«Дым над Берлином» — читать онлайн бесплатно

Автор: Ориана Рамунно

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

Oriana Ramunno

SMOKE IN BERLIN

This edition published in agreement with the Author represented by Piergiorgio Nicolazzini Literary Agency (PNLA)

Издательство Азбука^®

Автор и пресса о романах из цикла о гуго фишере

«Дым над Берлином»
Второй роман о Гуго Фишере ничуть не уступает первому – это мощный и порой страшный образчик исторического триллера. Исторический фон прописан блестяще: автор глубоко изучала тему. Детективная составляющая тоже получилась великолепно, и все нити замечательно подвязаны в финале. Если вы любите прекрасно написанные атмосферные триллеры о Второй мировой войне, с массой исторических деталей и увлекательным сюжетом, вам просто нельзя пропустить оба романа Рамунно.
It’s All About Books

О Второй мировой войне написано триллеров и исторических романов без счета, так что сочинить поистине оригинальную историю в обоих жанрах – задача практически неподъемная, и однако Ориане Рамунно удалось. С первых же страниц это чтение захватывает. Криминалист Гуго Фишер ищет разгадку трех убийств, сюжет петляет среди нагромождений хаоса, но в финале неотступный дым, затянувший небо над Берлином, неожиданно рассеивается, не в силах скрыть правду.
Queensland Reviewers Collective

«Мальчик, который рисовал тени»
В восемнадцать лет я узнала, что мой двоюродный дед побывал в концлагере.

Людям нашего поколения он об этом не рассказывал. Не хотел вспоминать. Я только замечала, что он не любит фильмы о концлагерях, – он всегда переключал канал.

Когда он впервые поделился со мной своей историей, на глаза у него наворачивались слезы, а голос дрожал; он наконец согласился все рассказать, потому что я готовилась защищать школьный диплом. Я решила писать о Холокосте и хотела взять интервью у человека, который испытал ужасы войны на собственной шкуре. Так я и узнала о концентрационном лагере Флоссенбюрг – о долгой дороге туда, о том, как моему двоюродному деду приходилось питаться сырым мясом животных, погибших под бомбежками, и о тех спутниках, которых он потерял в дороге. А потом и о его переводе из Флоссенбюрга в лагерь смерти за то, что передразнивал Гитлера, не сообразив, что на него могут настучать. «Там я не видел людей – только блуждающие тени, – говорит его скрипучий голос на пленочной записи. – Это было чудовищно».

Помимо мучительных историй о голоде, смерти и издевательствах мелькала и искра света: дед рассказал мне о немецких офицерах, которые тайком пытались помочь. В его памяти особенно отчетливо запечатлелся один, некий Михель по прозвищу Восемь Детей, – его улыбка, его доброта и те уловки, к которым он прибегал, чтобы облегчить заключенным жизнь.

В тот солнечный день, когда я записывала эти драгоценные воспоминания, и родился роман, который я написала двадцать лет спустя. В тот день я поняла, что должна взглянуть на Историю другими глазами – копать, искать, исследовать. В университете у меня было два курса по истории Холокоста – так я смогла подойти к теме с научных позиций и получить доступ к источникам. И с этого началось мое странствие – а изучала я не только концлагеря, Холокост и нацизм, но также немецкое Сопротивление и историю его мучеников (об этом все как-то забывают). В конце концов судьба привела меня в Берлин, где я поселилась и где мое странствие обрело второе дыхание. Этот роман создавался по любви, вызревал во мне годами и увидел свет, когда были готовы и он, и я.
Ориана Рамунно, из предисловия к англоязычному изданию «Мальчика, который рисовал тени»

На редкость умный детектив с трогательными персонажами. Написано великолепно – картины, звуки, запахи оживают и пробирают до костей… Читаешь – и невозможно отделаться от мысли: «Что есть справедливое воздаяние за убийство негодяя? Можно ли что-то изменить в мире, который слетел с катушек?»
Historical Novel Society

Пронзительный роман… детектив, который раздвигает границы жанра.
The Times

Детектив с безупречно выписанным расследованием, точно – и отважно, если иметь в виду, где происходит действие, – переданным историческим фоном и очень живыми персонажами. Рекомендую от всей души.
AnnaMariaPierdomenico.it

Четко выстроенный, замысловатый детективный триллер, который что-то дает читателю – и тут же отнимает, подсказывает гипотезы и творит иллюзии, которые разрешатся лишь на последних страницах. Этот роман ощущается как удар под дых – и ты не можешь вздохнуть. Рамунно вталкивает нас в самый эпицентр ада, в глаз эмоциональной бури. От этой мощной истории кружится голова. Зверство и неописуемое насилие, полное отсутствие морали, совести и сопереживания, как ни странно, соседствуют здесь с красотой человеческой души. Да, Ориана Рамунно написала роман о Холокосте – и при этом закрученный триллер. И да, это возможно.
Leggere in Silenzio

Есть книги, которые не просто оставляют след. Книги, которые рассказывают не просто историю, но Историю. Роман Орианы Рамунно – абсолютный шедевр, тонкий и эмпатичный. Эту книгу надо читать, над ней надо размышлять, ее надо лелеять и рекомендовать всем подряд. Детективный сюжет захватит самого требовательного читателя, которому вместе с героями придется вычислять и орудие убийства, и способ убийства, и личность убийцы. Блестящая работа.
MilanoNera

Здесь закрученная интрига переплетается с историей Освенцима – внятный, стройный, полный внезапных поворотов сюжет, который не раскроется до последних страниц. Мастерски написанный детектив об уголовном расследовании там, где человечество совершило самое страшное свое преступление.
Il SegnaLibro di Deborah

Закрученный, прекрасно выписанный и динамичный детектив на страшном историческом фоне, глубокая и напряженная книга, к которой будешь возвращаться снова и снова.
Un tè con la Palma

