал инструменты подальше, закрыл окно в спальне, поставил на видное место тапочки и снял с нижней полки стеклянную банку с гайками. Миша не был младенцем, но Тимофей Павлович помнил, как тот в пять лет засунул в радиатор пластмассового динозавра. Ребёнок объяснил, что динозавру было холодно. Елена вышла первой. Она была в сером костюме и кроссовках, потому что современные женщины, по наблюдению Тимофея Павловича, одевались одновременно для совещания и эвакуации.

Миша выбрался с заднего сиденья. На нём была синяя куртка, хотя вечер оставался тёплым, и большой оранжевый рюкзак, почти скрывавший спину. Елена открыла багажник и достала ещё одну сумку. Тимофей Павлович нахмурился. Они ехали на три дня. По объёму багажа можно было предположить, что ребёнка переселяли в другой климатический пояс. Звонок в дверь раздался в шесть пятьдесят восемь. Елена пришла на две минуты раньше. Тимофей Павлович не стал отмечать это вслух, чтобы не испортить редкий случай.

— Привет, дед, — сказал Миша. Он вошёл, не дожидаясь приглашения, снял кроссовки и сразу заглянул в комнату.

— А у тебя всё так же.

— За два месяца квартира обычно не перестраивается.

— У нас перестраивается. Мама переставила диван.

— Это не перестройка. Это беспокойство мебели. Миша посмотрел на мать.

— Он уже начал.

— Он не прекращал, — сказала Елена.

Она поставила сумку в прихожей и поцеловала отца в щёку. Тимофей Павлович не успел уклониться. От Елены пахло духами, кофе и улицей.

— Ты ел? — спросила она.

— А ты?

— Пап.

— Ел.

— Давление мерил?

— Сегодня нет причин.

— Для измерения давления не нужна причина.

— Тогда у людей совсем не останется свободного времени. Елена прошла на кухню. Миша пошёл за ней, по дороге открыв дверь кладовки.

— Закрой, — сказал Тимофей Павлович.

— Я просто посмотрел.

— Смотреть можно снаружи.

— Тогда ничего не видно.

— В этом смысл закрытой двери. Миша закрыл кладовку. На кухне Елена увидела контейнеры.

— Ты это всё берёшь?

— Нет. Половину оставляю голодать дома.

— Пап, у вас одна ночь в поезде.

— Потом автобус.

— В районе есть магазины.

— В магазинах есть цены.

— А в сумке есть вес. Тимофей Павлович открыл рот, но Миша уже заглядывал в контейнеры.

— Котлеты?

— Куриные.

— Я куриные не очень.

— Курица переживёт.

— Я могу яйца.

— Яйца тоже не спрашивают. Елена сняла крышку с другого контейнера.

— Огурцы надо завернуть отдельно. Они дадут воду.

— Вода уже в бутылках.

— Я про сок.

— У огурца нет сока.

— Тогда что из него течёт?

— Последствия неправильного хранения. Миша достал шоколадку.

— Это мне?

— Нет, я решил в дороге впервые заняться шоколадом.

— Спасибо. Или расчёта.

Он положил шоколадку в свой рюкзак, даже не спросив, можно ли открыть сейчас. Тимофей Павлович отметил это как признак воспитания.

— Покажи, что ты ему собрала, — сказал он Елене.

— Всё необходимое.

— Это не список. Она расстегнула сумку. Тимофей Павлович поднял акулу двумя пальцами.

Внутри лежали две футболки, джинсы, спортивные штаны, нижнее бельё, носки, толстовка, зубная щётка, полотенце, дождевик, кепка, пижама, лекарства, зарядное устройство, книга, наушники и мягкая акула длиной около полуметра.

— Это что?

— Акула, — сказал Миша.

— Я вижу, что не сельдь. Зачем она?

— Я с ней сплю.

— Она занимает половину сумки.

— Я занимаю кровать целиком.

— Оставь дома.

— Нет.

— В поезде есть подушка.

— Она чужая.

— Акула тоже сделана людьми, которых ты не знаешь.

— Но она теперь моя. Тимофей Павлович посмотрел на Елену.

— Это ты ему позволяешь?

— Что именно? Владеть акулой?

— Возить с собой бесполезные вещи.

— Ты везёшь ножовку. Миша оживился.

— Зачем ножовка?

— Не твоё дело.

— Будем пилить дом?

— Ничего мы не будем пилить.

— А зачем тогда?

— На случай необходимости.

— Акула тоже на случай необходимости. Елена улыбнулась.

Тимофей Павлович положил акулу обратно. Отступление следовало оформить как временное. Иначе окружающие быстро принимали его за слабость.

— Лекарства где? — спросил он. Елена показала маленький пакет.

— От аллергии. От температуры. От живота. Пластырь. Антисептик.

— У меня всё есть.

— Это детские дозировки.

— Болезни теперь тоже детские?

— Иногда, представь себе. Миша сел за стол и посмотрел на парусник.

— Это бабушка привезла?

— Да.

— С моря?

— Да.

— А ты с ней ездил?

— Нет.

— Почему?

— Не получилось.

— Что именно?

— Поездка.

— Я понял. Почему не получилось? Елена бросила на сына предупреждающий взгляд. Миша его увидел и продолжил ждать. Тимофей Павлович поставил контейнер с котлетами в сумку.

— Обстоятельства.

— Какие?

— Разные.

— Это не ответ.

— Для восьми лет — ответ.

— Мне восемь с половиной.

— Твоя мать уже пыталась использовать эту половину.

— И что?

— Не сработало. Миша помолчал, рассматривая магнит.

— А сейчас мы к морю едем?

— Нет.

— А куда?

— В Каменный Брод.

— Это город?

— Деревня.

— Там есть камни?

— Есть.

— А брод?

— Был.

— А сейчас?

