«Рассвет огненной птицы» — читать онлайн бесплатно

Автор: Сара Могол Рана

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

Оформление обложки Василия Половцева.

Sarah Mughal Rana

DAWN OF THE FIREBIRD

* * *

Часть I. Клан Зар

Великий Создатель сотворил нас так. Джинны – существа Незримого мира из огня бездымного, живущие за Завесой и благословленные физической мощью. Люди, Дети Адама, – слепленные из глины и благословленные разумом. Джинны могут видеть нас, но мы не можем видеть их.

Мы – сила, что уравновесит мир. Горе людям, что поддаются соблазну джиннов и занимаются черной магией.
Устные рассказы Главной Сказительницы Башах-ХатунКлан Усур, год пятисотый эры Небесных Птиц

Ранее…

Год 495 после Великого Потопа Нуха[1], эра Небесных Птиц

Горы Тезми’а, Империя Азадниабад

Я унаследую божественную силу – так сказала ума.

Но ей не нужно было говорить, что моя сила – проклятие. И, как любая из великих легенд, моя история началась с трагедии.

Как позже рассказывал мне дядя по материнской линии, в ночь моего появления на свет ума получила благую весть, как и все матери одаренных детей. Это было незадолго до зимнего солнцестояния в 495 году, когда ей приснился свет, исходящий из моего детского тела и обволакивающий ее прохладным сиянием. Она знала, что Божество показало ей силу, которой мне суждено обладать, – нур, холодный Небесный свет, та же способность, что наполняет дух огненной птицы.

Но в ночь, когда я вышла из материнского чрева, наши вожди видели сны о мире, объятом тьмой. О войне и разрушении.

«Она – дурное знамение, – шептались в клане, хотя мой дядя, хан, пресекал эту пустую болтовню. – Ее мать отказалась дать ей имя, а отец, Великий Император, не желает ее признавать. У него столько жен и наследников, что это дитя – лишь одно из многих». Но сердцем ума чувствовала, что божественные дары всегда приходят через небольшие страдания – таков путь Божества. «Мое дитя – не проклятие и не дурное знамение. Ее коснулся свет».

В тот год на весенних пастбищах долины Тезми’а случилась засуха, которая разорила землю и привела к смерти большого количества скота. Другие странные происшествия посеяли страх в клане, привели к более частым набегам, к более частым смертям. Когда ума кормила меня грудью, над юртой кружили птицы, которые после влетали в палатки из войлока, портили сушеное мясо и молоко яков, выводили из себя наших охотничьих птиц.

– Девчонка проклята, – заявляли члены нашего клана.

– Она – просто девочка. А мы – богобоязненные люди, – возражал мой дядя. – Лишь наши собственные грехи привели нас к неудачам.

– Но птицы, – настаивали соплеменники, – они окружают ребенка. Она ненормальная! – Это была правда, ведь куда бы меня ни несли, всюду следовал звук бьющихся крыльев и птичьи трели, доносящиеся с веток деревьев.

Крепче прижав меня к себе, заговорила самая любимая жена хана – Башах-Хатун. Никто не осмеливался спорить с ней.

– Хватит, суеверные вы глупцы. Она – благословение и привлекла множество птиц, на которых можно охотиться. Она необычная, но необычным детям достаются самые лучшие дарования. И все же я чувствую ваш страх. Главные Сказители читают сердца соплеменников, ибо в них скрыта история наших бед. И, как ваша Главная Сказительница, я сделаю эту девочку своей преемницей – Божество мне свидетель. Она будет нести с собой истории о наших великих радостях и поражениях до конца своих дней.

Эта суровая, хоть и молодая женщина никогда не нарушала своих клятв. И, будто в насмешку, ее клятва стала моим проклятием.

Лучшие пастбища для зимовки находились к югу от горного озера. В тот год клан хана поставил юрты и пригнал тысячи голов яков, диких лошадей и овец к подножию суровых, увенчанных снежными вершинами гор, где в долинах раскинулись широкие луга и из холодной земли росла тонкая трава. От озера по каменистым пастбищам Тезми’а тянулись ледяные ручьи.

Это был мой седьмой Праздник Потопа, день памяти о моменте, когда Нух сошел с ковчега после Великого Потопа. В то утро дети соревновались в том, чья драгоценная охотничья птица принесет лучшую добычу. Вскоре вмешалась любимая жена хана и увела детей через пастбища в сторону густого леса, туда, где заканчивались ряды установленных шатров.

Несколько воинов клана, что сопровождали через горы караван с товарами и скот для императорских купцов, сидели, прислонившись к стволам деревьев, и смазывали воском составные луки. Другие пили абрикосовый чай, чтобы прогнать холод и сырость. Они кивнули, приветствуя нас. С ними сидел хан, а возле него – моя ума, его сестра. Увидев нас, ума нахмурилась и подошла ближе.

– О Башах, какая безумная идея пришла тебе в голову на этот раз?

Башах-Хатун промолчала и слегка улыбнулась. Ума положила руку мне на спину, глядя на пугающих хищных птиц у меня на плече. Она предостерегла нас:

– Не углубляйтесь на юг по горной дороге. Там ходят отряды враждебных кланов, которые похищают детей, подобных ей.

И все равно Башах-Хатун продолжила путь вглубь долины, мимо возвышающихся камней и групп растущих вязов, по траве высотой с человека, где паслись дикие ослы. В такие места редко заходили люди, ведь там все еще правили джинны. Ветер играл с прядями волос на головах детей. Скрытые под лесной землей корни иссохших деревьев выглядывали наружу, а летающие с жужжанием спрайты – озорные маленькие прислужники давно покинувших эти земли фейри – раскидывали семена, опыляя цветы. Обманчиво сонный день для подстерегающего впереди насилия. В этом месте все еще действовали старые законы, а созданная Божеством граница между мирами джиннов и людей стиралась.

Полная решимости, я шла рядом с Башах, борясь с желанием схватиться за подол ее платья из кожи яка, чтобы она не подумала, что я трусиха. Даже охотничьи канюки[2], сидевшие у меня на плечах, наклонили головы от любопытства.

Башах присела на корточки и провела бледной рукой по земле. Ее темные волосы трепетали на ветру. Так же, как у меня, они были заплетены в дюжину тонких кос, украшенных серебряными бусинками и ястребиными перьями. Единственное отличие было в том, что ее голову обвивала полоска из кожи верблюда с синим деревянным украшением, которое указывало на ее положение жены хана.

– Сегодня мы займемся новым видом охоты, – объявила Башах. – Будем охотиться с помощью сказаний.

Дети начали перешептываться, но она ничего не пояснила, лишь взяла меня за руку, сказав:

– Приготовься, моя преемница, – и продолжила свой путь среди елей.

Когда мы остановились и пришло время разбиться на пары для охоты, мой молочный брат Хадж отказался вставать со мной. Ему было десять лет, всего на три года больше, чем мне, но этой разницы в возрасте хватило, чтобы в нем зародилась самоуверенность. Он пожаловался Башах:

– Моя ума говорит, что я должен держаться от нее подальше, чтобы она не прокляла мою птицу! Я охочусь с пятнистым ястребом, а она – с двумя черными канюками. Они мелкие и бесполезные, прямо как она. Из-за всех птиц, которые следуют за ней, она распугает всю добычу.

– Может, я и единственный ребенок Айсенор, но я не бесполезная, – пробормотала я, пытаясь заставить губы не дрожать.

Хадж слегка надул свои круглые щеки и прищурил горящие темные глаза, прежде чем дернуть меня за руку.

– Что ты сказала?

Из-за его резких слов остальные члены клана посмотрели на меня с любопытством. Их родители тоже предупреждали насчет странной девочки, которая привлекает загадочных ворон и визжащих ястребов.

Я выдержала взгляд Хаджа. Башах говорила, что, раз по мнению остальных в клане само мое существование проклято, я смогу что-либо доказать лишь действиями.

– Хватит, Хадж, – осадила его Башах. Он в бешенстве убежал прочь.

Я сжалась, прячась за расшитыми мехом юбками Башах, но она больше не была моей соплеменницей. Теперь в ее глазах отражались древние обычаи целых эпох. Она была Главной Сказительницей клана. Вытащив меня у себя из-под ног, она погрозила мне тонким пальцем.

– Ты, моя юная ученица! Вспомни мои наставления.

– Н-но они ненавидят меня, Башах-Хатун.

Она склонилась так, чтобы быть со мной одного роста.

– Сказительница говорит правду на протяжении всего хода истории. Люди могут любить тебя за это, а могут проклинать. Это тяжелая задача, и не все смогут с ней справиться. Твоя ума должна была стать следующей сказительницей, но отказалась от этой роли и передала это право мне. Глупая женщина эта Айсенор. Но ты не провалишь моего поручения.

Это был первый раз, когда мне что-то доверили. Чувство было восхитительное, и я с воодушевлением закивала.

Дети направились в лес, чтобы начать охотиться. Я и Хадж подготовили луки и стрелы, чтобы использовать их лишь в том случае, если наши ястребы не смогут поймать добычу.

Мы крались по тропе, слыша, как в листве кричит кабарга. На первой прогалине легкий ветерок обдувал каменистый пейзаж. Деревья поглощали лучи солнца. Юные канюки тревожно свернулись на моих плечах, цепляясь за мех платья. Их лапы были перевязаны тонким шнурком. Хадж усмехнулся, разглядывая птиц. Он был искусен в их привязывании. Ему не были нужны шнурки, чтобы удерживать ястреба.

Хадж обвязал приманку пеньковой веревкой и, помолившись, принялся вращать ею отработанными движениями, пока его ястреб летал туда и обратно, взмахивая мощными крыльями.

Хадж не позволил мне выпустить канюков. Его ястреб поймал жирного шалфейного тетерева и перепелов. Я сидела, оперевшись спиной о дерево, и поглаживала длинные шеи своих птиц. В конце концов я услышала, что голоса других детей становятся громче.

– Старший брат, ты слышишь эти крики? – спросила я.

– Чьи крики? – обернулся Хадж. Ястреб вернулся на его плечо, в когтях не было добычи. Дрожа, птица спрятала клюв в его воротник.

– Что-то не так, старший брат. – Я посмотрела в сторону леса.

– Конечно, ты испугалась… – бросил он, нахмурившись.

Земля вздрогнула, оборвав его слова. Голоса других детей превратились в пронзительные вопли. Хадж попятился так быстро, что его нога зацепилась за один из торчащих корней.

– Брат! – Я вцепилась в его руку, подхватывая его, когда он чуть было не повалился рядом со мной. Мое сердце бешено колотилось, и я провела ладонью по луку и стреле, прикрепленным к моей кожаной жилетке. – Нужно уходить.

Он кивнул.

– Твоя ума говорила, что не нужно идти на юг этой дорогой.

Мы пошли обратно к пастбищам тем же путем. Сначала мы услышали шум. Я увидела других детей, что толкались, выбираясь из чащи, и показывали на что-то позади.

Хадж помахал своей старшей сестре Хаве. Она раскраснелась и тяжело дышала, будто бежала бегом через всю долину.

– Там чудовище, брат! Нужно бежать!

– Бежать? Куда это вы собрались? Мой урок еще не окончен. – Будто из ниоткуда на поляну вышла Башах-Хатун, ее плащ развевался позади. – Не убегайте, юные трусы.

– Б-башах-Хатун, там чудовище из ваших сказок, – настаивала Хава.

– Какое?

Хава побледнела.

– Огромный буйвол с темно-синим мехом и с огромным рогом размером с маленькое деревце. Острым, как клинок хана! А его глаза… – Она умолкла и продолжила, вздрогнув: – Его красные глаза похожи на адское пламя.

– Каркаданн. Это редкая удача, – задумчиво проговорила Башах. – Огромное рогатое чудовище из племени джиннов, обитающее в далеких местах. Ну и что с того?

Дети нервно захихикали. Каркаданн — это слово звучало отовсюду.

– Оно нас сожрет, – настаивала Хава.

– Не бойся, дитя. У меня есть юная преемница, которая пойдет охотиться на него. Охотиться с помощью сказаний.

И вдруг ко мне пришло понимание. Я осознала так же ясно, как понимала, когда ждать восхода и заката солнца: она хотела, чтобы я победила древнее чудовище. Детей клана она привела как приманку.

Башах поймала мой взгляд, и уголки ее губ изогнулись в улыбке.

Рев прогремел в воздухе, и ручные птицы на наших плечах закричали и закаркали, будто предвещая беду. Даже спрайты ярким роем пролетели мимо.

– Бегите! – услышала я крик их высоких голосов.

Я бросилась прочь, когда размытая тень накрыла сосны, круша деревья, как дети ломают глиняных кукол.