Один из лучших романов года, безупречно выстроенный, самобытный и достоверный, блестяще написанный – свежо, точно, поэтично и без экивоков, – и с живыми, неизменно подлинными персонажами. Браво.
Ravenna ed Intorni

Многие книги остаются в памяти, но некоторые заходят еще дальше. Здесь дело не только в поисках истины – герои (и мы вместе с ними) ищут надежду в чернейшем историческом периоде, и на каждой странице перед нами раскрывается сложность человеческих душ, которые среди снегов, казалось бы, все одинаковы, но под толстой коркой льда скрывают глубокие эмоции и воспоминания. Эта книга давит на нас огромным одиночеством, но в итоге помогает нам почувствовать, что мы ближе друг к другу, чем нам порою кажется.
Thriller Café

Ориана Рамунно деликатно, но решительно переносит нас в прошлое, в один из чернейших периодов истории человечества. Эта история проникнет в душу, разорвет ее на части и останется с вами навсегда. Это книга для тех, кто любит исторические романы, и для тех, кто ценит закрученный детектив.
SoloLibri.net

Пронзительнейшая и непростая книга, которая останется с вами навсегда.
Thriller Storici e Dintorni

Душераздирающий, мастерски написанный роман, полный страшных подробностей, которые потрясают и перетряхивают душу.
Septem Literary: Libri, Storia e Misteri

Мастерство автора не только в обращении с источниками и показаниями свидетелей. Весь роман строится вокруг убийства в безмолвных стенах, где обитает сама смерть. В романе звенит неотступный ритм, напряжение нарастает и не отпускает, тащит за собой до последней страницы. Захватывающая история, прекрасно выстроенный детектив – попросту незабываемая книга.
Libri e Recensione

Мощнейшая история, полная праведного гнева.
SHOTS Magazine

Блестяще написанный роман… Рамунно не скупится на подробности. Главный герой – необычная фигура, и детективная линия выписана прекрасно.
She Reads Novels

Пролог

Где-то в Берлине,

22 июня 1944 года

Бомбы несли с собой тьму.

Когда взрывы звучали совсем близко, лампочка на потолке качалась. Могла и вовсе погаснуть, и тогда они парили в непроглядной смертной тьме. Штукатурка крошилась и опадала шумной моросью. Прежде чем упасть на пол, она облачком разлеталась в воздухе и попадала в нос, отчего в нем свербело. Тогда из глаз катились слезы. Не только от страха, но и от раздражения.

Бомбы несли с собой тьму, и Дуда уже давно не видела солнца.

«Бог с ним, с солнцем. Ты ничего не теряешь, детка».

Мужчина, который приносил им еду, сказал, что над Берлином нет никакого солнца, одни бесконечные сумерки. Небо затянуто плотным дымом от горящих домов, и это хорошо. Ничего не разглядев, они улетали, так и не сбросив очередные бомбы. Ей очень повезло, что она уже под землей, ведь там, наверху, люди, заслышав вой сирен воздушной тревоги, должны посреди ночи вскакивать с кроватей, опрометью бежать по лестницам и, давясь в толчее, искать место в переполненных убежищах. А если сбрасывали «зажигалки», дома вспыхивали, стекла лопались, на головы падали горящие балки. Будто сам воздух вскипал, поглощая все живое. И когда люди возвращались на поверхность, они напоминали призраков. Тихих, согбенных, посеревших от пыли и пепла.

Так что, говорил разносчик еды (и госпожа Фрейя кивала), Дуда совершенно ничего не потеряла, месяцами оставаясь здесь дни и ночи напролет. Или уже целый год прошел? Время под землей менялось, оно скручивалось и растягивалось. Нередко ей казалось, что она забыла всю свою прежнюю жизнь, даже собственное имя. Помнила лишь, что у нее черные глаза, такие же, как у мамы и бабушки. Черные, как закопченные берлинские стены, на которых можно теперь писать пальцем. Так говорил разносчик еды.

– «Корешки книг прижались друг к другу…»[2]

Дуда читала вслух всем остальным, чтобы убить время, но подземное время так легко не проведешь. Она водила пальцем по строчкам. Края страниц были обожжены. Госпожа Фрейя сказала, это просто чудо, что книжка вообще уцелела. Как и другие, бережно сложенные на полку или в шаткие стопки на полу. Эти книги пережили и нацистские костры, и вражеские бомбардировки. Они тоже лежали под землей, но не как трупы. Как семена. Семена ждут всю зиму. Тебе кажется, их там и вовсе нет, однако на самом деле они питаются, растут, укрываются от мороза, а когда наступает весна – дают ростки, которые чудом пробиваются сквозь твердую почву и тянутся к солнцу. Кто знает, получится ли так у людей.

– «Я их не забыл, я еще помню, в каком порядке их расставлял».

Лампочка была тусклой, и приходилось всматриваться в буквы.

– «Я прошу их глазами: заговорите со мной, примите меня, прими меня, о жизнь, которая была прежде, беззаботная, прекрасная, прими меня снова…»

Она умолкла.

– Что такое? – спросил разносчик еды. – Устала? Давай-ка я.

Дуда покачала головой и поплотнее запахнула шаль, расшитую красными розами:

– Просто я забыла, какой была жизнь прежде.

– Прежде всего этого, да?

Она кивнула. Конечно, это не совсем правда. Если напрячься, зажмуриться, заткнуть уши и задержать дыхание, изгнав пыльную, затхлую вонь пота и страха, что-то возвращается. Прежде небо всегда было ярким и ясным. Она босиком бегала по влажной траве рядом с фургонами. Там были цветастые юбки и шали бабушки Розы. Там были львы и слоны. И был Дитер.

1

Берлин, Николаифиртель,

23 июня 1944 года

Гуго размешал суррогатный кофе.