— Река обмелела.

— Почему тогда название не поменяли? Тимофей Павлович повернулся к нему.

— Кому?

— Деревне.

— Деревня не человек. Ей документы менять сложнее. Миша кивнул, как будто ответ его устроил.

— А зачем мы туда едем? Елена стала складывать вещи обратно. Делала она это слишком внимательно.

— Дом посмотреть, — сказал Тимофей Павлович.

— Какой?

— Где я родился.

— Ты родился дома?

— Многие раньше рождались дома.

— А если что-то шло не так?

— Тогда всё шло не так. Елена застегнула сумку.

— Папа, не обязательно ребёнку рассказывать всё именно так.

— Он спросил.

— Ты можешь выбирать слова.

— Я выбрал. Миша качал ногой под столом.

— Дом твой?

— Был наш.

— А сейчас?

— Ничей.

— Тогда почему его сносят?

— Потому что ничьё обычно сносят первым.

— А что будет потом?

— Карьер.

— Что добывают?

— Щебень. Миша посмотрел на него с недоверием.

— Целую деревню снесут из-за камней?

— Деревня людям уже не нужна. Камни нужны.

— А куда люди?

— Куда-нибудь.

— Это плохой ответ.

— Другого нет.

Тимофей Павлович закрыл дорожную сумку. Застёжка не сошлась. Он надавил сверху. Внутри что-то хрустнуло.

— Там печенье, — сказала Елена.

— Теперь крошки.

— Ты всегда так собираешься?

— Всегда всё доезжало.

— Не всё. Она произнесла это тихо, но Тимофей Павлович услышал. Миша тоже. Он перестал качать ногой. На несколько секунд кухня стала слишком маленькой для трёх человек и одной фразы.

— У вас билеты в одном вагоне? — спросила Елена.

— В одном.

— Места рядом? Тимофей Павлович не ответил. Елена медленно повернулась к нему.

— Пап.

— Верхние.

— Оба?

— Они дешевле.

— Мише восемь лет.

— Он умеет лазить.

— Ночью? В движущемся поезде?

— Поезд не кувыркается.

— Ты купил два верхних места?

— Оставались нижние. На восемьсот рублей дороже каждое. Елена закрыла глаза. Миша смотрел то на мать, то на деда.

— Я могу наверху, — сказал он.

— Ты можешь упасть, — ответила Елена.

— Я дома не падаю.

— Дома кровать не едет.

— Земля тоже едет. Просто медленно. Тимофей Павлович посмотрел на внука внимательнее.

— Это тебе кто сказал?

— Учительница.

— Что именно?

— Что Земля вращается.

— Это другое движение.

— Но мы всё равно не падаем.

— Потому что притяжение.

— В поезде тоже есть. Елена упёрлась ладонями в стол.

— Прекрасно. Вы уже нашли общий язык. Оба будете падать с научным обоснованием. Нижние места ещё оставались. Доплата составляла тысячу шестьсот рублей. Плюс сбор.

Тимофей Павлович открыл приложение железной дороги. Интернет работал медленно, будто тоже не одобрял изменение билета.

— Я переведу, — сказала Елена.

— Не надо.

— Тогда меняй за свои.

— Мы можем поменяться с кем-нибудь в вагоне.

— Папа, люди не обязаны уступать тебе нижнюю полку, потому что ты решил сэкономить.

— Я не говорил, что обязаны.

— Но будешь смотреть на них так, будто обязаны.

— Как?

— Вот так. Елена изобразила его лицо. Получилось оскорбительно похоже. Миша засмеялся.

— Ничего смешного, — сказал Тимофей Павлович.

— Она прямо ты.

— Я выгляжу не так.

— Ты себя снаружи редко видишь. Тимофей Павлович доплатил за одно нижнее место. Рядом с верхним.

После оплаты он несколько секунд смотрел на сумму, словно деньги ещё можно было вернуть одним неодобрением.

— Готово, — сказал он.

— Спасибо, — ответила Елена.

— Мне?

— Жизни. Она опять победила. Тимофей Павлович распечатал новый билет. Потом ещё один. Старые копии разорвал на четыре части и выбросил. Елена наблюдала молча.

Через минуту достал из мусорного ведра, проверил номера и только после этого выбросил снова.

— На всякий случай, — объяснил он.

— Конечно. До выхода оставалось больше трёх часов. Они поужинали. За столом Елена перечисляла правила.

Елена предлагала отвезти их на вокзал, но Тимофей Павлович отказался. В пятницу вечером машина могла застрять в пробке. Метро было надёжнее. Елена сказала, что метро тоже ломается. Тимофей Павлович ответил, что автомобиль ломается индивидуально, а метро — вместе со всеми, поэтому там хотя бы не так обидно. Миша съел две котлеты, которые не очень любил, и попросил третью. Тимофей Павлович ничего не сказал. Только переложил часть дорожной еды обратно в холодильник.

— Звонить утром и вечером. Телефон не выключать. Если куда-то отходите, сначала сообщаете мне. Миша один никуда не идёт. Лекарство от аллергии в боковом кармане. Он не ест орехи.

— Я ем арахис, — сказал Миша.

— Арахис не орех, — сказал Тимофей Павлович.

— Сейчас не это важно, — ответила Елена.

— Точность всегда важна.

— Хорошо. Он не ест то, от чего у него аллергия.

— А что это?

— Фундук.

— Не люблю фундук, — сказал Миша.

— Поэтому до сих пор жив, — сказала Елена. Тимофей Павлович кивнул. Логика была приемлемой.

После ужина Миша пошёл в комнату. Через минуту оттуда донёсся звук открываемого ящика.

— Что ты делаешь? — крикнул Тимофей Павлович.

— Смотрю.

— Снаружи смотри.

— Тут фотографии. Тимофей Павлович поднялся.