– Смотрите внимательно, юные соплеменники, – провозгласила Башах, с силой схватив меня за запястье. Эта решительная женщина поступала, как ей вздумается. – Сегодня обучение этой проклятой девочки послужит клану. Своими словами она заколдует чудовище, а потом поразит его единственным ударом.

Все мое существо содрогнулось.

– Я не могу, – призналась я.

Ветер ударил нас в спины, но Главная Сказительница стойко выдержала его напор. Она достала из закрепленной на поясе из овечьей кожи тканевой сумки щепотку черного порошка и две маски. Башах подвела мои веки черной сурьмой и закрыла мое лицо деревянной ритуальной маской, украшенной журавлиными перьями, на которой была вырезана злобная волчья морда.

Башах улыбнулась.

– Ты должна, моя преемница. Сегодня мы используем то, чему ты научилась, и вместе победим чудовище с помощью сказания. Подними подбородок. Руки пусть будут длинными и сильными. Стань словами. Поверь мне, существа из народа джиннов бессильны перед сладкими речами.

Птицы прижались к моим плечам. Я погладила их по клювам.

– Спокойно, – выдавила я.

В этот момент каркаданн ворвался на поляну, круша опущенные ветви вязов. Его мускулистое тело было покрыто густым синим мехом. Чудовище описало большой круг, легко пронзая рогом стволы елей и откидывая их в сторону. Из его раздувшихся ноздрей вырывались обжигающее серебристое пламя и дым. Дети всхлипывали и сжимались, уклоняясь от падающих деревьев.

– Хватит хныкать! – раздраженно оборвала их Башах, внезапно став серьезной. – Зверь чует юные непорочные души. Не привлекайте его внимание.

И прежде, чем я успела убежать, она толкнула меня на путь каркаданна. Между мной и чудовищем осталась лишь тонкая полоска наледи от омывающего траву ручейка. Его тяжелые копыта ступали по воде с такой силой, что она повисала каплями, будто туман. Красными от ярости глазами он следил за моими осторожными движениями. Пригнувшись, я быстро обогнула его по кругу. Вздыбившись, он изогнулся так, чтобы видеть меня.

Используя отвлекающий маневр, я развязала кожаный шнурок и размотала веревку. Птицы у меня на плече тут же отреагировали, мгновенно бросившись на каркаданна.

Хотя Хадж и называл моих канюков жалкими и бесполезными, Башах хвалила их за преимущество, что давали им размер и скорость, – возможность вдвоем сбить противника с толку.

Шепотом я помолилась Божеству, создавшему людей, животных и джиннов, чтобы оно сохранило мне жизнь. Потом я приказала птицам:

– Вперед!

Один из канюков снова бросился на каркаданна, пронзая клювом мех. Каркаданн в бешенстве взревел и вскинул огромный рог, чтобы стряхнуть птицу. Так первый канюк отвлек чудовище.

Моя веревка была размотана, и вторая птица бросилась вперед и вцепилась когтями в мощную шею зверя. Так второй канюк нанес основной удар.

– Молодец, моя преемница. А теперь зачаруем его моим рассказом. – Небрежно отряхнув платье, Башах выпрямилась, надела маску и встала перед каркаданном. Так Главная Сказительница начала свою историю.

– О, мои соплеменники и джинн, я расскажу вам легенду, столь же древнюю, как сама глина. Мир раньше был иным.

Каркаданн замер.

– До Великого Потопа, до появления людей и даже до великого пророка Адама мир населяли ангелы и джинны. Единое Великое Божество – Бог, что создал все, – воплотило ангелов из чистейшего Небесного света; джиннов – из бездымной части пламени; а людей слепило из грязи и глины. Два вида существ – джинны из огня бездымного и люди из земли – обладали душой и свободой воли; ангелы же не имели ее и были нужны, лишь чтобы служить Божеству, создавшему Небеса.

Стоя рядом с Башах, я взяла самый мокрый кусок грязи и придала ему вид человечка, как она меня учила. В тени деревьев, что стояли против солнца, я двигалась в такт словам Башах. Низко склонившись, я обошла вокруг каркаданна, держа земляную куклу высоко на вытянутых руках. Моя тень плясала на земле, превращаясь в темные очертания злобного неуклюжего выдуманного джинна, который обезглавил и сожрал мою куклу.

От напряжения я скрипела зубами. Зачарованный моей тенью каркаданн взревел и замотал головой. Скользнув ступней назад, я приняла ту же позу, что и он. Его вопль тут же стих. Из-за удивления или замешательства – я не знала.

Башах одобрительно кивнула. На секунду ее взгляд задержался на моей тени. Нечто в ней двигалось без моего участия. Покачав головой, я продолжила оживлять сказание Башах, и мои движения становились танцем под ее слова.

– В те времена, когда ветры пустынь шептали секреты над самим морем, когда на земле жили лишь племена, благословленные огнем, здесь правили джинны. Существа из огня бездымного. Среди них были праведные, но большинство верили не в любовь, но в зло, враждовали меж собой и отравляли развратом Брата-Природу.

Я подошла ближе к каркаданну, заставив детей попятиться назад. Их крики стихли, когда чудовище наклонило голову.

Я вытянула руку к зверю, и мои соплеменники вскрикнули. Я протянула ему земляную куклу. Я увидела свое отражение в его умных красных глазах, и в нем я горела. Но на мне была надета маска воина и я тоже была воплощением чудовища. Так что я посмотрела на него в ответ. Я представила себе, как кричу:

– Нападай на меня, зверь!

Башах продолжила свой рассказ.

– С помощью своих сил джинны плели паутину иллюзий и обманов, меняли облик, чтобы одурачить даже себе подобных. В мгновение ока они преодолевали огромные расстояния, устремляясь к звездам; там они подслушивали секреты о делах Небес. Ангелам было приказано изгнать джиннов в отдаленные края и океаны, подальше от глаз смертных.

Хотя его тело было неподвижным, изо рта зверя вырывался ледяной белый дым, и холод от него заполз под мою маску. Вместо того чтобы убежать, я присогнула ноги и прыгнула сквозь морозную дымку, будто сама была существом из огня. Я двигалась так быстро, что не почувствовала укуса холода, пока не приземлилась и не вскочила на ноги.

Толпа вскрикнула в ответ на мой прыжок. Я расстегнула меховую жилетку и широким взмахом руки захлопала ею, подобно биению крыльев ворона.

– Так появилась Завеса между Зримым и Незримым, что скрыла джиннов от глаз людей, если только они не принимали облик других животных. И все же они остались среди нас, своими речами соблазняя человеческие сердца забыть об учении пророков Отца Адама и Нуха.

Я подняла жилетку, будто создавая Завесу между собой и каркаданном, прежде чем упасть на четвереньки.

– Изгнанные из Зримого мира, многие джинны, от демонов-дэвов[3] до проклятых маридов[4], гулей[5], сил’а[6] и каркаданнов, поселились в покинутых местах и предметах, будь то далекие горы или просто иголки, и под деревьями.

Я тихо кралась под рассказ Башах.

– Бойтесь, юные создания. Не станьте жертвами чудовищ, что пожирают души. Или, хуже того, не дайте джиннам соблазнить вас на использование черной магии, той запретной силы, что существует не благодаря вашей вере и Небесам, но за счет обмана и лжи. Для тех, кто однажды попадется в ловушку джинна, спасение станет несбыточной мечтой.

Я обошла каркаданна сзади, пока он рычал на Башах, завороженный ее сказанием. Доводилось ли чудовищу, что живет так долго, слышать человеческую легенду о народе джиннов, к которому он и принадлежал?

Уткнувшись в ладони, я прошептала молитву, восхваляющую Божество. Потом я подула на шкуру каркаданна. Тот скорчился от молитвы и обернулся, загрохотав копытами по земле, а затем топнул огромной ногой, готовясь броситься на меня.

Башах подняла палец. У тебя один шанс – таков был поданный ею знак.

Расправив плечи, я свистом подозвала канюков. Одновременно с последним вращением веревки птицы бросились на чудовище, выпуская когти. Каркаданн дернул рогом, чтобы отбиться от них. Подняв голову, чудовище бросилось на меня.

Я побежала вперед и оттолкнулась ногой от ближайшего камня, чтобы прыгнуть повыше. Мое тело развернулось в воздухе, и я выстрелила назад, через плечо. Стрела вонзилась в мягкую нижнюю часть шеи существа, проваливаясь в нее до тех пор, пока древко полностью не исчезло.

Рассказ Башах приближался к концу.

Каркаданн замер и упал со сдавленным криком. Его тело растаяло, став тенями, и от него остался лишь изогнутый сияющий рог. В легендах, рассказанных Башах, говорилось, что рог каркаданна, толченый и сваренный, излечивал многие хвори.

Я приземлилась на согнутые колени.

– И, – я начала произносить завершающие слова. Канюки взмыли ввысь, остальные птицы вернулись на поляну. Они пронзительно, но завораживающе кричали, – возможно, среди нас тоже есть джинны, что сидят возле кромки леса.

Только теперь я заметила, что к нам присоединились старшие воины клана, и увидела уму, приоткрывшую рот от восторженного изумления, а рядом с ней – хана, от уголков глаз которого разбегались морщинки. Я не помнила, чтобы моя мать выглядела счастливой до этого момента.

– Наша охотница на джиннов, – провозгласил хан, поднимая вверх добытый рог и мою руку.

– Нет, наша сказительница, – поправила мужа Башах-Хатун.

Соплеменники никогда раньше не улыбались мне. Никто не вздрогнул, глядя, как меня окружают птицы.

– Сестра! – Хадж прижал меня к груди. От его признания мое сердце бешено заколотилось. Он усадил меня себе на плечи. – Наша сказительница! – прокричал он. Нас окружили мои молочные братья и сестры, присоединившиеся к чествованию. Они спрашивали, как я рискнула сразиться с чудовищем. Я улыбалась так широко, что сводило челюсть.

В тот день с помощью крови и легенды я начала завоевывать сердца соплеменников, а они – мое.

* * *

Весь следующий год в каждую святую пятницу после вечерних молитв я рассказывала легенды вместе с Башах-Хатун. Годы шли, и я стала выше ростом, чем моя ума. И пока я училась у Башах, а соплеменники ждали от меня легенд, я все так же оставалась безымянной.

Как только мы достигали возраста, с которого могли исполнять обязанности воинов, в Праздник Потопа участвовали в ритуале Молочной нити. В свой тринадцатый праздник я проснулась на рассвете и выглянула из-за полога шатра, чтобы посмотреть на двоюродных братьев, что выстроились рядом с отцами, держа в руках нить, окрашенную молоком кобылиц в цвет янтаря и одновременно залпом выпивая кубки подслащенного медом перебродившего кумыса из молока яка.

После в нашу юрту пришла Хава, чьи ладони были окрашены в золотой цвет и сияли. На голове у нее было серебряное украшение, надетое поверх кос и отделанное перьями ястреба. Меня поразило то, что ее лицо приобрело резкие очертания, квадратная челюсть теперь выступала вперед, а черты лица цвета песка заострились.

– Дочь Айсенор, ты пойдешь с нами играть в мяч в горах? Охранники из гарнизона тоже идут, – сказала она.

Я не могла оторвать глаз от ее украшения.

– Это подарок?

– Мой дада его выменял, – ответила она.

На ее только что окрашенных руках я увидела символы перьев, Ковчега Нуха и даже девяносто девяти завитков. В моей крови вспыхнула зависть. Не впервые, но с истинным гневом я задумалась: почему у меня нет отца, который дарил бы мне подарки? Окрашивал мои руки… Дал мне имя…

– Ты идешь? – снова спросила Хава.

– Нет, – тихо ответила я.

Когда Хава ушла, я ворвалась в свою юрту.

– Ума, – уже не в первый раз спросила я. – Где мой дада? Сегодня священный день. Он не окрасил нитью мои руки.

Вздохнув, ума взяла катушку нити и иглу.

– Дай руку.

Я отдернула ее.

– Ты красишь мои руки на каждый Праздник Потопа, но теперь я хочу, чтобы это сделал дада.

Ума нахмурилась, но даже так ее милое лицо казалось нежным. Тонкая и с длинной шеей, она была грациозной, как журавль. Ее кожа была оттенка между оливковым и светлым, а черные волосы, заплетенные в толстые косы и украшенные перьями канюка, спускались до бедер. Она цокнула языком.

– За все тринадцать лет разве я или Башах давали тебе почувствовать его отсутствие?

– Ума, огорчишься ли ты, если я скажу правду? Ты говорила, что последователи пророка Отца Адама должны всегда говорить честно.

Она помолчала.

– Ничто, сказанное тобою, не сможет меня огорчить. – Она оплела мое предплечье нитью, пропитанной краской и молоком, улыбаясь, чтобы смягчить боль, от которой я шипела, и от этого я смогла сдержать слезы. Жжение от нити было похоже на то, что вызывает соль, насыпанная на рану, – такое же медленное и неуклонное.