Позвякивание ложечки о керамическую чашку порождало иллюзию безопасности, хотя опасность была близка, как никогда. Сидеть в городе, на который изливается огненный дождь, да еще иметь не одну тайну за душой, значило балансировать на краю пропасти. Можно было бы позволить себе упасть, покончив с долгими бессонными ночами, вроде прошедшей, но один взгляд на дверь комнаты, где спал маленький Йоиль, напоминал Гуго о том, ради чего стоило держаться.

Он посмотрел в окно, отпил глоток этого «кофе». Небо казалось расплавленным свинцом. Кипящим котлом, готовым опрокинуться на город в предрассветных сумерках. Тусклый свет проникал в кухню, окрашивая все мертвенной синевой: стол, «чугунку», гору грязной посуды в раковине. Дом спал. Гуго слышал его дыхание, поскрипывание перекрытий, покряхтывание кирпичей, еще цеплявшихся друг за друга посреди разбомбленного квартала. Гуго был одним из немногих счастливчиков, имевших крышу над головой.

Он наслаждался тишиной, столь ценной среди похоронного воя сирен, рева истребителей и треска зениток. На горизонте, где-то на окраине в направлении Бранденбурга, стоял высокий столб дыма. Пламя сожрало дома, превратив их в коптящие печи. Когда пожары гасли, оставалась лишь клубящаяся в небе серая муть. Она стягивалась и расползалась над городом, оседая на стенах и в легких.

Пламя и пепел.

Он попытался глубоко вдохнуть, и его вновь посетило ощущение мнимой смерти, не дававшее ему покоя уже несколько дней. Чем больше он старался наполнить легкие, тем сильнее учащалось дыхание. Словно силишься наполнить дырявый мешок.

– Ты жив, Гуго. Ты жив.

Он ухватился за подоконник. Если он может говорить, значит воздух в организм поступает. Непонятно, почему не хватает кислорода. Неужели рассеянный склероз отнял у него не только ногу, но и легкие? Или всему виной бессонные ночи и постоянная близость смерти, сопровождавшие их в эти месяцы бесконечных бомбардировок?

«Или это потому, что я прячу еврея».

Ветер нес запах гари. Гуго закрыл окно.

Несколько месяцев назад, во время расследования в Аушвице, он вдосталь надышался этим запахом. Насквозь пропитался им. Иной раз он просыпался весь в поту. Ему снилось, что он горит в тех печах вместе с евреями. Его тело разбухало на углях, кожа трескалась, глаза лопались, а эсэсовские собаки лаяли и жадно облизывались. Когда сирена будила его, вырывая из кошмаров, он вздыхал едва ли не с облегчением.

Поставив чашку, Гуго взял трость и поковылял в ванну. Бросил майку на пол. Намылил лицо и шею последним оставшимся обмылком. Из зеркала смотрел незнакомец. Кто он теперь? Да, он больше не член нацистской партии, но индульгенции это ему не давало. Гуго принялся старательно скоблить щеки, словно его движения помогли бы сбросить с себя пару-другую теней. Впрочем, иллюзий он не питал. Увиденное в Аушвице навсегда останется на его коже вместе с осознанием того, что он – часть этой машины. Мылом и бритвой тут не обойдешься. Отпущения грехов не будет.

Гуго вытер лицо, надел рубашку, затянул узел галстука, причесался. Затем открыл шкафчик, взвесил на ладони коробочку первитина. Ночь выдалась долгой и тяжелой. Боли усиливались, когда он нервничал, а жизнь под постоянными бомбардировками, да еще с дышащим в затылок гестапо, напрягала нервы до предела. Он чувствовал, что его вот-вот разорвет на части. Нужно было положить метамфетамин на место, но он безвольно сунул таблетку в рот и проглотил.

Посмотрел в зеркало и заблудился в ледяном отражении собственных глаз. Приходилось держать в узде целую толпу демонов, и в одиночку ему не справиться. Так было прежде и осталось по сей день.

2

Берлин стал смутной тенью некогда великолепного города. Ночные огни и бары сменились комендантским часом, уличные фонари выключены из опасения, что их заметят вражеские бомбардировщики. Кое-где еще чувствовался густой аромат липового цвета и свежей травы, но во многих районах его забивал удушливый запах крови и гари. Еды не хватало, и там, где прежде цвели клумбы, теперь были разбиты грядки. Жандарменмаркт превратился в ферму под открытым небом, утратив все свое очарование.

Концом трости сдвинув обломки, Гуго с трудом обошел рухнувший карниз. Украдкой покосился на собственное окно во втором этаже еще целого дома. Намокший картон, вставленный на место вылетевших стекол, не позволял увидеть ничего внутри. Однако Йоилю все равно грозила опасность.

Наручные часы показывали половину седьмого. Должно быть, случилось что-то из ряда вон, раз Артур Небе вызвал его в такую рань. Неурочный телефонный звонок нарушил рассветную тишину. Впрочем, Гуго уже не спал. Он ворочался в кровати и был даже благодарен офицеру, сдернувшему его с постели. Глава уголовной полиции пообещал прислать за ним машину. Полиция или гестапо? При этой мысли в затылке похолодело, хотя с самого раннего утра стояла июньская жара, усугубленная пожарами. Гуго немного ослабил узел галстука, расстегнул пуговицу на воротничке рубашки. Не помогло. Кожу покалывало, она горела.

– Хайль Гитлер!

Юнец вырос перед ним как из-под земли. Похоже, он ужасно спешил. Гуго вздохнул с облегчением, увидев зеленую форму и полицейскую машину, припаркованную на единственном свободном от обломков пятачке. По крайней мере, не гестаповец. Во всяком случае, официально.

Гуго немного прибавил шаг:

– С кем имею честь?