Миша стоял возле письменного стола с конвертом в руках. На столе лежали несколько снимков. Он нашёл их в нижнем ящике, под квитанциями и коробкой карандашей.

— Положи, — сказал Тимофей Павлович.

— Это ты?

На фотографии стоял мальчик в коротких штанах и большой рубашке. Рядом — молодая женщина с прямыми волосами, собранными на затылке. Позади них виднелась стена деревянного дома.

— Я.

— Ты был худой.

— Еды было меньше.

— А это твоя мама?

— Да.

— Как её звали?

— Мария.

— Она умерла?

— Давно. Миша посмотрел на фотографию снова.

— А где ваш папа?

— Мой отец.

— Ну да.

— Его там нет.

— А где он был? Тимофей Павлович взял снимок из рук внука.

— В другом месте.

— В каком?

— Не знаю.

— Он ушёл?

— Да.

— Совсем?

— Как получилось.

— От тебя?

— От всех. Миша нахмурился.

— Почему?

— Ты сегодня решил задать годовой запас вопросов?

— Я просто смотрю.

— Ртом?

— Так лучше видно. Елена стояла в дверях.

— Миша, не лезь в дедовы вещи.

— Я не лез. Я открыл.

— Это и называется лезть.

— Тогда зачем ящики открываются? Тимофей Павлович положил фотографии в конверт. Вероятно, Галине. Тимофей Павлович перевернул фотографию изображением вниз.

Среди них был один снимок, который он не видел много лет. Вера стояла на берегу моря. Волосы у неё были мокрые, в руке — дешёвые солнцезащитные очки. Она щурилась и смеялась не в камеру, а кому-то рядом.

— Собирайся, — сказал он Мише. — Через час выходим.

— Я собран.

— Ты без куртки.

— Куртка в прихожей.

— Значит, ты не собран. Собранный человек находится рядом со своими вещами.

— А ты рядом со своими?

— Да.

— Тогда почему молоток у двери? Елена посмотрела на отца.

— Какой молоток?

— Маленький, — сказал Тимофей Павлович.

— Ты берёшь молоток?

— Дом старый.

— Он станет моложе, если по нему стучать?

— Доску надо будет поднять. Слова уже прозвучали. Отменить их было нельзя. Миша замер. Елена медленно спросила:

— Какую доску? Тимофей Павлович убрал конверт в ящик.

— Половицу.

— Зачем?

— Посмотреть.

— Что?

— Место.

— Под половицей?

— Да. Миша подошёл ближе.

— Там что-то спрятано?

— Нет.

— Тогда зачем поднимать?

— Проверить.

— Пустое место?

— Иногда пустое место тоже надо проверить.

— Там клад?

— Нет.

— Коробка? Тимофей Павлович посмотрел на него.

— Почему коробка?

— Ты сказал по телефону.

— Когда?

— Маме. Я был рядом. Елена закрыла лицо ладонью.

— Он услышал одно слово, — сказала она. — Я не рассказывала.

— Ты сказал «какая коробка», — продолжил Миша. — Значит, коробка есть.

— Это ничего не значит.

— Значит.

— Не обязательно.

— Тогда скажи, что там.

— Я не знаю.

— Но коробка есть?

— Возможно.

— И она под полом?

— Возможно.

— И ты спрятал её, когда был ребёнком? Тимофей Павлович молчал. Миша широко улыбнулся.

— Мы едем за сокровищем.

— Нет.

— За старой коробкой под полом в доме, который скоро снесут.

— Это не сокровище.

— Пока не откроем, неизвестно.

— Я знаю, что там нет сокровища.

— А что там?

— Не помню.

— Тогда неизвестно. Тимофей Павлович посмотрел на Елену.

— Вот поэтому детям нельзя давать сведения.

— Ты сам дал.

— Я произнёс одно слово.

— Иногда одного хватает. Миша вернулся к своему рюкзаку и достал маленький блокнот. На обложке был нарисован космонавт.

— Что ты делаешь? — спросил Тимофей Павлович.

— Записываю.

— Что?

— План поиска.

— Никакого поиска не будет.

— Тогда план будет короткий. Он написал что-то и показал деду. На странице стояло: «СОКРОВИЩЕ. Доехать. Не дать дому снестись раньше. Найти половицу. Открыть коробку. Поделить».

— Ничего мы делить не будем, — сказал Тимофей Павлович.

— Значит, там что-то есть.

— Это моя коробка.

— Я помогу найти.

— Я не просил.

— Тогда зачем ты меня берёшь? Вопрос прозвучал без обиды. Почти деловито. Тимофей Павлович посмотрел на Елену.

— Потому что тебя не с кем оставить.

— А. Миша зачеркнул пятый пункт. Подумал и написал: «5. Посмотреть, как дед всё заберёт себе». Елена отвернулась, чтобы скрыть улыбку. В девять они начали одеваться. Елена ещё раз проверила документы, телефоны и лекарства. Потом обняла Мишу.

Тимофей Павлович решил не реагировать. Некоторые детские поступки умирали без внимания. Другие, к сожалению, становились профессией.

— Слушай деда.

— В чём?

— Во всём разумном.

— А как понять?

— Спроси себя, поступил бы так нормальный человек.

— Это неконкретно, — сказал Тимофей Павлович. Елена обняла сына крепче.

— Звони мне.

— Буду.

— Не убегай.

— Я не маленький.

— Именно поэтому можешь убежать дальше.

Потом она повернулась к отцу.

— Береги его.

— Я знаю.

— Нет, пап. Скажи.

— Что?

— Что будешь беречь.

Тимофей Павлович не любил обещаний, которые требовали произносить вслух. Устное обещание казалось ему договором без приложений и точных условий.

— Буду, — сказал он. Елена кивнула.

На лестничной площадке Миша попытался взять дорожную сумку. Она оторвалась от пола на два сантиметра и тут же вернулась.