– Если он не может окрасить мои руки или дать мне имя, то и пусть. Но почему ты никак меня не назвала?

Склонившись над моими руками, ума поделилась со мной тем, что стало нашим главным оружием:

– Дочь моя, ты знаешь, что твой дада – император Азадниабада. Он запретил мне называть тебя, когда я носила тебя во чреве. Это значит, что придет день, когда сам император даст тебе имя.

Азадниабад был огромной империей на западе, которой наши земли присягали на верность. Я знала, почему старейшин волновало мое существование, ведь я была дочерью императора, который отверг собственное дитя. Это то же самое, как если бы я была безродной.

– Император должен дать мне имя, – заявила я.

Но она покачала головой, и дюжина черных кос качнулась из стороны в сторону.

– Он живет далеко, вместе со своим двором.

– Тогда почему император взял тебя в жены? И когда?

– Могущественные мужчины многим жертвуют ради великой цели. Император отправил своих воинов через эти горы, чтобы договориться с нашим племенем о защите. Взамен его солдаты охраняли наши пастбища, а мы стерегли и сопровождали караваны с товаром на этом пути. Из всех сестер хана он выбрал в жены меня, и я согласилась. Не помню точно, сколько мне было. В этих краях мы умираем столь молодыми, что возраст не запоминается. Может, пятнадцать лет.

– Но, если ты нравишься императору, он мог бы забрать нас к себе.

Нефритовые глаза умы потемнели.

– Если Богу угодно, однажды мы отправимся к нему. Но азаднийские дворцы не годятся для людей из племени, подобных нам.

Ладонь умы задрожала на моей руке, игла впилась глубоко в кожу. Капля крови проступила наружу, и мои глаза наполнились слезами. Я сморгнула их, стиснув зубы.

– Когда ты обретешь силу, – прошептала ума, – он примет тебя. Для императора могущество – все равно что Святое Писание для верующего. И лишь оно способно завоевать его расположение.

Я уставилась на свои руки. Какая сила есть во мне, что могла бы впечатлить моего даду, Великого Императора?

Но ума не переживала. Теперь я понимаю, что она вспомнила сон о моем рождении, тот, в котором был Небесный свет. Она знала, что однажды я подчиню себе силу нура.

– Айсенор, – вмешался хан. Когда он вошел в юрту, мы обе повернулись. Он все слышал. Хан Усур был жестким, хотя и молодым человеком, обладал крепким телосложением и грацией как у снежного леопарда. Его плотная раскрасневшаяся кожа подрагивала, когда он говорил, а заплетенные в косы волосы были завязаны в крепкий узел.

Я склонила голову.

– Мир тебе, хан.

– И тебе, племянница. – Он потрепал меня по макушке, касаясь бородой шерстяной одежды. – Император Азадниабада и вправду избрал твою уму одной из своих жен. Но она объяснила это тем, что очаровала его своей красотой и сказаниями, завлекла легендами. Она была искусной ученицей!

Ума наклонила голову.

– Возможно. Но если он и говорил с восхищением о моих сказаниях до нашей свадьбы, то лишь потому, что в его империи эти традиции были утеряны. Он бы не понял, хорошим ли было сказание, если бы ему на это не указали. После этого я поклялась больше никогда не рассказывать историй.

Хан захохотал и обернулся ко мне.

Он осторожно забрал у умы иглу и молоко кобылиц. Она отошла назад, глядя на него с любопытством. Хан взял мою руку.

– Твоего дады здесь нет, но, даже будь это так, знал ли бы он, как украсить тебя нитью по нашим традициям? – пожурил меня он.

– О, хан, мы должны его научить!

– Дочь сестры моей, император сидит на своем троне и порабощает людей по своей прихоти не для того, чтобы рабы навязывали ему свои желания. Императора нельзя научить. И уж точно не его вассалы будут это делать.

У меня закружилась голова оттого, сколько всего я не знала и не могла себе вообразить.

– Но ведь ты – хан. Ты сам подобен императору. В пятнадцать лет ты объединил четыре клана этих гор под своими знаменами.

– Хан племени едва ли может победить империю. Для них мы – букашки. Когда твоя ума стала женой императора, ее через пару недель прогнали со двора. Другие его жены и азаднийские аристократы не могли вынести того, что скромная женщина из народа степей живет в их шикарных дворцах. Они считают нас дикарями, потому что мы слушаем ветер, ходим вместе со стадами, селимся в долинах и питаемся дарами земли, выращивая лишь то, что нам доступно.

Я съежилась под его мудрым взглядом.

– Без дады я чужая и там, и здесь. Я слышала, как главы кланов во мне сомневаются.

Он поднял пальцем мой подбородок.

– Ты не ничья, ты просто принадлежишь двум мирам. Может, однажды то, что ты другая, принесет нам огромную пользу. – Он потянул за нить, изображая на моих покрасневших руках замысловатый узор из перьев.

– Знала ли ты, – обвел он пальцами рисунок, – что на твоей коже – символы Небесного Журавля? Спустя столетия после Великого Потопа жил древний журавль, который освободил потомков Нуха, включая наших предков, от захватчиков-джиннов. Небесный Журавль принадлежал первым азаднийским племенам. Теперь он – символ империи твоего отца. Когда будешь по нему тосковать, посмотри на узоры. Часть его империи и истории теперь на твоих руках.

– А как же ты, хан?

Он прижался своим лбом к моему.

– Ты говоришь на нашем языке, рассказываешь наши легенды. Ты хранишь нашу историю, а теперь, – он обрезал нить, – я украсил нитью твои руки. Тебе принадлежит частичка моего сердца, дочь любимой сестры, – подмигнул он мне.

Ветер сотряс деревянное основание шатра, укрытое слоями войлока для защиты от рассветного холода. Я вздрогнула вместе с ним.

– Тогда я буду рассказывать эти истории, вкладывая в них всю свою душу, мой хан.

Улыбнувшись, он сказал:

– Я выменял их для тебя, – и передал мне пару черненых серег, украшенных выгравированными завитками и скрепленными вместе старинными монетами и перьями ястреба.

И как только он надел их на меня, среди палаток пронесся оглушительный крик, что разрушил наше умиротворение и стер мою улыбку. Хан вскочил на ноги. Снаружи его ученик, пятнадцатилетний охотник, весь покрытый кровью, несся на лошади.

– Набег! – выпалил юноша. – В ущелье Тезми’а. Они напали на караван под охраной и проломили дамбу, затопили северный путь.

Хан бросился к своей рыжей лошади.

Вместе с соплеменниками мы устремились в центр пастбища. Грабежи были обычным делом на Пути Верблюда. Солдаты грабили оазисы в городах-государствах, империи сражались за отрезки пути. Нам всегда удавалось защититься, и я думала, что хан способен отразить любой набег. Но еще двое наших лучших стрелков вернулись на стоянку, неся с собой тела. Мертвого мальчика со свернутой шеей передали одному из моих дядьев.

– Хадж? – закричала ума, глядя как его отец баюкает тело.

– Нет… – Я попыталась подойти, но ума оттолкнула меня назад. Мой товарищ по охоте. Мой молочный брат.

– И они схватили Хаву, – тихо проговорил лучник. Тревога прокатилась по всем шатрам и пастбищам, и даже мулы разволновались.

Это было не первое нападение на нас, но первое, что затронуло моих ближайших родственников. Я не могла отвести взгляда. А потом я увидела то, что было куда страшнее мертвого тела моего двоюродного брата.

В животе что-то перевернулось, и к горлу подступила тошнота.

– У-ума, что это за тень? – заикаясь, спросила я. Потому что из шеи Хаджа струилась тьма, завиваясь, как пролитые чернила. Она поднялась, словно черный змей, и уставилась на меня единственным мутно-белым глазом.

– Ума! – закричала я. Тень поднялась над его телом, как стая саранчи, и повернулась ко мне.

Ума сжала мою руку.

– Беги в наш шатер. Возьми мой клинок. Не выходи наружу.

– Что это за тень? – всхлипнула я.

Она закрыла мне глаза.

– Это тело. Тебе не стоит смотреть.

– Но как же демон, джинн?

– Какой демон? Какой джинн? – Ума покачала головой. – Ты напугана. Беги в шатер. И помни мои слова. Не выходи наружу.

Почему ума ее не видела? Почему не видела тень над трупом мальчика?

Принадлежность…

Год 508 после Великого Потопа Нуха, эра Небесных Птиц

Хава так и не вернулась. Это было только начало. Нападения происходили все чаще, и трупов становилось больше. Те, кого не убили, были схвачены враждебными племенами, силой выданы замуж или отправлены в рабство.

Утром в день зимнего солнцестояния, через три недели после похорон Хаджа, ума отдала мне свой лучший, самый тонкий кинжал и велела спрятать под штанами.

– Если тебя заберут, он тебе понадобится, – объяснила она.

С колотящимся сердцем я забрала похожий на иглу клинок.

– Но я не смогу победить взрослых воинов. К тому же я лучше управляюсь с луком и стрелами. Или с птицами.

Она горько улыбнулась.

– Он не для того, чтобы сражаться, глупое дитя. Если тебя поймают, то будут использовать как прислугу или как тело. Они и раньше так делали, чтобы внушить страх остальным. На нас нападают соседние кланы, объединившиеся с вражеской империей. Они хотят завладеть этими землями и потому сначала овладевают людьми, включая их тела. Если тебя заберут, возьми этот кинжал, дитя мое.

– И что мне делать дальше, ума?

– Проведи им вот здесь, – сказала она куда мягче и ласковее, чтобы сделать легче ужасное предложение, и показала себе на горло. – Это оборвет твою жизнь, и так будет лучше. Враг никогда не сможет тобой завладеть.

Я кивнула, но меня поразила более глубокая мысль. Глаза умы так подернуты печалью потому, что враг уже забирал ее?

Вместо того чтобы спросить, я взяла клинок.

Ее мысли преследовали меня тем же вечером, в сумерках, пока я обвязывала веревкой камень, а канюки-близнецы кружили над моими плечами между верхушками елей.

Ко мне подошла Башах-Хатун.

– Хватит этого, – она отвела мои руки в стороны. – Сегодня праздник, а наш клан горюет. Им нужна надежда.

Я помедлила, оглядываясь вокруг. Из-за пробитой во время первого набега дамбы наши пастбища оказались затопленными. Следом пришла засуха. Учитывая скудный урожай, редкую торговлю с ближайшими деревнями, выросшую дань, переселенцев с запада, занимающих любые пригодные для выпаса луга, и то, как сократились наши стада… голод становился серьезной проблемой.

– Надежда не накормит животных и не насытит наши животы.

В ответ Башах стала пинать ногой камни, и канюки над нами закричали.

– Башах! – возмутилась я. – Ума велела приготовить камни для стариков, чтобы они повязали их вокруг животов и так прекратили мучения от голода.

– Это чушь, – сказала она, подавляя зевок, и распинала еще больше камней.

– Чушь? – вытаращилась я.

Перед этим я застала Шиита, моего старшего двоюродного брата, за тем, что он ловил червей возле ручья, чтобы зажарить. Мы не могли купить перемолотой пшеницы, и поэтому делали рассыпчатое тесто из сушеной травы и белой глины и лепили из него шарики, которые варили. Тем вечером двое детей умерли от запора. Мой живот был тяжелым, будто в него запихнули камень. Нашу жизнь облегчали лишь стадо тощих кобыл и выращивание жемчужной пшеницы, которую мы высадили вдоль каналов рек.

Мы всегда кочевали по кругу с южной зимы до северной весны, по лугам вокруг озера Ксаша. Хан подумывал уйти подальше, к лучшим пастбищам, но вражеские кланы никогда бы не позволили нам осесть так далеко. Они и без того жаждали нас завоевать, чуяли нашу слабину.

– Почему хан не попросит помощи у моего дады, императора?

Башах замерла.

– Только не у этого жадного глупца.

– Император не может быть глупцом.

– Ха. – Она сцепила руки. – Он может быть надсмотрщиком, королем, да хоть избранным Богом, и я не возьму своих слов назад. Мы нужны ему больше, чем он нам. Это мы здесь важны, потому что охраняем пути, по которым идет торговля чаем и другим товаром, и сами при этом сражаемся с врагами.

– Ты его ненавидишь?

Она выглядела задумчивой. Ее ресницы, как у маленькой девочки, отбрасывали тени под глаза.

– Нет. До тех пор, пока он оставляет нас в покое после того, как мы платим ему дань. Видишь ли, дитя, этим императорам нравятся наши земли, но они не знают, как быть с людьми, что на них живут. Годы идут, появляется новый завоеватель, торгует с нами, натравливает кланы друг на друга, заставляет нас воевать ради его выгоды и защищать его границы, а когда его свергают, находится очередной надсмотрщик и делает все то же самое. Хватит с меня империй и солдат.

