«Малознакомый Ленин. Взгляд со стороны» — читать онлайн бесплатно

© ООО «Издательство «Вече», 2026

Ранние годы Ленина

О предках Ленина и его биографиях

Нельзя отвернуться или уйти вот от какого непреложного факта: Октябрьская революция 1917 г., возглавленная, лучше сказать «сделанная» Лениным, создавая «СССР», толкнула мир к величайшим преобразованиям, величайшим переворотам, привела весь мир на новую историческую дорогу. На фоне происшедшего Ленин выступает как гигантская фигура, как зачинатель новой эпохи. О нем напечатаны миллионы страниц, но далеко не все сказано и показано. Появляется кое-что и новое, и это новое, представляя, например, семейную генеалогию Ленина, мало известную, дает книга Мариэтты Шагинян – «Семейство Ульяновых». Это не сухая биография предков, а весьма горячий «роман-хроника», с окраской фактов, надстройкой из домыслов, с некоторой фантазией, иногда слишком слащавой, иногда с нажимом слишком уж тенденциозно-революционным. Издательство «Молодая гвардия» указывает, что выпущенный им в свет роман Шагинян начат двадцать с лишним лет назад и «первый его вариант» был одобрен бывшими в то время в живых Н.К. Крупской и братом Ленина Дмитрием Ульяновым. Однако этот вариант, по дошедшим за границу слухам, не получил одобрения какой-то высшей инстанции. В изображении молодого Ленина нашли черты, не соответствующие партийной агиографии. Нужно думать, что по этой причине из произведения Шагинян ныне выброшено все, что прямо относится к Ленину, и оно, во втором дозволенном варианте, повествует только о семье и предках Ульяновых, оканчиваясь появлением на свет Ленина – «старообразного, как все новорожденные, с огромным глыбастым лбом в рыжем пуху».

Что о семье Ульяновых нового сообщает Шагинян? У Александра Дмитриевича Бланка, деда Ленина, было пять дочерей. Старшая Анна вышла замуж за Веретенникова, вторая дочь – Любовь – за Ардашева, «родила девять детей, овдовела и, чтобы поднять детей, вышла вторично за Пономарева, получавшего хорошую пенсию». Не есть ли Пономарев тот «чудак», который жил у Бланка в Кокушкине? «Они спорили до хрипоты, а когда ссорились, посылали друг другу письма из комнаты в комнату». Третья дочь Бланка – София – вышла замуж за Лаврова и «как-то оторвалась от семьи». По моим сведениям, Лавров был очень богатым помещиком, имел большое имение где-то недалеко от Ставрополя на Волге. Четвертая дочь, самая младшая, Мария, мать Ленина, вышла замуж за И.Н. Ульянова. О Катерине, пятой дочери Бланка, Шагинян почему-то не говорит ни слова. А нам известно, что она вышла замуж за педагога Залежского, и Николай Всеволодович, сын ее дочери (вышедшей замуж за Первушина), здравствует и поныне, уже много лет живя за границей.

У Ленина была уйма двоюродных братьев и сестер, наверное, не менее 20, и вот что интересно: никто из них, в отличие от всех детей Ульяновых, не стал коммунистом. Не потому ли биографы Ленина и всякие документы о Ленине об этой родне, за исключением Веретенниковых, не упоминают? Двоюродный брат Ленина Н. Веретенников, написавший брошюрку «Володя Ульянов», напечатанную в 1946 г. (100 000 экземпляров!), строго следует тому же правилу: ничего об этой родне Ленина не говорить. Рассказывая о жизни Ленина летом в Кокушкине, он пишет: «С нами был двоюродный брат». Или: «Володя стал бороться с одним из двоюродных братьев». Или: брат Ленина Митя «все время вертелся возле старших двоюродных братьев». И ни разу Веретенников не пояснил о каких таких «двоюродных братьях» идет речь. У этого молчания, конечно, есть какая-то причина…