— Что там? — спросил он.

— Необходимое.

— Кирпичи?

— В Каменном Броду свои есть. Тимофей Павлович понёс сумку сам. Уже на первом пролёте заболела левая нога. Он не подал вида. До метро шли молча. У входа в метро Миша остановился.

На улице было темно и тепло. Елена стояла у подъезда, пока они не дошли до арки. Миша дважды обернулся и помахал. Тимофей Павлович не оборачивался. Он знал, что дочь всё ещё там. Миша нёс свой рюкзак и акулу, засунутую под мышку. У акулы торчал хвост. Прохожие смотрели на них с тем выражением, с каким люди смотрят на чужую семью: быстро, уверенно и совершенно неправильно.

— Дед.

— Что?

— А если в коробке деньги?

— Старые.

— А если золото?

— Откуда у нас золото?

— Ты мог найти.

— Я бы не спрятал золото под полом.

— А куда?

— Не твоё дело.

— Значит, ты знаешь хорошее место. Тимофей Павлович приложил проездной к турникету.

— Проходи. Миша прошёл, прижимая акулу к животу. Турникет едва не зажал её хвост.

— Осторожно, — сказал Тимофей Павлович.

— Ты про меня или про акулу?

— Про имущество.

— Чьё?

— Проходи уже.

В вагоне свободных мест не было. Тимофей Павлович поставил сумку между ног. Миша держался за поручень и рассматривал схему метро. Через две остановки женщина уступила Тимофею Павловичу место.

— Садитесь.

— Я постою.

— Садитесь, пожалуйста. Она сказала это настойчиво. Возможно, ей было неприятно смотреть, как он качается на поворотах. Тимофей Павлович сел. Миша посмотрел на него сверху.

— Тебе уступили, потому что ты старый?

— Потому что женщина воспитанная.

— Другим она не уступила.

— Другие моложе.

— Значит, потому что старый.

— Сядь на сумку.

— Нельзя сидеть на багаже.

— Кто сказал?

— Ты.

— В особых обстоятельствах можно. Миша сел на сумку.

— А какие обстоятельства особые?

— Те, в которых правило мешает.

— Тогда зачем правило?

— Чтобы понимать, когда его нарушаешь. Миша некоторое время думал.

— Это хорошее правило.

— Это не правило.

— Уже правило. Тимофей Павлович хотел возразить, но поезд въехал в тоннель, и в окне появилось их отражение. Старик в тёмной куртке. Мальчик на коричневой сумке. Мягкая акула между ними. Так выглядела экспедиция, которой никто из них не планировал. Тимофей Павлович сверялся с табло. До отправления оставалось сорок семь минут. Миша смотрел на витрины.

На вокзале было людно. Люди катили чемоданы, тащили детей, разговаривали по телефону и останавливались посреди прохода, как будто пространство вокруг выдавалось вместе с билетом.

— Можно воду?

— У нас есть.

— Холодную.

— Вода одинаковая.

— Нет. Эта тёплая.

— Тёплая вода тоже утоляет жажду.

— А холодная лучше.

— Лучше — не значит необходима.

— А когда можно покупать то, что лучше?

— Когда хуже не подходит.

— Мне не подходит.

— Подходит. Миша посмотрел на холодильник с бутылками. Потом на деда.

— Ты всегда знаешь за других, что им подходит?

— Когда очевидно.

— А если тебе только кажется? Тимофей Павлович открыл сумку, достал бутылку и протянул внуку.

— Пей. Миша сделал два глотка.

— Тёплая.

— Я предупреждал.

— Нет. Я предупреждал. Он вернул бутылку. На платформу подали поезд.

Миша замолчал и сразу стал младше. Он смотрел на длинные вагоны, на проводников, на людей с сумками, на свет в окнах. Возможно, раньше он ездил только в современных поездах или вообще не помнил поездов. Этот был старый, с облупленной синей полосой и окнами, в которых отражались фонари.

— Наш какой? — спросил он.

— Девятый.

— Далеко?

— Всё далеко, если стоять. Они пошли вдоль состава. У девятого вагона проводница проверила паспорта.

— Свидетельство о рождении ребёнка? Тимофей Павлович замер. В списке Елены свидетельство было. В его собственном — нет. Он посмотрел на Мишу. Миша посмотрел на него.

— У мамы, — сказал мальчик. Проводница ждала.

Тимофей Павлович почувствовал, как внутри него открывается пустая сметная строка, куда сейчас впишут все возможные расходы, унижения и последствия.

— Фото есть? — спросила проводница. Миша достал телефон.

— Мама прислала. На экране было свидетельство. Проводница сверила данные и пропустила их. Тимофей Павлович ничего не сказал, пока они не вошли в вагон.

— Почему ты знал? — спросил он.

— Мама сказала, что ты забудешь.

— Она могла напомнить мне.

— Она напомнила мне.

— Это недоверие.

— Это запас. Миша улыбнулся и пошёл искать места. Тимофей Павлович остался в проходе с сумкой в руке. Слово ему не понравилось. Слишком знакомое. Миша положил акулу у окна.

Через несколько минут они устроились в купе плацкартного вагона. Нижнее место принадлежало Мише. Верхнее — Тимофею Павловичу. Напротив сидела женщина лет пятидесяти с клетчатой сумкой и маленькой собакой в переноске. На верхней полке мужчина уже спал, хотя поезд ещё не тронулся. Его носки находились на уровне глаз Тимофея Павловича и сообщали о человеке больше, чем хотелось знать.

— Она тоже едет к морю? — спросила женщина.

— Мы не к морю, — ответил Миша. — Мы за сокровищем. Тимофей Павлович закрыл глаза. Поезд дёрнулся и медленно пошёл. Миша прижался лбом к стеклу.