– Ты вышла замуж за хана.

Она наклонила голову и улыбнулась из-за завесы из темных кос.

– Мне было тринадцать лет, и он был столь же молод. Но мой хан поклялся, что он, хоть и мальчик, знает честь, – и взгляни на него теперь. В отличие от императора, хан знает границы алчности. Он – хороший человек.

– Император тоже должен быть хорошим человеком. Он мой дада.

– Возможно. Однажды я уговаривала твою уму не выходить за него замуж, но, если бы она отказалась, разве родилась бы ты?

В тот момент я немногое поняла из ее слов о политике завоевателей. Я знала лишь то, что только Башах была достаточно храброй, чтобы говорить гадости про самого могущественного человека в наших землях. Я подняла руки, чтобы спрятать за ними ухмылку.

– Я рада, что родилась.

Башах печально улыбнулась.

– Как и я. Знаешь, что я предложу тебе, дитя? Давай накормим клан надеждой с помощью сказания.

– История нас не накормит, – проворчала я.

– Надежда подпитывается сама собой, – мягко проговорила она. Ее глаза, серые, как слабый чай с молоком, согрели мою душу. – Сегодня мы напомним им легенду о Вороне и Журавле.

Вздохнув, я приложила ладонь к груди.

– Приказывай, Башах-Хатун.

Тем вечером темнота обрушилась на нас, как гром, резко и оглушительно. Грозовая туча прогнала с неба свет. Я позвала своих двоюродных братьев из центральных юрт. Многие старшие люди из нашего племени тоже пришли, услышав, что Башах собирается рассказывать историю, желая подсластить горечь непроглядной зимней ночи.

Облака висели низко, тонкая морось в воздухе жалила мои глаза. Дети сбились в толпу у огня, надев поверх кожаных одежд меховые накидки. Я взяла свою берилловую чадру, которую Башах подарила мне еще в детстве, и укрылась ею поверх шапочки из шерсти яка, монетки и бусины на которой позвякивали о церемониальную маску.

Башах также покрыла себя чадрой, прежде чем появиться перед кланом, как делали многие Главные Сказительницы. Голубая ткань была завязана сверху и струилась по ее спине. Красные бусины и перья ястреба опускались на ее лоб, а на горле покоился серебряный камень. Башах села впереди. Ее тяжелые меховые одежды, изношенные и потертые, принесли спокойствие, от которого плечи людей расслабились. Черная сурьма вокруг глаз, что оставались единственным открытым местом на лице, делала ее взгляд пугающим. Он требовал, чтобы даже сам ветер был с нами, поклонился и сел послушать рассказ.

Что-то оборвалось у меня в животе, когда я увидела, как уменьшилось наше племя. Когда-то люди жили столь же долго, как народ Нуха, почти до пятисот лет. Но сейчас они едва доживали до двухсот. Учитывая голод и жесткие условия жизни в горных пастбищах, нашему клану повезет, если мы дотянем до сорока.

Я стояла рядом с Башах на застывшей земле. Она вытянула руки.

– Во времена, когда мир был еще юн и Небеса говорили с людьми, жил на земле великий Посланник по имени пророк Нух. Сердце его было больше океана, а голос гремел сквозь века, и на протяжении без пятидесяти лет десяти столетий предупреждал он свой народ о неминуемой беде. И все же они не слушали его. Знаете, что было дальше?

– Небесная кара! – пропела я.

– Верно, – обманчиво-легким голосом согласилась Башах. – Божество открыло хляби небесные, и небо излило слезы на землю. Даже глина четырежды исторгала воду в страшном Потопе, что уничтожил человечество. Лишь пророк Нух и те, кто уверовал, сели в ковчег и плыли по волнам, что смыли грехи человечества. Но мало кто помнит, что еще было на том ковчеге. Покажи нам, юная дочь.

Я взмахнула руками. Золотая нить на предплечье вспыхнула в свете костра. Мой канюк ответил на зов и с криком пролетел вокруг моей головы, касаясь перьями желтой травы. Я не показала своего удовлетворения.

Толпа подалась вперед.

– На Ковчеге Нуха было три птицы, посланные Божеством: Небесный Трехглавый Ворон и Небесный Журавль, – продолжала я. – А третья птица, достойная Симург, невообразимо мудрая, парила над ковчегом, следуя своему пути, как мы, кочевники, лишь чтобы исчезнуть в конце… в конце эры… – что-то перевернулось у меня в груди, и заученный рассказ сбился. Я схватилась за горло в надежде, что толпа ничего не заметила.

Башах продолжила, скрывая мою ошибку:

– Ковчег дрейфовал столетиями, пока воды не отступили и из их глубин не показалась глина. Небесные Птицы заметили землю, и люди с Ковчега вновь населили мир. На протяжении поколений Небесный Ворон и Небесный Журавль жили вместе с одним кланом среди многочисленных потомков Нуха. Используя способности, что даровали им Небеса, птицы защищали растущие королевства, лечили раненых, сражались с джиннами и захватчиками, что использовали черную магию. Но после того как пророки успели прийти и исчезнуть, тьма вновь просочилась в сердца людей.

Вместе с ястребом я устремилась вниз, изгибалась и кружилась, а наши тени от пламени костра воссоздавали древние битвы. Когда канюк завис над моей головой, я вырвала у него перо.

– Однажды, – сказала Башах, – жил монах, что всегда постился и платил закят[7]. Имя его было Эйджиз. Дела мирские его не заботили. Но когда люди овладели черной магией, стали поклоняться джиннам, называя их божествами, тьма разрослась. Начались Войны Джиннов. И когда его племени начала угрожать опасность, Эйджиз, монах, ощутил желание защитить его. Он молился и произносил девяносто девять имен Божества. В ответ Небесный Ворон и Небесный Журавль подарили правоверному монаху по перу. И то было больше, чем просто скромный дар, ведь перья сотворили девяносто девять золотых связей, что соединили тело монаха с Небесами. Эти связи благословили его невероятной силой, берущей начало в Небесном благе. Такой могучей, что могла повергнуть даже джиннов. Вскоре об этом узнали другие кланы. Людей охватила жадность. На каждую битву в Войнах Джиннов воины выдергивали по перу у Небесных Птиц, чтобы получить те самые девяносто девять связей, ту же Небесную силу. Но каждое вырванное перо крало силы у самих птиц. Воинов, что получали Небесное могущество, называли эйджизами в честь монаха, но в них не было и капли его благочестия.

Я завела руку назад, и канюк приземлился на поросшую травой землю.

– После того, как эйджизы похитили у каждой из птиц по девяносто девять перьев, Небесные создания больше не могли летать. Они остались живы, но обессилели от человеческой жадности. На протяжении веков потомки воинов расселялись по континенту, создавая свои племена, союзы и королевства. Сила, дарованная каждому воину, рассеивалась среди их дочерей и сыновей. Это было давным-давно. Теперь Божество избирает эйджизов из каждого поколения потомков воинов и благословляет одной из девяноста девяти способностей. Линии родства утеряны в дымке времен, и появление каждого нового эйджиза – дар непредсказуемый, но посланный Небесами, – проговорила Башах.

Для своего следующего трюка я подняла палец, командуя канюку взлететь вверх, однако птица не послушалась приказа. Рассердившись, я попробовала еще раз. Но внезапно птица улетела. И не она одна.

Из сосен вырвалась целая стая ястребов. Кажется, больше никто не заметил, что они улетают, всеобщее внимание было приковано к Башах.

Она обвела соплеменников взглядом.

– Более двух веков прошло с тех пор, как в нашем племени появлялся эйджиз. Пока в соседних королевствах полно воинов-эйджизов, мы на пастбищах остаемся одни, страдаем от голода и нападений. Этим вечером оглянитесь вокруг. В наш век нет ни пророков, ни откровений. Небеса больше не говорят со смертными, что заняты войной. Птицы и праведный Эйджиз превратились в легенды. Остались лишь мы, их потомки, и нам нести их наследие. Напоминание об общих предках и испытание воли, когда пробудится сила.

Она взмахнула рукой в сторону.

– Мы должны быть подобны третьей птице, достойной Симург, что решила парить над Ковчегом Нуха, перелетая из одной эры в другую и отказываясь принимать участие в войнах или выбирать сторону. Мы принадлежим к последователям этой огненной птицы, переходим с одного места на другое сквозь проходы в горах, двигаемся вместе с ветром, размышляем о мироздании. Может, мы не эйджизы, но мы и не джинны. Мы – люди. Мы лучше…

Ее голос сорвался. Тени от пламени, танцующие на земле, стали странными.

Пришел мой черед спасать Башах.

– И мы подобны огненной птице. И лучшим из потомков Нуха, – завершила я. Соплеменники замерли и восхищенно закричали.

Но Башах не пошевелилась. Я вдруг поняла, что она никогда не допускала ошибок, рассказывая истории.

– Башах-Хатун? – осторожно позвала я, втягивая носом влагу.

Она приоткрыла рот. Странный, похожий на завывание, ветер прокатился по долине. Людской смех угас, как мороз от огня.

– Башах!

Если бы не красное пятно, расползающееся у нее на животе, я бы восхитилась ее совершенной неподвижностью, будто зимняя стужа просто заморозила ее на месте.

Потом она упала вперед, ударяясь лицом о плотно утоптанную землю. Вокруг ее подергивающегося тела разлилась багровая кровь. Позади нее, будто темная, широко раскрытая пасть, растянулась ночь. Мне показалось, что я вижу на небе падающие звезды.

Нет. Летящие огненные стрелы.

У меня не было времени бежать. Следующие две стрелы вонзились мне в левую лодыжку и бедро. Меня пронзила боль. Мир стал размытым. Я пахла дымом. Я слышала крики.

Стрелы сыпались с небес. Кто-то дернул меня назад. Я увидела смазанный силуэт моего двоюродного брата Шиита. Он накрыл меня собой, и стрелы врезались в его спину. Мой рот раскрылся в вопле. Его тело упало на меня.

Шиит. Я не могла пошевелиться. Беги! В ушах звенело.

– Беги! – прокричала ума, ее лицо проплыло надо мной.

Она вытянула меня и потащила к рыжим лошадям, возле которых уже собрались старики и дети. Воины клана скакали навстречу захватчикам, на ходу надевая деревянные маски.

Ладони умы, скользкие от моей крови, скользнули мне на талию. Она усадила меня на лошадь, прежде чем вскочила сама. Одной рукой она держала меня, а другой – лук и стрелы.

Мы галопом помчались по узкой тропе через пастбища в западную часть равнины.

– Нам нужно спуститься с горы и ехать на запад, – задыхаясь, объяснила ума мне на ухо сквозь стук копыт. – Там будет приграничный гарнизон азаднийцев. Их главнокомандующая и ее воины отправят помощь, они верны нашему императору.

Слева от меня из темноты появились наши враги, одетые в одежды из лучших мехов, чем наши, украшенные красными и черными перьями воронов. Лица их были скрыты под оранжевыми, усыпанными багровыми бусинами масками зверей. Нападающие схватили детей и стариков из нашего клана, которые группой поехали впереди нас, когда началось отступление. Я не могла не задуматься о том, что с ними сделают в плену. Я вспомнила о ноже, спрятанном в моих штанах.

Голос умы позади меня дрожал.

– Мы объедем их по кругу.

Но далеко уйти нам не удалось.

Группа лошадей появилась из леса, преграждая нам дорогу. Темные, украшенные вороньими перьями, волчьи маски на лицах их всадников поглощали свет факелов.

– Ума! – тяжело выдохнула я. – В-возьми поводья. Дай мне свой лук. – Пот смешивался с солеными слезами. Я взяла ее лук и стрелу. В моих бедрах не было силы, чтобы управлять конем за нас обеих, но руки все еще двигались. Для людей нашего племени поднимать лук было так же естественно, как дышать.

Ума быстро повела лошадь по дуге, пока вражеские всадники не оказались позади.

– Давай! – услышала я крик их командира. Острые стрелы устремились к нам, взмывая полукругом над долиной. Перепуганный конь встал на дыбы, замотал головой.

Прикусив язык, я продела ноги в стремена, чтобы встать, и перенесла вес на правую ногу вместо левой. У меня было худое тело, и я по-прежнему хорошо держала равновесие. Это как охота, напомнила себе я.

Заложив стрелу, я обернулась назад. Зазвенела тетива, и стрела полетела. Крик прорезал ночь.

– Еще! – закричала ума, и остальные дети впереди нас тоже выстрелили. Наши воины вступили в бой с большей частью налетчиков, но еще сотни их заполнили долину, перекрыли пути к отступлению. Я выпускала в налетчиков стрелу за стрелой, но все было бесполезно.