Мариэтта Шагинян дает в некоторых своих частях совершенно неизвестную биографию А.Д. Бланка (1802–1873)[1]. Он окончил в 1824 г. петербургскую «медико-хирургическую академию» и, послужив год в Смоленской губернии, вернулся в Петербург, где семь лет занимал «должность полицейского врача». Когда это ему надоело, он оставляет службу и больше года «отдыхает». Очевидно, была материальная возможность не служить и «отдыхать». Не тогда ли он женился на Анне Ивановне Грошопф – из состоятельной немецкой семьи? Когда ему надоело отдыхать, он поступил «ординатором в Мариинскую больницу, состоявшую под покровительством герцога Максимилиана Лейхтенбергского». Будучи непоседой, Бланк уходит и с этой должности и едет на службу сначала в Пермь, а потом в Златоуст, где делается инспектором госпиталя Оружейной государственной фабрики. Весьма любопытно, что во время службы Бланк в летние месяцы в большом рыдване совершает «далекие путешествия за границу на Карлсбадские минеральные воды». В 1847 г. Бланк бросает всякую службу, выходит в отставку, покупает именье Кокушкино под Казанью, «приписывается, – по словам Шагинян, – к дворянству Казанской губернии» и навсегда перебирается в деревню. Жена Бланка умерла (когда, неизвестно), он живет в Кокушкине с пятью дочерями и свояченицей, сестрой его жены, Екатериной Ивановной Эссен, заменяющей дочерям Бланка умершую мать.

Мариэтта Шагинян

Что представляло собою Кокушкино? Мне приходилось уже о том писать (см.: «Ленин в Кокушкине», «Новый журнал»[2], 1954 г., кн. 36), и поступившие позднее сведения полностью подтвердили мое утверждение. Биографы Ленина сделали все, чтобы не дать на поставленный вопрос настоящего ответа. Например, вышеупомянутый Веретенников пишет: «Наш дед – А.Д. Бланк – был врачом, жил в деревне Кокушкино и лечил крестьян». Крупская в «Большевике» (1938 г., кн. 12) немного к этому добавляет: «…он купил домик в деревне Кокушкине и лечил крестьян». Проф. Б. Волин в «Историческом журнале» (1945 г., № 4) вносит некоторую поправку в слова Крупской. Бланк купил не «домик», а «заброшенный без земли хуторок» и «стал там жить и заниматься врачебной практикой». А на самом деле Бланк жил в Кокушкине не потому, что был деревенским врачом, а землевладельцем. И Кокушкино было не «домиком», не «хуторком» без земли, а имением с приписанными к нему крепостными душами. Иначе говоря, дед Ленина, подобно другим землевладельцам, был обладателем рабов. Играя разными неясными словечками, биографы Ленина это хотят скрыть. Но оттого, что дед был хозяином крепостных душ, у Ленина ничего не прибудет и ничего не убудет, и если около этого все-таки идет игра в прятки, то потому, что существует дурацкое намерение по партийной директиве изображать Ленина в какой-то святой обстановке, без единого, ее портящего, пятнышка социального зла. Ведь писал же М. Горький, что у Ленина «почти женская нежность к человеку» и «его личная жизнь такова, что в эпоху преобладания религиозных настроений Ленина сочли бы святым» (см.: «Коммунистический Интернационал», 1920 г., № 12).

Все биографы Ленина усиленно подчеркивают, что его дед был врачом, человеком «передовым». Они выдвигают вперед интеллигентскую ипостась предка, заслоняя его как помещика-землевладельца, хотя Ленин признал, что «в некотором роде я тоже помещичье дитя». По словам Шагинян, Бланк написал даже целую книгу по медицине, в которой, увлекаясь немецким методом лечить водою, утверждал, что «вода внутрь и вода снаружи» есть главнейший фактор поддержания здоровья. Чтобы укрепить нервы своих дочерей, он обвертывал их на ночь мокрыми простынями. «Дочери часто плакали в подушку от папенькиных экспериментов и тянулись на волю», стремились поскорее выйти замуж. За исключением младшей дочери – Марии, о которой мы знаем, при каких условиях она вышла замуж, совершенно неизвестно, как при таком папеньке другим сестрам удалось выбраться из Кокушкина и найти женихов в лице Веретенникова, Лаврова, Залежского. Бланк держал крепко в руках своих дочерей, ослушаться его никто из них не смел. По всей видимости, это был человек взбалмошный, властный и довольно грубый[3]. Поспорив однажды с жившим у него Пономаревым, говорившим, что можно питаться и собакой, ибо в ней есть «животный белок», Бланк приказал поймать на деревне собаку, изжарить ее с картофелем и подать к столу – пусть Пономарев покажет, что ее можно есть[4].