За окном поплыла платформа. Люди, фонари, тележка с бельём, женщина в красной куртке, машущая кому-то рукой.

— Дед.

— Что?

— Мы уже едем?

— Нет. Дом стоит на месте, а вокзал уезжает. Миша посмотрел на него, проверяя.

Потом усмехнулся.

— Ты иногда шутишь?

— Нет.

— Тогда хуже. Тимофей Павлович достал тетрадь и открыл страницу с расходами. Напротив строки «Миша» поставил первую сумму: доплата за нижнее место. Подумал и закрыл тетрадь. Некоторые расходы начинались раньше поездки. Другие начинались задолго до рождения человека, за которого потом приходилось платить. Поезд набирал скорость. Город отступал за окнами. Он вдруг понял, что впервые за много лет едет не один. Это не показалось ему хорошей новостью. Но плохой — тоже.

Тимофей Павлович посмотрел на внука, на акулу, на дорожную сумку и на своё отражение в тёмном стекле.

Глава 4. Правила дороги

Через двадцать минут после отправления проводница принесла постельное бельё. Она положила два запечатанных комплекта на нижнюю полку и протянула Тимофею Павловичу два небольших полотенца. Одно оказалось серым, другое когда-то было белым, но за годы железнодорожной службы приобрело жизненный опыт.

— А одинаковых нет? — спросил Тимофей Павлович.

— Они чистые.

— Я не про чистоту. Я про цвет.

— Вы полотенцами будете вытираться или сравнивать?

— Одно другому выдавать не надо было.

Проводница посмотрела на него без неприязни. Вероятно, за смену она встречала людей хуже и теперь берегла эмоции для чрезвычайных случаев.

— Чай будете?

— Сколько?

— Сто тридцать.

— В стакане?

— В подстаканнике.

— А если без подстаканника?

— Сто тридцать.

— Значит, подстаканник бесплатный.

— Значит, чай будете?

— Нет. Проводница повернулась к Мише.

— А ты? Миша посмотрел на деда.

— Мне тоже нет.

— Молодой человек быстро учится, — сказала проводница и пошла дальше.

— Я хотел, — тихо сказал Миша.

— У нас свой чай.

— Но кипятка нет.

— Кипяток бесплатный.

— А стакан?

— Есть кружки.

Тимофей Павлович открыл дорожную сумку и достал две эмалированные кружки. Одна была синяя, с белыми сколами по краю. На второй изображался олимпийский медведь, хотя олимпиада закончилась за двенадцать лет до рождения Елены и за несколько государственных устройств до рождения Миши. Женщина напротив наблюдала за ними с интересом. Маленькая собака в переноске тоже наблюдала, но по другой причине. Она учуяла котлеты.

— Вы как в поход собрались, — сказала женщина.

— В дороге нельзя рассчитывать на чужую посуду.

— Почему?

— Потому что она чужая.

Женщина кивнула, будто ответ оказался исчерпывающим. Она была круглолицая, коротко стриженная и одетая в сиреневый спортивный костюм. На коленях у неё лежала клетчатая сумка. Переноска с собакой стояла под столиком.

— Лидия Семёновна, — представилась она. — А это Марсель.

Собака была небольшая, рыжая и совершенно не похожая на Марселя. Она выглядела как Федя, которого зачем-то отмыли и повезли в областной центр.

— Тимофей Павлович.

— Миша, — сказал внук. — А это Акула. Он поднял мягкую игрушку.

— А как зовут? — спросила Лидия Семёновна.

— Акула.

— Это понятно. Имя какое?

— Акула. Лидия Семёновна посмотрела на Тимофея Павловича.

— Современные дети.

— Не все. Только этот.

Мужчина на верхней полке напротив повернулся к стене и натянул одеяло на голову. Его участие в знакомстве ограничилось носками. Тимофей Павлович расстелил Мише постель. Простыня оказалась шире полки и всё время собиралась складками. Он подвернул края под матрас, натянул наволочку, встряхнул подушку и проверил, не торчит ли из неё перо.

— Я сам мог, — сказал Миша.

— Мог.

— Почему тогда ты?

— Потому что я уже сделал.

— Но я бы тоже научился.

— В следующий раз. Миша посмотрел на него.

— Когда?

— Что когда?

— Следующий раз.

— Когда понадобится.

— Это не дата. Тимофей Павлович замер с одеялом в руках.

— Тебе заняться нечем? Миша достал блокнот с космонавтом и раскрыл на чистой странице.

— Давай установим правила.

— Я уже установил.

— Ты их не записал.

— От этого они не исчезли.

— А я не помню.

— Первое: не отходить без разрешения. Миша записал.

— Второе: ничего не брать у чужих людей. Миша посмотрел на Лидию Семёновну.

— Даже конфеты?

— Особенно конфеты.

— А если она даст?

— Тогда сначала спросишь меня.

— А если ты спишь?

— Не берёшь.

— А если я голодный?

— У тебя есть еда.

— А если еда кончилась?

— Она не кончится.

— Почему?

— Потому что я собирал. Миша записал второе правило, но рядом поставил вопросительный знак.

— Третье: никуда не бежать.

— А если поезд уезжает?

— Мы уже в поезде.

— Потом будет автобус.

— К автобусу пойдём заранее.

— А если опоздаем?

— Не опоздаем.

— Откуда ты знаешь?

— Потому что не будем бегать неизвестно где. Лидия Семёновна улыбнулась и достала из сумки вязание.

— Это замкнутая система, — заметила она.

— Зато работает, — ответил Тимофей Павлович.

— Четвёртое, — продолжил он. — Деньги без разрешения не тратить.

— У меня свои.

— Сколько?

— Тысяча. Тимофей Павлович посмотрел на Елену мысленно и неодобрительно.

— Зачем ребёнку тысяча рублей?