Одна из захватчиц спрыгнула с лошади и бросилась нам навстречу, ударяя мечом по ногам коня. Я упала, больно приземлившись на землю пастбища. Другой меч неглубоко вошел мне в поясницу, и вместо того, чтобы вдохнуть воздуха, я подавилась кровью и перекатилась на бок, скорчившись.

Чья-то рука схватила меня за лодыжку и потащила по грязи, смешанной с камнями, которые царапали мне щеки. Земля попала мне в рот. Сплюнув ее, я закричала, пытаясь сбросить с себя врага, и ударила кулаком по его твердой, как камень, челюсти.

– Животные, – услышала я голос над собой, прежде чем чей-то тяжелый сапог приземлился на мое запястье. Я вскрикнула, мой взгляд взлетел вверх. Враг забрался на меня, пригвоздил к месту, прижав к шее меч. Перья ворона на волчьей маске покачивались в такт его движениям. В его серых глазах отражались полыхающее вокруг нас пламя и ужас, застывший на моем лице.

Предостережение умы стало явью. По мне прокатилась волна тошноты. Я уперлась пятками в грязь, чтобы оттолкнуться, но это было невозможно из-за ран. Моя душа надломилась. Перед глазами потемнело. Мне показалось, что я улетаю, смотрю на все издалека.

– Загнанный олененок, – прошептал захватчик, легко, будто перышком, проводя мечом вниз по моему телу, прорезая одежду и кожу. – Посмотри, как мечется от страха.

– Нет! – крикнула ума. Она ползла по траве, чтобы защитить меня, но другая нападавшая оттащила ее.

Ее крик вырвал меня из кошмара. Ее кинжал. Моя душа ворвалась обратно в тело. Единственной уцелевшей рукой я потянулась под пояс за кинжалом, как раз в тот момент, когда враг схватил меня за бедра. Не раздумывая, я вонзила клинок в его живот. Мои руки подрагивали от усилий. Лезвие отскочило от ребра, но я ударила снова. И снова.

Другая захватчица теперь была дальше и не заметила гибели боевого товарища. Она за волосы тащила уму к пню. Она наклонила голову, и ее песочного цвета маска, украшенная перьями ворона, заблестела в свете звезд. Но когда она смотрела на уму, в ее мрачном взгляде не было ни сожаления, ни сочувствия. Что же мы сделали, что она так сильно презирала нас?

– Так, значит, даже чудовища способны на любовь? – просто спросила она, занося над умой меч.

Мир замер. Позади воительницы появилась тень. Нечто глядело на меня из темной пустоты. Кажется, я перестала дышать. Я задумалась, может ли смерть выглядеть такой пугающей, жуткой тенью даже для ребенка. Мои пальцы вонзились в землю. Я не могла вдохнуть.

Тень проползла по траве и, подрагивая, залезла мне на грудь.

– Забери меня! – тут же мысленно закричала я ей.

Это было бы лучше, чем погибнуть от вражеского меча. Тень нырнула мне в грудь, вгрызлась в сердце.

Я вскрикнула. Слезы залили мои глаза. Но я выгнула шею, чтобы в последний раз взглянуть на уму. Она дрожала на земле, лежа перед захватчицей, из ее плеча торчала стрела. Я должна была выжить, чтобы ее защитить.

Я взмолилась:

– О Божество, я не готова умереть, но если должна, то пусть это будет не напрасно. Спаси уму. Спаси мой клан.

Тень полностью исчезла у меня внутри. Моя грудь ослабла, давление исчезало до тех пор, пока я не смогла вдохнуть воздух, боль в теле нарастала. А потом… Тонкие полоски золота вырвались из моих рук, ног, груди, языка, словно гибкие нити. Они взмыли вверх, будто в Небеса. Подрагивающие и переливающиеся, они были чем-то божественным.

Новая волна боли пронзила мое тело, и я завопила. Воительница бросила на меня взгляд, потом снова посмотрела на уму.

«Она не может увидеть золотые ленты на моем теле», – поняла я.

Нити задрожали, будто нечто текло по ним с Небес в мое тело. Вспыхнул белый свет. Все вдруг стало ярким, словно рассвет прорезал ночь.

К моему изумлению, холодный свет струился из меня. Он сильно запульсировал, прежде чем вырвался вперед, и рассек воительницу, как раскаленный нож – мягкое масло. От нее не осталось ничего, кроме разбросанных кусков плоти.

Небесный свет, как в легендах Башах, сила нура.

Остальные нападавшие обернулись на происходящее. Нур нарастал во мне, как приливная волна, пока я поднималась на ноги.

Больше всего меня поразила в тот момент не смерть, причиной которой я стала, а бесконечное благоговение во взгляде умы. В ее глазах сражались страх и гордость. Со странным спокойствием я повернулась к остальным захватчикам, потянулась к собственной боли. Небесный свет ответил и принялся истреблять воинов до тех пор, пока не подоспела помощь из азаднийского поселения.

Мои пальцы сомкнулись на божественной силе, я купалась в ее бесконечности. Во время побоища я, будто незнакомка, смотрела на себя со стороны, мои мысли были чисты. «Я могу их спасти», – думала я. Словно в рассказах Башах, мой клан будет чтить меня как Небесную Воительницу, ту, кто вернет славу этим степям.

Раньше люди считали меня проклятием. Теперь я могла стать благословением.

Как же я ошибалась. Когда сила рассеялась, а мое тело упало на землю, я подняла взгляд. Я опоздала. Люди нашего клана были уже мертвы. Передо мной лежала пыльная пустыня. Потрескавшаяся земля напоминала узор на брюхе гадюки. На пастбищах остались лишь руины и Небесная сила, которая никого не спасла. Она дышала ядом и сеяла разрушения, пока не осталось ни одной палатки, ни одного человека или чудовища.

Пока подмога приближалась к месту стоянки, мы с умой шли, шатаясь, к центральным пастбищам, разглядывая сгоревшие юрты посреди долины Тезми’а.

Отрубленная голова хана была надета на сломанное копье. Распахнутыми и подернутыми смертью глазами хан сонно смотрел на наш конец, будто теперь рассказывал истории в мире духов, забирая легенды клана с собой.

Безжизненных тел на этой земле было куда больше, чем тех, кто выжил. И еще большее число людей схватили. Я не смогла найти Башах среди других тел, порубленных в кровавое месиво. В нашем клане было около двух тысяч человек, а спаслось едва ли три сотни.

В конце концов мой народ назвал ту ночь Ночью Тезми’а. Ночью гибели.

Это положило начало моему проклятию. Во мне были способности к силе, но без смерти я никогда не могла в полной мере ее развить.

Становление…

Башах-Хатун, хан Усур, Хава, Хадж, Шиит, Мехмет, Айслан, Хабил…

Имена стерлись в моем разуме, как и воспоминания – о прибытии под покровом ночи после бесконечных дней перехода, о разговоре шепотом между умой и кем-то из гарнизона, о сухой комнате и банке с припарками. После долгого путешествия с умой я погрузилась в туман, едва замечая лошадей и проезд сквозь городские ворота, от которых толпа стражников проводила нас в комнату с золотыми стенами. Наш покой внезапно прервался, когда дверь вдруг приоткрылась и раздался голос слуги:

– Его Благословенность ожидает вас.

– Вставай, – прошипела ума. Я раскачивалась на коврике-килиме, разглядывая раскрашенные золотой нитью предплечья.

Башах-Хатун, хан Усур, Хава, Хадж, Шиит, Мехмет, Айслан, Хабил…

– Немедленно поднимайся, дитя. – Покрытые мозолями руки умы подхватили меня.

Я вдруг вспомнила, что должна дышать.

– Помоги! – вскрикнула я, и слова зазвенели в небольшой комнате. – Голова – она болит. К-кто расскажет их легенды, ума? Я не могу забыть имена погибших. Прошу, я слышу их голоса, их истории. Я-я должна пойти к Башах. Закончить сказание…

Со всей силы вцепившись, ума резко потянула меня наверх. Ее блестящие, похожие на кусочки нефрита глаза были копией моих.

– Довольно. Ты сильнее мертвецов.

Я прижала ладони к щекам.

– Нет, нет, ума, я не сильнее. Я должна вернуться в Тезми’а! Меня ждет Башах-Хатун!

Ее пальцы сильнее вцепились в меня.

– Башах мертва! Земли Пути Верблюда больше не наш дом! Больше нет.

Я замерла. За ее спиной дворцовая служанка смотрела на нас, неподвижно стоя у входа в небольшую комнату для аудиенций.

– Мы слишком сильно углубились в земли Азадниабада, чтобы повернуть назад. У нас есть всего один шанс… – ее голос дрогнул. – Потому что император никогда не бывает милосердным настолько, чтобы дать больше. Императору неизвестно о твоей способности, дарованной Небесами. Но, когда узнает, он не откажет нам в убежище. Прошу! – ее голос стал выше. – Ты так хотела увидеть своего даду. Сегодня он наконец сможет дать тебе имя.

Служанка в дверях откашлялась.

Мы проследовали за ней по длинному коридору. В любой другой момент я бы залюбовалась подсвеченными изображениями цветов, стенами, обитыми вышитым голубым шелком и увешанными сияющими гирляндами, журавлями, вырезанными на колоннах, украшенных медными светильниками, в которых горел огонь, но я не могла испытывать никаких чувств и оставалась безразличной, как зимняя стужа.

Я волочила ноги, косы висели по бокам от лица, как пучки черной соломы. Мы прошли сквозь светло-голубую мраморную арку с куполом наверху, по краю которого были нарисованы журавли. Внутри нее оказались большие медные ворота, ведущие в огромный зал. Стражники распахнули их перед нами.

Я засмотрелась на медово-золотую мозаичную плитку, кажущуюся мягкой под моими рваными башмаками, в которых я ходила по неровной горной земле. Двое похожих на придворных мужчин стояли по разные стороны от круглого постамента. Они были одеты в роскошные костюмы цвета высохшей глины, расшитые бирюзовыми нитями, и подпоясаны парчовыми кушаками. Я никогда не видела таких одежд. В центре постамента, на разложенных багровых подушках с золотыми кистями, скрестив ноги, сидел человек. В углах стояли курильницы с благовониями.

Увидев мужчину, я отшатнулась. Он выглядел… прямо как я. Спиной он прислонялся к странному трону, такому, будто слоновая кость была живым, дышащим существом. Ветви и цветы вырастали прямо из углублений и резных узоров, создавая шедевр природы. Мраморная плита с вырезанными на ней сюжетами из легенд о Ковчеге Нуха, украшенная по краям бутонами георгинов, соединяла низкий трон с потолком. Она тянулась вверх до самых голубых сводов, сходившихся в огромный круг, украшенный золотой каллиграфической росписью. В центре была вырезана голова журавля, а на оставшемся месте вокруг изображены люди, скачущие по полям огненных лотосов верхом на рогатых каркаданнах. Они окружали Небесного Журавля, сражались с его врагами.

– Посмотри на меня, дитя, – низким голосом приказал мужчина.

«Ты… просто принадлежишь двум мирам. Может, однажды то, что ты другая, принесет нам огромную пользу» — тут же вспомнились слова хана. Слезы наконец заструились по щекам.

Я медленно подняла на него взгляд. «Дада», – беззвучно прошептала я, но не осмелилась сказать вслух.

Император был высоким и стройным человеком с холодным, не добрым, но и не жестоким лицом. Его глубокие глаза цвета оникса тоже меня изучали. Я наклонила голову. Я думала, что очень похожа на уму, но теперь видела в нем некоторые свои черты – те же раскосые глаза, волнистые волосы, резкие линии, голод во взгляде.

Император оперся локтем о колено и положил подбородок на ладонь. Он был одет в кафтан цвета меда, подпоясанный кушаком с цветочной вышивкой. Запах его ароматных масел струился по всей комнате. Церемониальный ханджар[8] у него на боку был украшен сапфирами, а синее внешнее одеяние разметалось вокруг его скрещенных лодыжек. Свисающие рукава были расшиты журавлиными перьями. Его голова была прикрыта низким тюрбаном цвета индиго, и выбившиеся из-под него короткие иссиня-черные кудри терялись в тенях зала. Рукава рубашки были закатаны, и руки до локтя украшены синими нитями и изображениями Ковчега Нуха и журавля над лотосом.

Рядом с постаментом на мягком диване стояла большая латунная клетка, в которой шумело множество птиц – черные коршуны, ястребы и даже четыре журавля.

Император громко вздохнул.

– Айсенор, давай уладим это по-деловому.

Ума напряглась при звуке своего имени, но не подняла головы.

– Хотя ты и обратилась к моему двору с прошением дать тебе приют в моих дворцах, я решил, что будет лучше отправить тебя в гарнизон вблизи долины Тезми’а. Гарнизон будет лучшим вариантом для твоей… – он скривил губы, – твоей жизни, твоих привычек. Не беспокойся, мой гарнизон отлично содержат и военачальница мне послушна. Если ты останешься здесь, твоя дочь не сможет вынести жизни при моем дворе.