– Лукас Эдер, герр Фишер. – Парень со щенячьим подобострастием распахнул перед ним дверь, и только тогда Гуго заметил черную повязку у него на глазу. – Для меня огромная честь везти вас. – Полицейский убрал папки с переднего сиденья и смахнул пепел, налетевший из разбитого окошка. – В управлении только и разговоров, что о вас.

– И что говорят? – как бы невзначай спросил Гуго, усаживаясь, после чего забросил трость на заднее сиденье и захлопнул дверцу. – Что я охромел из-за рассеянного склероза?

Мальчишка предсказуемо рассмеялся. Никому и в голову не могло прийти, что у такого безупречного арийца дегенеративное заболевание. Если бы не молчание доктора Майера, Гуго бы подвергли принудительной эвтаназии. В лучшем случае стерилизации, дабы он не осквернил драгоценную немецкую кровь, решив завести потомство.

Отсмеявшись, парень покачал головой и завел машину:

– Все знают, что у вас был полиомиелит, как у Рузвельта.

– Тогда, может, я прячу в шкафу еврея?

– Ну вы и шутник, герр Фишер! – Полицейский вновь визгливо расхохотался. – Надо же, еврея! Нет, просто говорят, что вы лучший следователь рейха. А еще – что в Аушвице вы блестяще раскрыли дело Брауна.

Гуго ничего не ответил, и разговор затух. Ему не нравилось всеобщее внимание. Чем меньше болтовни о деле Брауна, тем лучше. Он даже Небе сообщил лишь самое необходимое. Дело закрыто, комендант лагеря доволен, чего еще? Как и какой ценой это было сделано, останется тайной, которая будет тяготить его совесть.

Мимо проплывал Берлин. Город напоминал расчлененный труп в кабинете судмедэксперта. Весь в синяках, ожогах и с переломанными костями. Люди на улицах пытались кое-как собрать его заново. После каждой бомбежки из-под завалов вытаскивали тела и выкладывали рядами на тротуарах. Сотни тел. Мужчины, женщины, дети. Одежда разодрана, лица покрыты пылью и кровью. Они лежали, словно упавшие костяшки домино. Будто наказание за то, что Гуго видел в Аушвице и Биркенау.

– И как оно там? – спросил юный полицейский.

– Где?

– Ну, в Аушвице. Там правда жгут евреев?

– А куда мы, собственно, едем? – спросил Гуго, меняя тему.

– В Ванзее, герр Фишер.

– В Ванзее? Зачем? Небе не мог поговорить со мной у себя?

– Не знаю. Я просто получил указание привезти вас, и все.

Эдер пожал плечами. Он осторожно вел автомобиль вдоль полосы руин, поглядывая то на дорогу, то на Фишера. Даже черная повязка не уродовала лицо этого «хорошего мальчика».

Гуго вздохнул. Положил голову на подголовник, пытаясь устроиться поудобнее, и мысленно возблагодарил первитин: таблетка начала действовать. Невозможность никому пожаловаться – вот что осложняло ему жизнь. Необходимость держать при себе страх, что какая-то часть тела, например легкие, внезапно откажет. Невозможность получить хоть каплю сострадания. Люди, конечно, замечали темные круги у него под глазами, но у кого их не было в этом разваливающемся на куски мире? Ему было позволено только сетовать на недосып. Плакать он мог в одиночестве, в темной спальне. Или утром на кухне, пока солнце еще не взошло. Гуго лишь недавно осознал, как страдает от одиночества.

– Ответ – да.

– Простите?

– Ответ на ваш вопрос – да. Там жгут евреев.

Суррогат в желудке немедленно взбунтовался. Вокруг не было слышно ничего, кроме шума мотора их машины, которая рывками двигалась по Унтер-ден-Линден, объезжая высокие кучи обломков.

– Сначала их травят газом в специальных помещениях, а затем сжигают в крематориях. Вы это хотели узнать?

Лукас ожидаемо расхохотался. От мальчишки за километр несло гитлерюгендом. Однако по его напряженной позе, начиная со стиснутых челюстей и заканчивая тонкими пальцами на руле, было видно, что ему не по себе. Гуго было хорошо знакомо это напряжение.

– Вам смешно?

– Извините, герр Фишер, но согласитесь, мы, немцы, всегда найдем эффективное решение…

– Точно. Мы чертовски эффективны.

Эдер довольно неловко понизил передачу. Желая раз и навсегда понять, с кем имеет дело, Гуго показал на вспоротый купол Берлинского собора. Тот по-прежнему отражался на глади Шпрее, но уже без своих прекрасных витражей.

– За такой Берлин мы должны поблагодарить евреев, цыган и коммуняк. Это они втянули нас в войну. В общем, добро пожаловать в немецкую эффективность, верно?

Эдер уставился на него. Явно смышленый мальчик, если судить по взгляду единственного ярко-голубого глаза. Он еще крепче вцепился в руль и закусил нижнюю губу. Словно у него внутри сжалась пружина – наверное, от страха выдать себя этим внезапно расширившимся зрачком. Пацана не в чем винить, ведь информаторы гестапо повсюду.

– Смотрите лучше на дорогу, – посоветовал ему Гуго.

Они миновали собор, проехали мимо университета Фридриха-Вильгельма. Здание было повреждено, библиотека и вовсе сгорела. Все в этом городе, взрастившем Гуго, постепенно истлевало в огне. Сюда их завело безумие фюрера. Безусловно, только он был ответственен за происходящее.

После первых бомбежек люди в знак поддержки рейха выходили на улицы с флагами. Ярость изливалась алой рекой. Теперь боевой дух иссякает. Их бомбят много месяцев, да еще в самое холодное время года. Многие лишились домов, город заметал снег, в руинах завывал ледяной ветер. Множество семей потеряло все нажитое, а то, что осталось, можно было увезти в тачке или уместить в чемодан. Флаги еще трепыхались кое-где, но это напоминало агонию.