— Мама дала на всякий случай.

— Всякий случай уже едет рядом.

— Она сказала, чтобы я тебе не показывал.

— Хорошо спрятал. Миша застегнул рюкзак.

— Деньги остаются у тебя, — сказал Тимофей Павлович. — Но тратишь после согласования.

— Даже свои?

— Особенно свои. Чужие люди обычно тратят осторожнее.

— Почему?

— Боятся возвращать. Миша записал четвёртое правило.

— Ещё?

— Не разговаривать с незнакомыми людьми о личном. Лидия Семёновна подняла глаза от вязания.

— Мы уже познакомились, — сказал Миша.

— Это ничего не меняет.

— Значит, знакомство бесполезное?

— Иногда полезное. Но не сразу.

— А через сколько?

— Зависит от человека.

— Как понять?

Тимофей Павлович посмотрел на Лидию Семёновну. Она вязала зелёный носок и делала вид, что разговор её не касается. Марсель тихо поскуливал из переноски.

— Если человек слишком быстро спрашивает про деньги, квартиру или кто у тебя дома, это плохой человек.

— А если спрашивает, куда мы едем?

— Это праздное любопытство.

— Оно плохое?

— Оно лишнее.

— А если мне интересно?

— Тогда оно твоё.

— Это другое?

— Для тебя — да. Миша задумался, затем написал: «5. Не говорить чужим, что мы едем за сокровищем».

— Мы не едем за сокровищем.

— Тогда правило легко выполнить. Тимофей Павлович протянул руку к блокноту. Миша отодвинулся.

— Теперь мои правила, — сказал он.

— У тебя нет полномочий.

— Мама сказала слушаться тебя во всём разумном. Значит, я должен понимать, разумно это или нет.

— Ты будешь понимать, когда вырастешь.

— Когда точно?

— После школы.

— В девятом классе или в одиннадцатом? Лидия Семёновна начала вязать быстрее. Тимофей Павлович сел напротив внука.

— Чего ты хочешь? Миша перевернул страницу и написал сверху: «Правила деда».

— Первое: не говорить «потом», если не можешь сказать когда.

— Это не правило дороги.

— Мы едем из-за того, что ты всё откладывал. Значит, правило дороги. Лидия Семёновна перестала вязать.

— Кто тебе сказал, что я всё откладывал?

— Мама.

— Что именно?

— Не знаю. Она сказала: «Твой дед всю жизнь думает, что потом будет удобнее».

— Твоя мать любит обобщения.

— Это неправда?

— Это неточно.

— А точнее?

— Потом объясню. Миша молча показал на первое правило. Тимофей Павлович потёр переносицу.

— Объясню в деревне.

— Когда будем в деревне?

— Завтра вечером. Миша записал рядом: «Завтра вечером».

— Вот. Получилось.

— Что ещё?

— Если я задаю вопрос, ты отвечаешь нормально.

— Я отвечаю нормально.

— Ты говоришь «обстоятельства», «неважно» и «не твоё дело».

— Иногда это нормальные ответы.

— Для тебя.

— Вопросы тоже для тебя.

— Значит, можно не отвечать?

— Можно сказать, что не хочешь.

— Тогда так и говори. Не придумывай. Тимофей Павлович посмотрел на мальчика. Миша держал ручку двумя пальцами и ждал, не улыбаясь.

— Хорошо, — сказал Тимофей Павлович. — Если не захочу отвечать, скажу.

— Почему не хочешь.

— Это уже второй вопрос.

— Я пока не спросил.

— Следующее правило. Миша записал.

— Третье: ты не называешь меня маленьким, когда тебе удобно, и большим, когда тебе надо, чтобы я что-то сделал.

— Я тебя вообще маленьким не называл.

— Сегодня мама сказала, что я уже большой, а ты — что мне восемь.

— И то и другое правда.

— Значит, я средний?

— Значит, тебе восемь.

— Восемь с половиной.

— Половину мы уже обсуждали.

— Всё равно запиши.

— Я ничего не записываю.

— Тогда запомни.

— Я запоминаю важное.

— Это важное. Мальчик удовлетворённо поставил точку.

Тимофей Павлович хотел сказать, что важность определяет не тот, кому восемь с половиной. Потом заметил выражение лица Миши и промолчал.

— Четвёртое: если тебе плохо, говоришь.

— Мне не бывает плохо.

— Мама сказала, бывает.

— Твоя мать сегодня участвует в поездке чаще, чем если бы поехала сама.

— Она сказала, ты молчишь, а потом падаешь.

— Я не падаю.

— С табуретки падал.

— Это было один раз.

— А сколько надо, чтобы правило появилось?

Тимофей Павлович перевёл взгляд на окно. За стеклом тянулись освещённые окраины: склады, заборы, гаражи, заправки. Город заканчивался постепенно, как человек, который долго прощается и всё никак не уходит.

— Хорошо, — сказал он. — Если будет плохо, скажу.

— Честно?

— Честно.

— А если соврёшь?

— Тогда ты всё равно узнаешь. Судя по твоим способностям. Миша записал четвёртое правило и захлопнул блокнот.

— Всё.

— А пятое?

— Придумаю по дороге.

— Правила не придумывают по обстоятельствам.

— Ты сам сказал, что правила нужны, чтобы понимать, когда их нарушать. Тимофей Павлович посмотрел на Лидию Семёновну.

— Вы свидетель, что я такого ребёнку не говорил.

— Я ничего не слышала, — ответила она. — Я вяжу. Марсель тихо тявкнул.

— Собака слышала, — сказал Миша.

— Собака заинтересованное лицо. Ей нужны котлеты. Тимофей Павлович открыл контейнер с ужином. Тимофей Павлович посмотрел на это хозяйство.