Я вскинула голову в его сторону. «Твоя дочь». Дада не признал меня своей.

– Если ты желаешь еще чего-то, говори сейчас.

Я подтолкнула уму, но она смотрела лишь на выложенный плиткой пол.

– Ваша Благословенность, я вернулась в столицу не ради себя. Я вернулась ради дочери. Наши враги возле границ стали сильнее. Империя Саджамистан отправляет приграничные кланы в набеги. На землях Пути Верблюда для нас более ничего нет. Здесь мы могли бы помочь.

– Помочь? – Он наклонился вперед, выпрямил ноги и встал. – Я желаю, чтобы ты была в безопасности, но не потерплю глупых предложений. Мои слуги проводят тебя во внутренний женский дворец. Завтра утром ты отправишься в гарнизон.

Ума не пошевелилась.

– Взгляни на свою дочь.

Его глаза невозможно потемнели.

– Ты осмеливаешься мне приказывать? – Он спустился вниз, но я встала перед умой, заставляя его посмотреть на себя. Я видела, как он сдержал свой гнев, сглотнув. – Кто ты такая, дитя, чтобы стоять передо мной? Тебя даже не должно быть в живых после того, как твоя душа… – Он умолк и покачал головой. – Уходи. Твоя ума едва не умерла в дни, когда жила здесь. Это для твоего же блага.

– Но…

Отвернувшись, он взмахнул рукой. К уме потянулась стражница.

– Не трогайте ее! – закричала я.

– А что ты сделаешь? – оглядела меня она.

Как и в день нападения, я потянулась к источнику боли у себя в сердце, взмолилась Божеству вновь благословить меня силой. Моя грудь раскрылась. Золотая нить вырвалась из моей ладони, вспыхнула белым светом. Он засиял вокруг меня, заставив стражницу отшатнуться.

Она подняла маску. Свечение нура отразилось в ее темных глазах. Она повернулась к настолько же пораженному императору.

– Эта девочка – эйджиз, – прошептал император. Это был не вопрос.

Я с трудом сжала кулак, и свет рассеялся, дрогнув. Ума нашла глазами императора и наконец пригвоздила его взглядом к месту на постаменте.

– Видишь? – тихо спросила она. – Я вернулась ради нее.

Ох. Вот для чего ума тянула время.

Лишь потому, что стояла рядом, я чувствовала, как дрожит ее тело.

Император заинтересованно разглядывал остатки света.

– Нет, вы обе вернулись ради меня. Подойди, дитя. Покажи мне нур.

Пот каплями стекал по моему лицу. Через усилие я призвала свет, но он лишь вяло вспыхнул и погас, показывая, как плохо я управляю им.

Император вновь взялся за подбородок и взглянул на второго стражника. Который, вдруг поняла я, был совсем не стражником, а придворным советником. Тот подался вперед. Он был юн, его волосы были острижены совсем коротко. Склонившись к императору, он взглянул на меня, а затем, что странно, показал на клетку с птицами возле постамента. Наконец советник отошел в сторону, и император окинул меня суровым взглядом.

– У меня есть три жены, к которым я отношусь с равным уважением, и они подарили мне дюжину наследников. У меня семеро детей старше тебя, они отличные воины, и моя старшая дочь, которой двадцать лет, готовится возглавить мой клан. Но ты кочевница… Ты не воспитана в наших традициях. Ты не понимаешь моих людей. Ты с трудом говоришь на дворцовом диалекте, я слышу твой грубый акцент. Тебе едва исполнилось тринадцать лет. Что ты можешь мне предложить?

Я нахмурилась. Краем глаза я заметила, как в зале шевельнулась тьма, будто вздохнула сама ткань пространства. По моим рукам поползли мурашки. Тень, что я видела на пороге смерти, возникла позади императора, будто ожидая на краю могилы.

Я не хотела умирать. Но меня вдруг охватила решительная ясность, будто я видела весь крохотный мир этой ситуации издалека. Каким-то образом благодаря присутствию тени я знала, что, если сделаю неверный шаг, меня убьют. Я боялась даже моргнуть.

– Я-я могу учиться, – сказала я, рискнув посмотреть на императора.

– Каждый может учиться.

Со мной был нур, и в этом была моя ценность. Но император мог счесть ребенка, которого не мог контролировать, такой же угрозой, какой были враги у его границ. Возможно, он боялся, что однажды я пойду против него. Чего же он хотел?

– Я – никто, – ответила я, вставая на колени. – Я не обучена. Не знаю букв. Я – чистый лист. Но чистый лист может стать тем, чем пожелает писец. Моя судьба – в руках Божества, и оно привело меня к тебе. Так испиши меня, как тебе угодно, дада.

Он удовлетворенно склонил голову.

– Скажи, что ты чувствовала, когда напали на твое племя?

– Беспомощность, – тихо ответила я. – Я думала, что хан был могуч, но он пал быстро, как раненый кабан, и его голову надели на копье. Мы были окружены.

Говорить это было больно. Хотя в последнее время мы сталкивались с набегами, голодом, лошади болели, наши старики соскребали твердый помет с наших задов, а во ртах стоял привкус пепла, нас также окружало спокойствие долины. Мы ровно, неторопливо двигались сквозь ущелья, тренировали охотничьих птиц, Башах рассказывала истории, ума и хан раскрашивали мои руки золотой нитью. В этих воспоминаниях было жалкое, но все же счастье. Я скучала по нему.

Слезы заструились по моим щекам. Дада провел большим пальцем под моим глазом и бесстрастно посмотрел на него.

– Ты плачешь.

– Да. Я-я вспоминаю.

Он присел так, чтобы мы были одного роста.

– Ты должна забыть. Эти воспоминания будут тянуть тебя вниз, как груз греха на душе.

– Забыть? Но Башах… хан Усур, молочный брат Хадж… мертвые? Башах сказала, что сказительница должна нести на себе истории и беды нашего дома…

– Дома? – Он вытер мои слезы. – Твой дом здесь. Ты с рождения принадлежишь Зар.

– Зар?

– Моему клану, – просто объяснил он. – Теперь это наш клан. Как первый азаднийский клан принял символ Небесного Журавля, мудро объединил своих членов вокруг трона и поклялся защищать эти земли… так же и мы, клан Зар, теперь правим Азадниабадом и защищаем его. От врагов, подобных тем, что напали на вас. Мы исполняем волю Небесного Журавля.

– Скольких врагов? – выдавила я.

– Есть другие государства, другие империи и другие правители. Империя Саджамистан покушается на наши границы, но они – одни из многих. Желаешь ли ты жить под защитой?

Без сомнения.

Он притянул меня к себе, и я вскрикнула, пораженная его объятиями.

– Я могу тебя защитить, но ты должна забыть прошлое.

– Забыть, – услышала я шепот. – Да, я могу забыть.

– Откажись от своего племени. Воспоминания о них лишь причинят тебе боль. Здесь ты больше не будешь одна. Мои монахи будут тренировать тебя как эйджиза. Но ты и словом никому не должна обмолвиться про нур: ни двоюродным братьям и сестрам, ни клану. То, что ты владеешь нуром, – угроза для моих жен и наследников двора. Когда ты станешь старше и сильнее, тогда мы откроем всем твой Небесный дар, – объяснил император. – Знать обо всем будут лишь мои советники, присутствующие здесь: мой старший сын и мой брат, твой дядя Хайят, – он указал рукой на молодого советника и мужчину постарше, что стоял сбоку от трона. – Это – наша тайна. Ты сможешь ее сохранить? Это мое первое поручение тебе.

Я неуверенно кивнула.

– Взамен я хочу, чтобы ты поклялась защищать Азадниабад так же, как я буду защищать тебя. – Он отстранился. – Здесь ты принесешь славу своему клану.

Без моего дады я стала бы никем. Меня бы заставили вернуться в степи, и мы с умой умерли бы никем, одинокие. Хуже смерти была лишь жизнь без наследия, вокруг которого можно было бы построить мир. Кивая, я поклялась заслужить его одобрение.

Император поднял ладонь.

– Прошлой ночью я видел во сне, как Журавль, символ моего клана, сел мне на руку, глядя правым глазом в Небеса. Мой главный толкователь снов, – император кивнул на своего сына, – монах. Он сказал, что, когда императору снится символ его двора, это предвещает волнение в мире, будь то хороший знак или плохой. И то, что ты пришла к моим дверям на следующий день, не может быть совпадением. Ты – то, как сбылся этот сон. И мы увидим, кем ты сможешь стать.

Позади него, в сияющей латунной клетке, журавль забил крыльями, издав скрипучий крик.

Император протянул мне руку.

– Когда я обнажу меч, кем будешь ты?

– Твоим клинком, – ответила я.

Тогда дада единственный раз улыбнулся мне, и был не императором, а отцом, что доволен своим ребенком.

Глава первая

Год 508 после Великого Потопа Нуха, эра Небесных Птиц

Йалон, зимняя столица Азадниабада

Сияющий свет сумерек струится сквозь витражный портрет, возвышающийся в тронном зале, где император Азадниабада сидит на круглом троне, скрестив ноги и положив на колени клинок.

Однажды ума сказала, что на ладонях наших рук начертаны истории. Будут ли эти ладони мягкими и нежными, как крохотный воробушек, парящий в вышине во время первого полета? Или они окажутся грубыми и покрытыми шрамами, как ястреб, преследующий добычу?

Глядя, как император обезображенными руками достает кинжал из ножен, я думаю о ястребе.

Я стою в задней части тронного зала за деревянной ширмой, которая отделяет женскую часть дворца. Прошло три дня с нашего приезда в Азадниабад, и меня поселили в императорском монастыре, вверили заботам монахов.

Сегодня император сообщит двору о моем существовании. Я думаю о том, даст ли он мне имя.

Сквозь ажурную ширму смотрю, как он поднимает ханджар к виску.

Перед ним, расположившись в форме пчелиной соты, сидит весь клан Зар целиком. У меня пересыхает во рту, и я подаюсь вперед, чтобы лучше разглядеть членов своего нового клана, облаченных в аккуратные и элегантные одежды. Около тронного постамента стоят воины, одетые в тяжелые темно-синие с золотым кафтаны, расшитые журавлиными перьями и подпоясанные плотными кушаками из бархата цвета бронзы. Их плащи из светлого сукна спускаются до самых пяток. Они прижимают сжатые в кулаки руки к телу и склоняют головы. Среди них есть и молодые женщины, их волнистые волосы распущены или наполовину собраны в пучки, заколотые перьями журавля. Это совсем не похоже на тонкие, длинные косы девочек, с которыми я выросла. Даже их причудливые украшения собраны из цветков жасмина, лотоса, голубого мака и белой розы, искусно сложенных в браслеты, длинные серьги и венки. А некоторые женщины носят головные украшения и покрыты вуалями. Думаю, это самые старшие и замужние придворные дамы.

Каждый член клана от мала до велика носит закрепленный на правой руке церемониальный кинжал. Даже издалека я вижу синие нити, образующие узоры на их коже – журавлей, ковчеги и лотосы, символы этой империи.

– Закаленный кровью, связанный долгом, я отдаю свою душу белому клинку… – провозглашают члены клана, прижимая кинжалы ко лбам.

– …и служу клану Зар, – заканчивает император, прежде чем обхватить кулак ладонью и обвести им вокруг живота. Это мирное приветствие в Азадниабаде. Меня удивляет то, как их традиции повторяют движения Небесного Журавля, которые, по рассказам монахов, символизируют круговорот жизни.

Пока император продолжает принимать свой двор, я отхожу от ширмы, морщась из-за узкой обуви. Мои мокасины сшиты из тонкой, украшенной бусинами и перьями журавля кожи. Они красивые и необычные, и все-таки малы мне.

– Нужно ли мне носить эти…

– Тихо. – Ума стоит перед большим, украшенным мозаикой зеркалом, покрепче завязывая скромное украшение на голове. – Смотри и учись, если хочешь стать частью двора твоего дады, – приказывает она. – Скоро тебе дадут кинжал клана Зар.

– Если перед этим император не заберет ее голову, – тихо возражает моя служанка, что стоит позади нас и ловит наши взгляды в зеркале.

– Это чушь, Андалиб, – нахмурившись, говорит ума.

– Посмотри на нее и скажи, что она – не сплошное разочарование. – Служанка оглядывает мой наряд. Она надела на меня льняной кафтан цвета индиго, складками ниспадающий до моих лодыжек. Его пышные белые рукава украшены цветочной вышивкой. Вокруг моей талии она повязала бронзового цвета бархатный кушак, расшитый узорами из цветов лотоса.

Почти все это я с себя содрала.

Умоляюще глядя на уму, Андалиб взмахивает рукой.