Лукас сбавил скорость, объезжая мусор. На тротуаре женщины растапливали самодельные печурки, собираясь готовить прямо на улице. Единственное утешение в городе, провонявшем смертью. Запах супа на время перебьет запах пыли, а потрескивание дров в кирпичных очагах отвлечет от гула пожаров.

Неподалеку от серой громады Бранденбургских ворот, величественно темневших на фоне рассветного неба, их машину остановил жандарм. Лукас подрулил к КПП, заглушил двигатель, предъявил разрешение и значок. Овчарка на поводке жадно принюхивалась. Жандарм опустил винтовку и заглянул в салон, внимательно взирая на них из-под зеленой каски.

– Проезжайте, – наконец сказал он.

Лукас сунул разрешение обратно в карман, завел двигатель. Гуго посмотрел в зеркальце заднего вида. Патруль военной жандармерии и разрушенные здания центра делались все меньше и меньше, теряясь за монументальными колоннами. Официальная серость начала уступать место пышной зелени Тиргартена. Вот позади осталась и колонна Победы – символ зарождения великой империи. Империи, которая теперь разваливалась на глазах. Ибо прах ты и в прах возвратишься[3].

– Ничего, победим в войне и все отстроим заново, – сказал Лукас, словно прочитав его мысли. – И не важно, кто виноват.

– Мертвые не строят, – возразил Гуго.

– Ну, это понятно, вы правы. У вас есть дети, герр Фишер?

– Сын.

– А жена, наверное, красивая?

– Я не женат.

– Откуда же тогда ребенок?..

– У меня был роман с одной баваркой. Она погибла в декабре, других родственников у мальчика не осталось. Наверное, отец из меня не ахти.

– А у меня детишек нет. – Лукас улыбнулся, глядя на дорогу, петляющую к району Целендорф. – Но они обязательно будут, когда я встречу хорошую девушку, даже не сомневайтесь. Моя мать потеряла всех сыновей, кроме меня, на фронте, и я обязан подарить ей внучат. Тогда к ней вернется улыбка, как было до войны. Черт, а ведь я и сам позабыл, как оно было до войны.

Гуго перевел взгляд на парнишку. Светлые волосы, выбритые на висках, ерошил теплый ветерок. По-детски пухлые губы, цыплячья шея, острый кадык того и гляди прорвет тонкую кожу. Щеки, еще толком не знакомые с бритвой. Мальчишка, вступающий в жизнь в мертвом мире. Гуго прикусил язык, чтобы не ляпнуть лишнего.

– На вид вы очень молоды. Сколько вам лет?

– Двадцать четыре, герр Фишер.

– И все еще не на фронте?

– Я уже там побывал. – Лукас показал на свою повязку. – После ранения меня отправили домой, потому что все мои братья убиты. Вот кончится война, и поступлю в уголовную полицию, мечтаю стать следователем.

– Так себе профессия, между нами говоря.

– Тогда почему же вы этим занимаетесь?

Гуго не ответил. Что тут сказать? Что он лучше понимает мертвецов, чем живых? Что только среди трупов находит силы жить дальше, принимая болезнь, разъедающую его мозг? Или что это его способ разогнать призраков прошлого и очистить совесть?

– Платят много, – буркнул он.

– Как по-моему, звучит отлично.

Они приближались к излучине Хафеля. Лукас молча свернул на дорогу вдоль берега озера Ванзее и вскоре остановился у одной из небольших вилл, утопавших в зелени: Колония Альзен, маленький рай на земле. Никаких черных стен и воронок от бомб. Пока, во всяком случае. Лишь плеск воды да трели птиц в густых кронах. Воздух напоен ароматом цветущих деревьев. Словом, райские кущи рядом с преисподней.

– Приехали. – Молодой полицейский заглушил мотор. – Я подожду вас в машине, потом отвезу обратно.

– Значит, мечтаете о карьере следователя? – Гуго взял трость и выкарабкался из автомобиля. – Тогда идите со мной. Научу вас кое-чему.

– Шутите, герр Фишер?

– Я могу передумать, так что советую поторопиться.

Парень пулей выскочил из «мерседеса» и порысил за Гуго.

Артур Небе ждал на пороге виллы. Знаки различия СС на его кителе серебрились в утренних лучах. Он поприветствовал Гуго кивком. Наполовину скрытые козырьком фуражки глаза смотрели тяжело. Так смотрит человек, желающий оказаться в другом месте и в другое время. Подойдя ближе, Гуго заметил других полицейских, нервно курящих в углу двора. Они о чем-то тихо разговаривали, покачивая головами.

– Извини, что пришлось поднять тебя в такую рань, но это было необходимо. – Небе положил руку ему на плечо – доверие, которого удостаивались немногие.

– Я уже не спал. Что случилось?

– Да ничего хорошего. Вайдты мертвы. Все строго секретно, сам, надеюсь, понимаешь…

В дверях виллы показались два судмедэксперта. За ними выкатили две каталки, накрытые простынями. Гуго снова расстегнул пуговицу на воротничке рубашки, молясь, чтобы первитин не взбудоражил его сильнее положенного. Неужели нужно настолько сохранять эту историю в секрете, что ему даже не полагается видеть тела на месте преступления?

– И что это значит? – спросил он. – Вызываете меня для расследования, а сами убираете улики?

– Да что ты несешь, Фишер? Абсолютно все сфотографировано, сможешь спокойно изучить детали. На вскрытии тебе будет ассистировать Келлер. Пойми, мне нужно было подготовить дом к приезду прессы…

– Я работаю не так.

Небе изобразил улыбку, от которой его нос сделался похожим на орлиный клюв, занесенный для удара:

– В Аушвице тебе пришлось работать в куда худших условиях, если не ошибаюсь.