Запах варёных яиц быстро заполнил отсек. Мужчина на верхней полке снова повернулся. Возможно, во сне. Возможно, к стене, за которой еда пахла меньше. Миша разложил на столике салфетки. Тимофей Павлович выдал каждому по котлете, яйцу и огурцу. Лидия Семёновна отказалась, сказав, что у неё своё. Через минуту достала копчёную курицу, помидоры, пирожки, сыр, виноград и банку домашнего компота.

— Вы на сколько едете?

— До утра.

— А продукты на неделю.

— Это не продукты. Это перекусить. Миша посмотрел на дедову котлету.

— Видишь?

— Что?

— У всех разные представления о необходимом.

— У некоторых представления не соответствуют желудку. Лидия Семёновна засмеялась и протянула Мише виноград. Он посмотрел на Тимофея Павловича.

— Можно? Тимофей Павлович осмотрел виноград, будто мог обнаружить на нём намерения.

— Помой.

— Он мытый, — сказала Лидия Семёновна.

— Все так говорят. Она передала Мише целую кисть.

— Отнеси в туалет, сполосни.

— В туалете вода техническая, — сказал Тимофей Павлович.

— Тогда не мойте.

— А где вы мыли?

— Дома.

— Когда?

— Вечером.

— Сегодня?

— Нет, в прошлом году. Миша засмеялся. Тимофей Павлович взял одну виноградину, вытер салфеткой и съел.

— Нормальный, — сказал он.

— Спасибо за лабораторное заключение, — ответила Лидия Семёновна. Миша взял виноград. Марсель заскулил громче.

— Ему можно котлету? — спросил мальчик.

— Нет, — одновременно ответили Тимофей Павлович и Лидия Семёновна.

— У него диета, — пояснила она. — Печень.

— А он знает?

— Он считает, что болею я. Миша присел перед переноской.

— Тебе нельзя, — сообщил он собаке. — Это для твоего же блага.

Марсель посмотрел на него с ненавистью существа, которому только что объяснили пользу чужой жестокости. После ужина Тимофей Павлович тщательно собрал скорлупу и остатки в отдельный пакет. Огуречные кончики завернул в салфетку. Пакет завязал двойным узлом.

— Можно просто выбросить, — сказал Миша.

— Мы и выбросим.

— Зачем тогда так завязывать?

— Чтобы не пахло.

— Оно уже пахло.

— Теперь перестанет.

— А воздух куда денется?

— Какой воздух?

— Который уже пахнет. Тимофей Павлович посмотрел вокруг.

В вагоне действительно пахло яйцами, копчёной курицей, чужими носками, железом, туалетным освежителем и чем-то сладким, что продавала проводница.

— Проветрится.

— Когда?

— Не начинай. Миша достал блокнот.

— Это не «потом».

— Но близко. В десять часов проводница объявила, что скоро выключат основной свет. Миша заметил.

Тимофей Павлович решил лечь первым, чтобы не демонстрировать посторонним сам процесс подъёма на верхнюю полку. Левая нога после метро болела сильнее, чем он рассчитывал. Он сделал вид, что поправляет ремень сумки, и незаметно надавил пальцами на колено.

— Тебе плохо?

— Нет. Мальчик молча достал блокнот.

— Не плохо. Нога болит.

— Это плохо.

— Это отдельно.

— От чего?

— От всего остального. Поезд качнуло. Он замер.

Лидия Семёновна уложила Марселя на своей полке и накрыла переноску пледом. Мужчина сверху спустился в туалет. Ему оказалось около сорока, и он был крупнее, чем можно было предположить по носкам. Тимофей Павлович дождался, когда тот выйдет из отсека, поставил ногу на нижнюю ступень и взялся за поручень.

— Я могу спать наверху, — сказал Миша.

— Ты спишь внизу.

— Почему?

— Потому что ребёнок.

— Только что я был достаточно большой, чтобы отвечать за деньги.

— Деньги не падают с полки.

— Падают.

— Не спорь. Лидия Семёновна смотрела в окно. Миша смотрел прямо на него.

Тимофей Павлович поднялся на вторую ступень. Колено отозвалось болью. Он перенёс вес на правую ногу, подтянулся и втиснулся на полку боком.

— Всё нормально, — сказал Тимофей Павлович сверху.

— Я не спрашивал.

— По лицу видно.

— А по твоему видно, что не нормально.

— Много ты понимаешь в лицах.

— У тебя всё лицо сжалось.

— Это сосредоточенность.

— На чём?

— На том, чтобы не разговаривать. Миша расстелил свою постель сам. Простыня легла криво. Один угол остался снаружи. Тимофей Павлович смотрел сверху и терпел. Мальчик положил подушку не той стороной. Тимофей Павлович терпел. Миша засунул край одеяла под матрас у ног и оставил верх свободным.

Он снял ботинки, поставил их в сетку и лёг. Потолок находился близко. Если поднять голову, можно было проверить его чистоту лбом.

— Задохнёшься, — сказал Тимофей Павлович.

— Как?

— Одеяло сползёт на лицо.

— Тогда уберу.

— Во сне?

— Проснусь.

— Сначала сползёт, потом проснёшься. Миша вынул край одеяла.

— Теперь нормально?

— Простыню подверни.

— Она и так лежит.

— До первого поворота. Миша подвернул простыню.

— Подушку переверни.

— Почему?

— Шов к стене.

— Зачем?

Тимофей Павлович задумался. Вера всегда клала подушку швом к стене. Он перенял это правило, не выясняя причины.

— Так удобнее. Миша перевернул.

— Ещё?

— Нет.

— Ты уверен?

— Спи. Свет погас. Миша некоторое время шуршал одеялом.

Остались ночные лампы в проходе и редкие вспышки за окном. Поезд стучал колёсами с той уверенностью, которой обычно обладали вещи, не отвечавшие за выбор направления.

— Дед.

— Что?