– Но у нас еще есть время. Позволь мне переодеть твою дочь до того, как она оскорбит великие кланы воинов. Я умоляла ее надеть одежды клана Зар, но она отказалась. Волосы у нее причесаны, как принято у вас в степях, украшены перьями ястреба. Поверх кафтана она надела кожаную жилетку вашего племени, а ведь на ней пятна крови! И, что еще хуже, у нее на голове шапка вашего хана. – Андалиб злобно смотрит на четырехугольную шапочку из шерсти яка, последний символ ханской власти. Она срывает ее с моей головы. – Надень азаднийскую.

Она протягивает мне шапку конической формы, украшенную журавлиным пером. К моему ужасу, она даже касается серег, которые подарил мне хан.

– И ты должна снять их. Они дешевые, все погнутые и совсем не похожи на столичные украшения из цветов. Их неприемлемо носить при дворе.

– Ошибаешься. Я надела то, что ты дала. Но и вещи моего племени – тоже. – Я провожу рукой по расшитому лотосами платку, торчащему из-под жилетки из кожи яка и верблюда. – Мой наряд объединяет наши миры.

– Почему ты такая упертая? – Андалиб окидывает меня неверящим взглядом.

Я смотрю в зеркало и прикусываю губу, чтобы сдержать дрожь. Как мне ей это объяснить? Что, несмотря на данное императору обещание, я цепляюсь за прошлое так же, как за будущее. Я не должна была пережить набег. Заслуживаю ли я жить? Нет. Но я поклялась сохранить историю и традиции племени. Башах сказала бы, что забыть – значит предать.

– Она упрямая, – соглашается ума, куда менее встревоженная.

– И ты это поощряешь?

– Вовсе нет, – говорит ума, но при этом морщит губы, и я понимаю, что она врет. Ей хочется, чтобы я выглядела так, словно во мне живет все то, что она потеряла на Пути Верблюда.

Моя служанка качает головой, неизменно хмурясь. За три дня, что я здесь, она, кажется, хмурит брови все сильнее и сильнее в моем присутствии.

– Это дорого обойдется тебе, девочка, – предостерегает она. – Разные ветви азаднийского двора защищают свое. А в глазах членов великих кланов ты – чужачка, дикарка из степей. Ты должна заслужить доверие своего клана. Не позволяй на себя напасть. А если тебя попытаются убить в процессе, – уголки ее губ опускаются, – ты должна заметить угрозу до того, как она тебя поразит.

– Мои единокровные братья и сестры захотят мне навредить? – Я недоверчиво смотрю сквозь ширму.

– Они принадлежат к кланам Азадниабада. Они используют дары природы и глины – цветы, травы, растения… Яды — как для исцеления, так и в качестве оружия. Лишь Божеству ведомо, сколько раз братья и сестры пытались убить императора, когда мать провозгласила его наследником трона. Учитывая, как ты себя сейчас ведешь… Другие его жены точно попытаются тебя убить.

На меня накатывает легкая тошнота. Это все для них нормально. Убийства. Ухищрения. Что-то сжимается у меня в груди, и мне отчаянно хочется спокойно поработать с Башах…

Я обрываю эти мысли.

– Не бойся, – говорю я служанке. – Сам император обучал меня обнаруживать яды в эти три дня. Он сказал, что яды – оружие его двора.

Не ответив, служанка отворачивается к ажурным прорезям в ширме и наблюдает за дворцовым приемом. Он тянется долго и медленно. Это еженедельный ритуал, в котором принимают участие многие аристократы. Я с трудом понимаю его суть, осознавая лишь то, что просители из самых отдаленных земель обращаются к старейшинам клана Зар, и император дает ответ лишь на самые сложные прошения. Пока он терпеливо слушает, его писцы яростно записывают все на многочисленных свитках папируса. Все заканчивается долгой молитвой, и дворцовые двери со скрипом закрываются позади последнего просителя.

И наконец император взывает:

– Внимание, мой клан Зар!

Служанка выводит нас из-за ширмы и ведет в тронный зал через еще одну голубую арку, такую низкую, что приходится склонить голову, прежде чем войти. Служанка объясняет мне, что так было сделано по велению императора и на случай нападения.

Мы проходим в центр зала, к группе женщин, облаченных в почти такие же одежды, что и ума. Должно быть, это другие жены императора.

Выйдя из-за ширмы, я вижу знакомый тронный зал. В отличие от войлочных юрт, его стены сложены из твердого камня. Над нашими головами многочисленные кобальтовые купола подхватывают остатки лучей угасающего солнца, подсвечивая резные панели на стенах. Под потолком вьются покрытые шипами ветви и голубые полевые цветы. Они тянутся по округлым углублениям стен главного зала, выполненных из слоновой кости, и все это выглядит так, будто растения – живые существа.

Среди деревьев движутся темные тени. Птицы. Крохотные щебечущие голубые синицы, порхающие черные фазаны, светлые майны и нежные зимородки-альционы на ветвях оливкового дерева, тянущихся из заросшего трона. Я не вижу ни земли, ни воды, будто магия течет из журавлиного трона к подрагивающим корням деревьев и цветов.

Зал полон собравшихся аристократов. Они лежат под оливковыми деревьями на толстых белых коврах из войлока и диванах, попивая розовый чай из чашек размером с ладонь. Некоторые держат в руках длинные ручки шикарных вееров, сложенных из синего пергамента и украшенных монетками. Другие же, на чьих плечах сидят небольшие голуби, разговаривают с писцами.

Все внутри сияет от лучей заходящего солнца. Мое отражение искажается на витражном стекле, ярко-синем, как озера после Потопа Нуха, и уголки моих губ ползут вверх.

Но когда я понимаю, что губы в отражении не движутся, по рукам начинают бегать мурашки. Мои глаза, отражающиеся в стекле, становятся темными, и я могу поклясться, что вижу позади себя знакомую тень. Я тут же отшатываюсь, споткнувшись.

– Т-ты это видела? – спешу я к служанке.

– Соберись, – велит Андалиб, разворачивая меня лицом к трону.

Император обходит вокруг дивана, на котором стоит клетка с дворцовыми журавлями. В отражении его суровых темных глаз сияют цветы и деревья, окружающие постамент.

– Мир дочери моей четвертой жены, третьему ребенку клана Усур, вернувшейся в Азадниабад по моему приказу. Девочка доказала, что достойна носить имя Зар, противостоя саджамистанским захватчикам в долине Тезми’а и защищая наши границы. – Император оборачивается, чтобы поприветствовать меня, и замирает в недоумении. По залу проносится шепот.

– Одна из нас? – говорит неприятная женщина, стоящая возле умы. – Девчонка вырядилась, как принято в ее племени.

Другой голос, слева от меня, спрашивает:

– Может, она сомневается в том, кому служит? В том, где ей место?

Глаза императора, будто залитые чернилами, разглядывают меня.

– Она прекрасно знает, где ей место, Дунья, – но его полный безмолвного гнева взгляд скользит по моей темной кожаной жилетке, по украшенным перьями ястреба косам и наконец останавливается на моем лице.

Должно быть, членам правящего во дворце клана я кажусь странным, чужеродным существом. На холодных пастбищах Пути Верблюда наши одежды были продуктом охоты и уроком нужды. Мы носили то, что лучше всего защищало от стужи, в чем удобнее всего было охотиться: окрашенную верблюжью кожу, украшенную перьями, скромные кожаные одеяния рыжих и красных оттенков. Мы всегда старались выменять ткани, но они не были такими яркими и тонкими, как на платьях дворцовых слуг.

Я встречаю холодные взгляды придворных, не дрогнув, принимая последствия своей жалкой попытки.

Одна из женщин выходит вперед, и остальные расступаются, давая ей пройти. Это ее император назвал Дуньей. Она выглядит столь же тонкой и бледной, как журавль. Ее лицо скрыто под белой вуалью, а волосы – под головным убором. Она одета в расшитое серебряными нитями и стеклянными бусинами цвета морской волны верхнее платье. Ее тонкая талия плотно перевязана бархатным кушаком.

Подняв руки к лицу, она смеется, укрывшись рукавами, и звук ее смеха лишен теплоты. Стоящая рядом с ней ума бросает мне предупреждающий взгляд.

Дунья подзывает меня к себе. Она вынимает из ножен на руке кинжал из слоновой кости и постукивает его краем по моей шапке.

– Нет никакой нужды носить меховую шапку ханского племени. – Легкий щелчок по золотым нитям на моих руках. – И на тебе золотые нити, как у степных племен. Они очаровательны, но, когда верность императорской дочери оказывается под сомнением, это опасно. – Щелчок по моим косам. – И ты не похожа на одну из женщин клана Зар. Даже твои волосы пропитаны запахом пастбищ. На самом деле, раз ты так пренебрегаешь символами империи твоего отца, с тем же успехом можешь быть одной из наших врагов из Саджамистана. Тебя привели сюда силой, дитя?

Я смотрю на императора, но он молчит. Ума тоже ничего не говорит. Мое тело вспыхивает от того, что все члены клана безучастно смотрят вперед. Стоящая позади со склоненной головой, моя служанка глядит с понимающим блеском в глазах, и от ее взгляда я чувствую новые волны жара. Однажды хан сказал, что я стою между двух миров. «Я должна сделать выбор», – понимаю я.

– Чтобы отпраздновать приезд этой дочери, – объявляет Дунья, – мы устроим пир, когда закончится пост. – Члены клана бормочут в знак согласия и встают, когда она взмахивает рукой. После того как придворные расходятся, Дунья тянет меня за рукав. – Иди к моей дочери, Жасне. Сегодня будешь есть вместе с нами. – Ее победная улыбка предназначается не мне, а уме.

* * *

Обеденный зал выглядит странно. Он представляет собой длинную комнату с несколькими круглыми низкими столами. Все аристократы сидят вокруг этих столов, мой отец – в самом дальнем конце. Жасна, которая представилась после приглашения ее умы, подводит меня к стоящему в центре устланной коврами комнаты столику, накрытому роскошной красной скатертью. Я прохожу мимо сидящих скрестив ноги членов клана. Жасна показывает мне двоюродных и единокровных родственников. Вон там – Йюн, второй по старшинству сын Дуньи, Азра, еще одна наследница, и бесконечные двоюродные братья и сестры. Джирджиз, Наид, Бельззар. Я теряю им счет.

Жасна показывает рукой на многочисленных советников и военачальника, приехавшего из западной префектуры. Среди них я узнаю дядю Хайята. Советники бросают на меня любопытные взгляды. А вот военачальник пялится и пялится.

– Почему он так смотрит на меня? – вздрагиваю я.

Жасна кидает на него быстрый взгляд и с отвращением кривит губы.

– Тебе лучше держаться подальше от этого военачальника. Его зовут Акашун, Волк префектуры Кайяк.

Потом Жасна усаживает меня на лежащую на полу подушку напротив Дуньи и умы. Я узнаю, что Жасна старше меня на два года, и ее мягкий тон куда более приятен, чем холодный голос ее матери. Она ниже, пухлее и здоровее меня, и оттенок ее светло-карих глаз напоминает чай из корицы.

– Мир вам, – говорит Дунья нам с умой. – Мы прерываем пост каждый день во время восхода и захода солнца.

Несмотря на волнение, мои глаза округляются при виде яств, которыми уставлены круглые столы. Слуги приносят латунные подносы и длинные шампуры с мясом. Здесь есть баранина в масле гхи, присыпанная розовыми лепестками и толчеными фисташками, расписанные голубыми узорами керамические блюда с пловом, рис, приправленный шафраном и куркумой, яхни[9] из ягненка, поданный со спелыми абрикосами и сочным круглым виноградом.

Множество корзин, полных посыпанных белыми и черными семечками кунжута вытянутых лепешек длиной с мое туловище, стоят на плетеных ковриках из тростника. Я касаюсь вышитого на краю колоска пшеницы… Его очертания напоминают перо. В центре лепешки изображен огненный лотос, окруженный фазанами, и это совсем не похоже на те круглые лепешки, которые мы выменивали на Пути Верблюда. Следом слуги выносят медные чайники с кипящим зеленым чаем.

Жасна ставит передо мной небольшую тарелку, пахнущую семенами лекарственного абрикоса и горькими ягодами. Потом Дунья накладывает мне в тарелку кусочки кебаба из ягненка, рис и острый соус из масла, вместе с полукруглой лепешкой.

– Это все мне? – недоверчиво спрашиваю я.

Дунья ухмыляется.

– Твое племя могло позволить себе лишь то, что добыли на охоте или выменяли. В Азадниабаде нам доступны дары всех наших префектур. Столица покупает конину и баранину у степных племен. Хлеб мы выращиваем здесь, в житнице империи. Рис растет в болотистых землях на западе…

Я едва слушаю ее затянутый ответ. Вместе с тем я отламываю кусочек хлеба, масло гхи тает у меня на ладони. Помолившись, я трижды дую на хлеб и передаю его уме. Но остальные члены клана начинают смотреть на нас, и Жасна перехватывает мою руку.