– И совершенно не желаю повторять это снова. – Гуго стиснул зубы, стараясь дышать ровнее. – Зачем было убирать трупы до моего приезда?

– Поверь, у меня были основания.

– Свидетели хоть есть? Кто забил тревогу?

– Дети. Сейчас они у соседей. Все еще в шоке.

– Сколько им лет?

– Мальчику десять, девочке четырнадцать. Кстати, как там твой сын?

3

Йоиль посмотрел вверх.

С неба падала бомба. Серое яйцо медленно, точно воздушный шарик, опускалось на землю. Сначала оно походило на едва видимую точку, почти сливающуюся с сырым берлинским зимним солнцем, но постепенно росло, приближалось, и становилось ясно, что яичная скорлупа вот-вот лопнет.

Звук, с которым бомба упала на дом, напоминал раскаты грома. Грохот валящихся кирпичей, скрежет гнущегося железа и дребезг стекол, разлетающихся на тысячи сверкающих осколков. И тут же изо всех щелей наружу вырвался огонь, его языки слизывали все на своем пути. Дом превратился в дракона, изрыгающего пламя.

Йоиля обдало жаром. Обжигающий смерч поглотил его. Одежда прилипла к коже, потом ударная волна отшвырнула его к витрине с грубо намалеванной звездой Давида. Стеклянные осколки пролились колким дождем, поднятая в воздух пыль забила нос. Последним неторопливо оседал пепел, затмевая солнечный свет. Пожар уже доедал здание, когда пошел снег. Пекло сдавалось под натиском холода.

Йоиль протер кулаками глаза, огляделся.

Он оказался в десятом блоке Аушвица, в темном коридоре, ведущем к кабинету доктора Менгеле. Йоиль засеменил по ледяному полу, оставляя Берлин за спиной. Дверь в кабинет не была заперта. Йоиль легко приоткрыл ее и заглянул внутрь. В стекло глухо стучала снежная крупка. В слабом свете из окна он четко видел глаза, которые доктор Менгеле вырезал у своих «подопытных кроликов». К доске булавками были приколоты аккуратные ряды глаз. Йоиль узнал глаза брата, мамы, отца.

– Ты нас бросил.

Он обернулся на голос. В углу комнаты клубился смолистый дым, там что-то шевелилось, только Йоиль толком ничего не мог разглядеть.

– Ты нас бросил, а сам спасся.

Это был Габриэль. Йоиль узнал голос брата: тот картавил.

– Неправда! – закричал он, до боли сжимая кулаки.

– Бросил и удрал с нацистом!

– Нет!

– Да!

Из черной тени показалась нога. За ней вторая, третья… Габриэль, мама и папа смотрели на него пустыми провалами глазниц. Глаз у них больше не было, однако они, похоже, все равно его видели.

Брат был прав. Йоиль действительно их бросил.

* * *

Крик сдавил ему грудь. Йоиль вцепился в одеяло. Нужно было хоть за что-то держаться, чтобы не упасть. Он судорожно хватал ртом воздух, но легкие забыли, как дышать. Попытался встать. Ничего не вышло – его словно пригвоздило к кровати. Он видел лишь потолок и часть стены с висящими на ней рисунками и окном, заклеенным картоном. Йоиль вновь безуспешно попробовал вдохнуть. Он умирал.

– Тише, тише…

Сильные руки подняли его и посадили в постели.

– Дышать не могу…

– Разумеется, можешь, раз говоришь.

– Нет, я не дышу!

Руки несколько раз встряхнули его, и тело будто вспомнило, что надо делать. Легкие раскрылись, воздух хлынул внутрь, заставив на выдохе издать нечеловеческий вопль, эхом отозвавшийся в голове. Полчища муравьев забегали по рукам и ногам; Йоиль хотел стряхнуть их, но они были под кожей.

– Дыши, дыши, – продолжал говорить голос. – Вот так, молодец, только спокойно…

Тогда Йоиль узнал в человеке, пришедшем на помощь, Эдмунда. Глаза, похожие на два стальных шарика, ласково смотрели на него из-за толстых круглых очков. Неожиданно Йоиль почувствовал себя как дома.

– Все хорошо, – прошептал Эдмунд прокуренным голосом. – Эй, а это что у тебя тут?

Он протянул руку к его уху, а потом показал блестящую марку.

– Ну, если после каждого дурного сна у тебя за ушком будет вырастать монетка, мы вскорости разбогатеем!

Йоиль хотел засмеяться, но в глазах и в носу вдруг солено защипало. Он бросился в объятия к Эдмунду и разревелся. От попыток сдержать слезы только резало в груди.

– Поплачь, поплачь, на душе сразу станет легче, – бормотал старик. – Расскажешь, что приснилось?

– Нет.

– Ладно.

– Я…

Йоиль умолк. Посмотрел на рисунки, приколотые к стене. Он нарисовал портреты брата и родителей, боясь, что забудет их лица. В руки вернулось покалывание, еще сильнее прежнего.

– Ненавижу Гуго! – выкрикнул мальчик. – Он увез меня из Аушвица!

– Разве это плохо? – Эдмунд вздохнул и поправил очки, съехавшие на кончик длинного носа. – Он рассказал мне, что там творится.

Йоиль весь сгорбился. От воспоминаний о людях, набившихся в душевую, его передернуло. Жмущие его со всех сторон голые тела, колотящие в бронированную дверь кулаки, вопли ужаса, мечущиеся между кафельных стен… Потом эсэсовец открыл дверь и выпустил Йоиля, а Гуго закутал его в свое пальто и назвал сыном. Йоиль вновь разрыдался.

– Гуго тебя спас. – Эдмунд утер Йоилю слезы.