— А сколько тебе было, когда ты спрятал коробку?

— Восемь.

— Как мне?

— Примерно.

— Восемь или восемь с половиной?

— Восемь.

— Что ты туда положил? Тимофей Павлович посмотрел в потолок.

— Я не хочу сейчас отвечать. Миша молчал.

— Так нормально? — спросил Тимофей Павлович.

— Лучше.

Через минуту Миша снова заговорил:

— Ты боялся, что её найдут?

— Да.

— Кто?

— Мать.

— Почему?

— Она забрала бы деньги.

— У тебя были деньги?

— Были.

— Много?

— Для меня много.

— Сколько? Тимофей Павлович повернулся на бок. Полка скрипнула.

— Тридцать семь рублей.

— Это много?

— Тогда велосипед стоил около сорока.

— Ты хотел велосипед?

— Хотел.

— Купил?

— Нет.

— Почему?

— Не хватило.

— Три рубля?

— Потом деньги понадобились на другое. В темноте Миша вздохнул.

— Ты сам взял?

— Нет.

— Мама?

— Она нашла бы и взяла.

— Но не нашла.

— Не нашла.

— Значит, деньги остались в коробке?

— Возможно.

— Шестьдесят шесть лет?

— Шестьдесят пять.

— Они теперь дорогие?

— Нет.

— Тогда зачем за ними ехать? Тимофей Павлович закрыл глаза.

Сказать «из-за документов» уже не получалось. Миша видел лицо, слышал паузы и складывал факты быстрее, чем большинство взрослых. От ребёнка можно было скрыть сведения. Но трудно было скрыть место, где у взрослого начиналась ложь.

— Не из-за денег.

— А из-за чего?

— Я не хочу сейчас отвечать.

— Хорошо. Миша затих. Прошло несколько минут.

Ответ прозвучал без обиды. Тимофей Павлович почувствовал облегчение и сразу рассердился на себя за него.

— Дед.

— Что ещё?

— Велосипед ты потом купил?

— Купил.

— Когда?

— Лет в тридцать.

— Себе?

— Твоей маме.

— А себе?

— Нет.

— Почему?

— Взрослым велосипед не нужен.

— Неправда.

— Мне был не нужен.

— Ты хотел.

— Когда мне было восемь.

— Потом перестал? Тимофей Павлович не ответил. Велосипед увезли.

Он вспоминал зелёный велосипед в витрине сельмага. Хромированный руль. Белые ручки. Маленький звонок. Он стоял перед стеклом и знал цену точнее, чем собственный рост. Потом магазин закрыли. Через несколько лет Тимофей уехал сам.

— Наверное, перестал, — сказал он.

— Или решил, что поздно?

— Спи. Миша повернулся к стене.

— Это не ответ.

— Это указание.

— Указания не входят в мои правила.

— Зато входят в мои. Ещё через несколько минут дыхание мальчика стало ровным. Весной находилось что-нибудь важнее. Тимофей тогда решил, что деньги нельзя тратить, пока не убедишься, что следом не случится беда. Проверка затянулась на всю жизнь. Он перевернулся на спину. Тимофей Павлович не спал.

Тимофей Павлович лежал, не двигаясь. Потолок над ним был серый, с тёмной полосой вдоль стыка. В детстве потолок в доме тоже находился близко. Зимой на нём выступали пятна сырости. Мать ставила таз под протечку и говорила, что весной перекроют крышу. Однажды они накопили на шифер. Потом заболела корова. Деньги ушли на ветеринара, корова всё равно умерла, а крыша продолжила течь. Снизу доносилось тихое сопение Миши. На соседней полке похрапывала Лидия Семёновна. Марсель иногда вздыхал во сне так, будто ему снились запрещённые котлеты. Сверху напротив мужчина храпел короткими очередями, как неисправный двигатель.

В час ночи поезд остановился на большой станции. За окном загорелись фонари, по платформе покатили тележки. Кто-то вышел курить. Кто-то вошёл с пакетом еды, пахнущей жареным мясом. Тимофей Павлович захотел в туалет. Он осторожно сел. Нога затекла. Спускаться оказалось сложнее, чем подниматься. Внизу лежал Миша, и сорваться на него было бы одновременно опасно, унизительно и дорого. Тимофей Павлович нащупал ступень. Поезд дёрнулся. Нога соскользнула. Он успел схватиться за поручень. Металлическая перекладина ударила по ладони. Полка скрипнула. Лидия Семёновна открыла глаза. Миша тоже проснулся.

— Дед?

— Спи.

— Ты падаешь?

— Я спускаюсь.

— Очень похоже. Тимофей Павлович нашёл ступень и поставил на пол обе ноги.

— Свет включить? — спросил Миша.

— Не надо.

— Тебе больно? Тимофей Павлович хотел ответить привычно. Потом вспомнил четвёртое правило.

— Колено болит.

— Сильно?

— Терпимо.

— Это сколько?

— До туалета хватит.

— А потом?

— Потом вернусь. Миша приподнялся на локте.

— Когда? Тимофей Павлович посмотрел на него в полутьме.

— Через пять минут.

— Хорошо.

В туалете он умылся холодной водой и долго стоял, держась за край раковины. Лицо в зеркале казалось старше, чем дома. Возможно, железная дорога использовала специальные зеркала, чтобы пассажиры меньше жалели об окончании поездки. Он достал таблетку из кармана и запил водой из-под крана. Потом вспомнил надпись «Не пить» и выругался. Когда вернулся, Миша не спал.

— Пять минут ещё не прошло, — сказал он.

— Тем лучше.

— Таблетку выпил?

— Да.

— Какую?

— От давления.

— А колено?

— От колена таблеток не бывает.

— Бывают.

— У меня нет. Миша отодвинулся к стене.

— Ложись сюда.

— Я наверху.