– Ты больше не среди своих соплеменников в долине Тезми’а, – тихо говорит Жасна. – Моя ума рассказала мне о ваших странных традициях, принятых там, высоко в горах. Вы трижды благословляете еду и передаете ее родственникам. И еще едите, сидя у огня.

Мои губы растягиваются в улыбке, когда я слышу, как Жасна описывает знакомые обычаи. Она встречается со мной глазами, и ее взгляд смягчается. Дальше она говорит с неохотой.

– Здесь мы отдаем дань уважения старшей из женщин, позволяя ей съесть первый кусок. Мы не разламываем хлеб.

– Почему?

– Мы следуем традициям из легенд о Журавле. Когда-то птицы, как и люди, жили в одиночестве. Потом Небесный Журавль призвала остальных птиц, чтобы они жили семьями, объединившись в круги под покровительством Птичьего Короля. Даже в битве журавли, самые грациозные из птиц, атакуют, хитро двигаясь по кругу. И мы действуем так же, как они, – едим и пьем вместе, сидя кругом с другими кланами.

– Это все… совсем непонятно, – признаю я так, чтобы слышала только она.

Что-то меняется в ее лице.

– Должно быть, да, – соглашается она. Но позади нее Дунья мрачно наблюдает за нашим разговором. Ее выражение лица хранит в себе дурное предзнаменование.

Я вижу, как за другими столами старшие женщины преломляют хлеб с короткими молитвами. Даже император, сидящий в окружении военачальников, ждет, пока это сделает старуха, кажущаяся древнее, чем духи из сказаний Башах.

После того как в нашем кругу Дунья надламывает хлеб и прерывает пост, все начинают есть и разговаривать. Я смотрю на свою тарелку, переполненную едой.

– Этого слишком много.

– Это все для тебя. – И снова лицо Жасны наполняется сомнением. Что-то не так – вопят мои инстинкты.

Сидя напротив меня, ума накладывает кусочки ягнятины в лепешку, обмакивает в общую миску с соусом и протягивает мне. Но Жасна перехватывает ее.

– М-м-м, нет ничего вкуснее, чем еда из рук умы, правда? – подшучивает она.

– Ей не нужны руки умы, чтобы стать сильнее, – вмешивается Дунья, откусывая щедрый кусок кебаба. – Ешь, дитя.

Это больше похоже на приказ. Сжав челюсть, я накладываю на хлеб мясо и изюм. И только я собираюсь откусить, как Жасна выбивает пищу у меня из рук, раскидывая ее по столу.

– Жасна! – одергивает Дунья, гневно глядя на нее. – Ешь, – повторяет она мне.

В этот раз я быстро беру еду, прожевываю и глотаю. Жасна избегает моего взгляда, а ее лицо наполняется тревогой.

– Как тебе наше угощение? – спрашивает Дунья.

– Вкусно, вторая ума.

Блюда на вкус более изысканные и не такие жирные, как те, что мы едим в степях. Через секунду мое сердце пускается вскачь, и я сгибаюсь пополам.

– Но ты выглядишь больной, – настаивает Дунья.

Живот снова сводит, но я подавляю ощущения, глотнув чаю. Тошнота не уходит. Горло наполняется желчью, но я проглатываю и ее. Сердце мчится все быстрее и быстрее, как перепуганная лошадь.

Я торопливо встаю, и очертания зала кружатся. Частое сердцебиение, желание исторгнуть содержимое желудка, черные точки, застилающие зрение, судороги, сводящие тело…

Повернувшись, я встречаю наглый, как у ястреба, взгляд Дуньи. Жасна жмется к ней с пустым выражением лица. Я думала, мы ели пищу с одного подноса…

Осознание истины обрушивается на меня. «Дело в моей тарелке», – ослабевая, думаю я. Должно быть, яд был намазан на мою тарелку до того, как Жасна поставила ее передо мной.

Колени начинают дрожать. Я падаю.

– Император! – кричит ума. Голоса, звучащие в зале, стихают. Император встает, и к нему бросаются слуги.

Я падаю головой назад на шерстяной ковер. Все вокруг меня кричат. Я не моргая смотрю на сияющие своды потолка. Кажется, будто изображение изогнувшегося журавля с любовью улыбается мне. Руки сводит судорогой, и я поднимаю их. Синюшная паутина расползается между моих пальцев. Я замираю, но мое горло сокращается. Что-то набухает в основании языка, будто твердый камень. Я сжимаю и скребу свою шею, впиваясь ногтями в тонкую кожу. Нечто на языке увеличивается, перекрывая доступ воздуха, и мои глаза расширяются. Мне нужно дышать.

Слуги переворачивают меня набок, стучат по спине.

Император стоит надо мной, грозно сжав губы. Я ожидала чего угодно, но не жуткого унижения на его лице. Ему за меня стыдно.

Я представляю, как Дунья восклицает: «Было легко отравить его дочь, которую он с гордостью представил императорскому двору, своему клану. Она была одета как дикарка и умерла еще до того, как успела доесть».

Слезы обжигают мои глаза. Кажется, время останавливается. Я с ужасом чувствую, как слабеет мое сердце.

Черная тень – тот же мутный призрак, которого я видела в ночь гибели нашего клана – появляется из моей груди и стекает на ковер. На лице ее нет никаких черт, кроме глаз, белых и грустных, как полная луна. Она указывает на мое сердце.

– Я хочу жить! – пытаюсь закричать я, но в этом странном переходном состоянии между жизнью и смертью не могу издать ни звука.

Черная тень затекает обратно в мою грудь. Тепло проникает в мои конечности, и воздух медленно просачивается мне в рот. Все чувства быстро возвращаются.

Слуги несут меня в комнаты врачевателей. Меня укладывают на лежанку на полу. Император говорит с целителем, но я не могу разобрать слов.

Император просовывает два пальца в мой рот. Что-то черное и похожее на мел, будто шарики из глины, которые я лепила и варила, когда мы голодали, проскальзывает в мое горло. Мои глаза дергаются, и все передо мной плывет.

Я больше не у врачевателей. Я лежу, дрожа, возле очага в юрте из войлока, и на моем лбу лежит теплая ладонь. Длинные тени, отбрасываемые огнем, танцуют на полу со мной рядом.

– Лишь надежда поддерживает в нас жизнь, маленькая воительница, – раздаются слова, принадлежащие женщине с серыми глазами и резким голосом. – Живи и расскажи о наших надеждах.

Мое племя живо. Они лечат меня.

– Обещаю, – клянусь я ей.

– Что ты обещаешь? – прорывается сквозь вызванный ядом бред чей-то грубоватый голос.

Я тяжело моргаю и возвращаюсь в холодные комнаты врачевателей. Едкий запах трав бьет мне в ноздри. Надо мной возвышаются бледно-золотые своды потолка, увитые лианами.

Перед глазами появляется император. Он стоит ко мне спиной.

– Тебя отравил кто-то из моего двора. У тебя будет много таких врагов, – спокойно сообщает он. – Я полагал, ты умнее. Я даже лично обучал тебя науке о ядах.

– Но… мы занимались всего три дня, – запинаясь, говорю я. Мне хочется, чтобы он повернулся ко мне. Обнял, как положено отцу.

– Повтори? – Он оборачивается, и вместо тревоги я вижу на его лице закипающий гнев. – Три дня? Трех дней достаточно, чтобы поумнеть. Я сам обучал тебя. Я предупреждал тебя насчет наших традиций. И все равно ты поддалась простейшей уловке на глазах всего моего двора. Другие мои дети не настолько глупы, чтобы верить незнакомке, предлагающей еду. Они учатся сами и готовы к встрече с врагом. Мы, азаднийцы, перенимаем хитрость Небесного Журавля, пользуемся дарами природы для исцеления и делаем яды нашим оружием.

Я пытаюсь сесть и схватить его за руку, но император делает шаг назад.

– Ты опозорила меня. Ты – не одна из Зар. Я пожалел тебя лишь потому, что ты – эйджиз, что защитила наши границы от нападения саджамистанцев. Я ошибся. Я не могу дать тебе больше внимания, защиты и продолжить обучать. Я окружен верными военачальниками, просителями, аристократами и префектами, которых нужно контролировать. Я должен охранять наши границы. Ты немедленно уедешь и будешь жить в восточном гарнизоне, пока не станешь старше и умнее. – Его слова становятся воплощением моих страхов.

Мне хочется закричать: «Мы оба знаем, кто отравил меня!» Вместо этого меня рвет углем на собственные колени.

– П-пощадите, мой император, – хриплю я.

Его улыбка холодна, как лезвие ножа.

– Уголь и вытяжка из глины, что я дал тебе, не спасут от такого быстродействующего яда. – Император поднимает ко рту кусок корня арака и начинает его жевать. – Через пару минут тебя парализует. Попытайся пошевелиться, дочь. Ты не сможешь.

Рукой он скользит под кушак, достает оттуда небольшой пузырек и покачивает им.

– К счастью, целитель осмотрел твою тарелку и определил яд. В этой бутылочке – противоядие.

– Противоядие, – повторяю я, приказывая пальцам взять ее, но они отказываются подчиняться. Мне хочется, чтобы здесь была ума, но я одна. Со мной лишь император и его воля. – Пожалуйста, дада! – Я перевожу на него взгляд. Он – мой дада, и поэтому я доверяю ему. Он спасет меня. Он не станет причинять мне боль…

– Сила, – тихо говорит он. – Тебе нужно лекарство? Тогда ты должна распознать яд. У тебя есть три попытки, чтобы сказать, как тебя отравили. – В его глазах отражается ночь. На лбу у него проступает пот, и он его вытирает. – Я предупреждал тебя, дочь. Я велел тебе забыть, уничтожить твою прошлую жизнь и создать себя заново – для меня. Для клана. И все же ты предстала перед моим двором как… как дикарка, которой неведомы структура и порядок, наш уклад жизни. И, несмотря на то что мы изучали яды, ты поддалась им так быстро.

В панике я сглатываю слюну, вместо того чтобы сплюнуть, и снова начинаю задыхаться. Но император попросту стоит и смотрит, жуя криво свисающий изо рта и покачивающийся корень арака. Его едва заботит, что перед ним дочь задыхается от яда, вцепившись в шею и умоляя о лекарстве.

Думай. Я вспоминаю исходивший от тарелки запах, абрикос и… Почему я сразу не поняла?

– Сок пряженики и толченые абрикосовые косточки, – как-то умудряюсь выдавить я, но действующий яд превращает слова в невнятное бормотание.

Император резко наклоняется вперед, протягивая пузырек, и в его выдохе слышен оттенок облегчения.

– Верно.

Глава вторая

Первая жена императора – женщина подлая и суровая. На следующий день она не тратит ни одной лишней минуты, прежде чем отыскать меня в комнатах врачевателей, где я восстанавливаюсь на своей лежанке. В это еще темное время, когда другие смертные склоняются в молитве и просят о милости в первых священных лучах рассвета, должно быть, она уже нашла ее у себя под ногами.

Дунья усаживается на диван около моей лежанки и наблюдает за моим восстановлением с плохо скрываемым интересом. Она прогоняет придворных докторов и велит им оставить меня страдать.

Я готова к ее приходу. Я не спала. В эту ужасную ночь, когда ветер завывал среди дворцовых стен и ему вторило мое сердце, я свернулась калачиком, цепляясь за свое смертное тело, которое чуть не потеряла ранее. Создать себя заново. Это я могла бы сделать.

Я представляла, как разрываю свою душу на куски, беру воспоминания о детстве, о степях и прячу их в самые темные глубины моего существа. Я подняла палец и призвала свою силу. Используя свою боль, подчиняя ее, я поглаживала искорку нура, появившуюся у меня на ладони.

Потом я обернула свою силу против собственного сердца, потому что стало ясно: чтобы выжить, я должна стать врагом самой себе. Я велела холодному Небесному свету разрушить все, что знала о прошлой жизни, – воспоминания о кровопролитии, полные боли легенды племени и призрак Башах, что преследовал меня.

И теперь перед рассветом я смотрюсь в латунное зеркало на противоположной стене. Подняв руку, я снимаю четырехугольную шапочку – последнее напоминание о хане и моем племени. И вместе с ней избавляюсь от всего, что делало меня той, кем я была раньше.

На мгновение мое отражение в зеркале меняется. На короткий миг что-то позади меня обращается в тень. Я опускаю руку. Мое отражение движется с задержкой, насмешливо глядя на меня.

Я вздрагиваю, и отражение снова становится нормальным. Расплетаю дюжину кос на голове, напоминая себе: я больше не дочь сестры хана, не преемница Главной Сказительницы.

Продолжить чтение