– Спас только меня! А обещал помочь и моим родителям!

– Иначе у него бы не вышло, ты сам знаешь.

Йоиль спрятался под одеяло. Он почувствовал себя неблагодарным. Мама учила его быть добрым и признательным мальчиком, а он… Он испытывал только злость и обиду. И радость, что остался в живых. От этого делалось еще гаже. Как можно радоваться, если спасся ты один? Противоречивые чувства раздирали на части. Они переплетались, сливались в какую-то жуть. Йоиль их даже нарисовал: темный, дымный монстр, а в брюхе – крошечная красная точка, сам Йоиль, сожранный этим чудовищем.

– Да, я знаю, что Гуго не мог ничего поделать, – тихонько сказал Йоиль. – Но он увез меня из одной тюрьмы в другую. Не позволяет выходить. Сижу тут взаперти, как в мышеловке, а его самого никогда нет…

– Гуго бьется изо всех сил, лишь бы ты был в безопасности. – Эдмунд ласково взял его за руку. – У тебя фальшивые документы, однако их недостаточно. Вот это, – он показал пальцем на номер, вытатуированный на предплечье, – стереть не получится. Если татуировку кто-то увидит… Быть беде. Не только для тебя, но и для нас с ним. Ты понимаешь, чем мы рискуем?

Йоиль вырвал руку. Он ненавидел этот номер, который ему накололи, отдав Менгеле вместе с другими детьми. И все же теперь только этот номер и связывал его с родителями и братом, напоминал ему, что его семья до сих пор в лагере.

– Да ты весь потный. – Эдмунд провел пальцем под воротом его пижамы. – Сейчас организую тебе горячую ванну, и ты успокоишься.

Он хотел помочь ему снять пижаму, и Йоиль невольно отшатнулся. От одной мысли оказаться голышом перед кем-то его пробирала дрожь. Зубы начали выбивать чечетку, Йоиль никак не мог с этим справиться.

– Прости. – Эдмунд сложил ладони на коленях и опять вздохнул. – Я не хотел.

– Сам не знаю, почему мне это так неприятно…

– Зато я знаю. – Эдмунд улыбнулся. – Ничего, когда-нибудь и ты поймешь.

Он отвел Йоиля в ванную и пошел греть воду, а когда все было готово, вышел, оставив мальчика одного.

Йоиль разделся. По коже побежали мурашки. Пол был невыносимо холодным. Забравшись в ванну, Йоиль свернулся калачиком в теплой воде, подтянув коленки к груди. В душевой Аушвица его видела голым куча народу. В ту ночь он разделся вместе с остальными заключенными и вошел в комнату, отделанную белым кафелем. Голые люди тесно прижимались друг к другу, и ему совсем не было стыдно. Теперь же мысль о том, что Эдмунд или Гуго увидят его нагишом, приводила в ужас.

– Закончил? – раздался из-за двери голос Эдмунда.

Йоиль вылез из ванны, вытерся и оделся. Подошел к запотевшему зеркалу, протер рукой. Оттуда смотрели глаза, в свое время привлекшие внимание «дяди» Менгеле: зеленые, с карим пятнышком на левой радужке. Гетерохромия – так тот сказал.

Йоиль причесался так же, как причесывался Гуго. Даже подушился его одеколоном, стоящим на полочке. Зачем вообще мыться и душиться, если все равно безвылазно торчишь дома? Наконец покинул ванную.

Эдмунд ждал за дверью, скрестив руки на груди:

– Ну чего нос повесил?

– Ничего.

– Хорошо. Посмотрим, что можно сделать. – Эдмунд глянул в зеркало, пригладил седые волосы, после чего протер очки, поправил подтяжки с галстуком и надел пиджак. – Пойдем-ка прогуляемся.

– На улицу?!

– Разумеется.

– А Гуго?

– Мы ничего ему не скажем. Это будет наш секрет.

– А если он узнает?

– Подумаешь! Отец я ему или кто?

4

– Мой сын в порядке, спасибо. – Гуго крепко сжал набалдашник трости.

Он опирался на трость всем телом, словно надеялся, что так его слова обретут больший вес для Небе, который, в свою очередь, черпал силы в форме СС.

– Герр группенфюрер… Я должен увидеть трупы. Поверьте, мертвые куда разговорчивее живых. Вы вызвали меня, чтобы я раскрыл это дело, так позвольте мне поработать.

Крохотные голубые глазки сверлили его из-под кустистых темных бровей. Затем Небе прищелкнул языком, и на обветренном лице появилась улыбка. Он поддавался.

– Значит так, Фишер. – Небе ткнул Гуго пальцем в грудь. – Одним глазком, и все. Сюда несутся газетчики, мне не нужны неподобающие фото.

– По-моему, пресса уже не проблема со времен поджога Рейхстага…

– Ты слишком распускаешь язык. Сам за собой не замечаешь?

Небе кивком остановил санитаров с каталками. Келлер резким движением откинул одну простыню и отошел в сторону. Гуго приблизился и знаком велел Лукасу следовать за ним.

– Трупов не боитесь? – спросил он у парня.

– Да нет, герр Фишер. Насмотрелся на фронте.

Гуго указал ему на голову Вайдта. Пуля вошла в левый висок. От черепа мало что осталось, невозможно было даже разобрать черты лица: сплошь осколки кости и ошметки мозга. Кровь, пошедшая горлом, залила сорочку, и от нее неприятно воняло железом.

– Что можете о них рассказать? – спросил Гуго у Небе.

– Бенедикт работал офтальмологом в «Шарите», настоящий талант. Однако истинной звездой была она. – Группенфюрер кивнул на соседнюю каталку. – Его жена Марлен.

Гуго приподнял простыню. Если бы не кровь, маравшая тонкую шею и грудь, просвечивающую сквозь ночную сорочку, казалось бы, что фрау Вайдт спит. Она была убита выстрелом в сердце.

– Есть другие следы насилия?

– Ушибленно-рваная рана на затылке, – ответил Келлер, промакивая льняным платком потный двойной подбородок. – Кто-то ударил ее сзади. Похоже, она не защищалась, но с уверенностью об этом можно будет говорить лишь после вскрытия, сами знаете.

– Почему вы назвали ее звездой? – Гуго перевел взгляд на Небе.

– Марлен была антропологом. Работала с Робертом Риттером в Центре расовой гигиены. Партия высоко оценила ее труды по изучению цыган. Короче говоря, оба важные шишки. И я не желаю, чтобы гестапо совало сюда нос. Хочу, чтобы ты действовал быстро, аккуратно и без лишнего шума.

– Хорошо. – Гуго потер лоб.

Если Небе опасается гестапо, значит что-то нечисто.

– Герр группенфюрер, у вас имеются соображения. Что могло произойти?

– Судя по всему, убийство и самоубийство из ревности в состоянии аффекта. Бенедикт Вайдт ударил жену по затылку мраморной статуэткой, которую мы нашли в доме. Потом застрелил из личного, официально зарегистрированного оружия. После чего выстрелил себе в висок. Сам видишь, во что превратилась его голова.

Гуго слушал внимательно, однако губы искривились в непрошенной усмешке. Неуважение было тут ни при чем, всему виной первитин. Возникло четкое ощущение, что Небе дает ему только ту информацию, которую пожелал дать. Но кто, собственно, Гуго такой, чтобы возражать или искать какую-то там истину, когда под ногами путается гестапо? Он подумал о Йоиле. Стремление держаться подальше от любой скользкой и опасной ситуации пересиливало инстинкт ищейки.

– Значит, дело раскрыто, герр Небе, – заметил Гуго. – Зачем же вам я?

– Найди мне мотив. Найди любовника Марлен.

– Полагаете, у нее был любовник?

– Любовники есть всегда. Скажем так… слухи разлетаются быстро.

– Понятно. Покажете, где были обнаружены тела?

Небе, едва удерживаясь, чтобы не печатать шаг, направился в дом, Гуго и Лукас за ним.

В широкие окна виллы лился утренний свет. Словно ключевая вода, он струился по стенам пастельных тонов и лакированному паркету. Повсюду мраморные статуи и бюсты, картины и кашпо с цветами. Обстановка скорее под стать модному художнику, чем светилу офтальмологии. Лишь одна картина показывала истинную страсть герра Вайдта: с нее пристально смотрел написанный маслом огромный черный глаз.

На стене висело зеркало в золоченой раме. Солнечные лучи, отражаясь в нем, заливали всю комнату. Гостиная совершенно не походила на место преступления. В голове у Гуго нарисовалась картинка: чета Вайдт завтракает за круглым столом у окна во двор, один из детей играет на рояле. Интересно, как они докатились до преступления? Какие обиды таили, какие демоны гнездились в их душах?

Небе остановился посреди комнаты под хрустальной люстрой и показал на ковер между диваном и камином. Рядом с диваном стоял пустой пьедестал с квадратным основанием, тут же валялась расколотая статуэтка богини Дианы. Орудие преступления, которым ударили по затылку Марлен.

– Бенедикт лежал здесь. – Небе показал ногой на лужу крови, растекшуюся по ковру. – Застрелился подле любимой женщины.

– Странная, однако, любовь…

– Наверное, он был не в себе.

Ногу покалывало сильнее обычного. Что-то на этом месте преступления не укладывалось в привычную картину. Во-первых, разумеется, отсутствие трупов. Почему Небе так поспешно приказал их убрать? С каких пор глава уголовной полиции робеет перед газетчиками, простыми марионетками в руках партии? Гуго уставился на ковер с остатками серого вещества. Шерсть впитала кровь, не дав ей растечься по полу. То есть отпечатков обуви быть не могло. И все же чего-то не хватало. Ладно, пусть ощущение неправильности пока зреет. Если интуиция не подведет, рано или поздно мозг сам выдаст решение.

– Отпечатки с пистолета сняли? – спросил он у Небе.

– Криминалисты делают все, что в их силах, но… Похоже, сын трогал оружие. Мальчик обнаружил тела.

Гуго покосился на пустоту, оставшуюся после трупов, и произнес:

– Если меня вынудят работать в подобных условиях, я сотрудничаю с уголовной полицией в последний раз.

Небе не шевельнулся. Он с лукавой покровительственной улыбочкой смотрел на Гуго. Затем спросил Лукаса, стоящего у зеркала:

– Эдер, что говорят в отделе о Фишере?

– Что герр Фишер – лучший криминолог рейха, герр группенфюрер.

Небе развел руками. Гуго понял, что его обвели вокруг пальца.

– Так что я полностью полагаюсь на твои выдающиеся способности, – продолжил Небе. – До сих пор ты меня не подводил – думаю, и этот раз не станет исключением. Да и случай простой, почти элементарный. Найди любовника, Фишер, и как можно скорее. Когда у нас будет мотив, я со спокойной совестью закрою дело.

Гуго сдался. Не стоило ввязываться в бессмысленную перепалку с этим человеком. Он уважал Небе, но тот, как ни крути, был эсэсовцем.

– Хотя бы с детьми мне дозволят поговорить?

– Ну разумеется. Только не нагнетай, пожалуйста. Бедные дети и так видели то, чего не должен видеть ни один ребенок.

5

– Ты видел то, чего не должен видеть ни один ребенок. – Эдмунд натянул ему берет чуть ли не на нос, потом вдруг сдернул. – Нет, не будем прятать глаза. Огромные, светлые… Никому и в голову не придет, что у еврея могут быть такие глаза.

Продолжить чтение