Усадьба в деревне Кокушкино в конце XX в.

Какова национальность Бланка? Фамилия его не русская. Он был «мещанин по происхождению» – пишет сестра Ленина. Это национальности его не определяет. В черносотенных кругах пытались доказать, что он еврей, что отсюда в Ленине течет еврейская кровь и все беды России, попавшей в руки Ленина, идут именно из этого вражеского источника. Но вне черносотенцев кое-кто тоже считал и считает Бланка евреем, но, конечно, крещеным[5]. Так, приходилось слышать, что якобы в архиве Синода обнаружены после Октябрьской революции весьма мерзкие доносы Бланка на своих соплеменников[6]. Ни один биограф Ленина о национальности Бланка не говорит. Где он родился, откуда он – не знаю, но уверен, и о том уже писал, – Бланк не еврей. Трудно допустить, что в начале 19‐го столетия при Николае I еврей мог быть в Петербурге семь лет полицейским врачом. Уже совсем нужно отвергнуть мысль, что еврей, даже крещеный, мог в то время стать владельцем крепостных душ. Мало согласуется с его еврейством женитьба на немке Анне Ивановне Грошопф, а, кстати сказать, это имя впервые сообщается М. Шагинян, очевидно, затратившей немало труда в поисках различных архивных данных. От Шагинян мы узнали, что брат жены Бланка – Карл – занимал должность «вице-директора департамента внешней торговли», а другой брат – Густав – заведовал таможней в Риге. Это была явно состоятельная и по тому времени очень культурная семья. Ничего нет удивительного, что вышедшая из этой семьи сестра жены Бланка – Катерина Ивановна, жившая в Кокушкине, могла обучить свою племянницу Марию Александровну (будущую жену И.Н. Ульянова) музыке, пению, знанию трех языков. Очень культурным человеком, превосходным музыкантом, страстно влюбленным в скрипку, был и Карл Грошопф. Есть основание предполагать, что жена Бланка, происходя из состоятельной семьи, принесла ему приданое, позволившее Бланку не быть в зависимости от службы. Этим следует объяснить, что он мог так свободно бросать работу, «отдыхать», сменять одну должность на другую, а в 1847 г., вероятно на женино приданое или остатки его, купить Кокушкино. Указанное семейство Грошопф имело отцом, как его аттестует Шагинян, «легендарного Грошопфа». Чем он «легендарен» – она не поясняет. О нем Шагинян сообщает всего два факта. Один пустяк – принятие первого числа каждого месяца касторки для профилактики. Другой более интересен – прадед Ленина был женат на шведке – Анне Карловне Остедт. По материнской линии у Ленина капли и немецкой, и шведской крови.

Какое антропологическое наследство получил Ленин с отцовской стороны? Особо нового в этой области М. Шагинян не сообщает, но кое-что уточняет. Мы знали, что бабушка Ленина со стороны отца была А.Н. Смирнова. Шагинян теперь к этому прибавляет: «…она происходила из уважаемого в астраханском мещанстве крещеного калмыцкого рода». Значит, это от нее, вышедшей замуж за астраханского мещанина – портного Николая В. Ульянова, идет калмыцкий облик ее сына – Ильи Николаевича Ульянова, переданный в несколько смягченном виде внуку ее, Ленину. В нем, следовательно, помесь крови славянской (от Н.В. Ульянова), крови немецкой, шведской и калмыцкой. Но что из этого можно вывести? В данном случае почти ничего. Или лишнее свидетельство, что чистой расы нигде нет, кажется, даже и на Таити и других островах Тихого океана. Впрочем, можно к этому добавить, что в России помесь славянской крови со всякой иной дала многих талантливых людей. Нельзя забыть, что в Пушкине течет эфиопская кровь.

От антропологии перейдем к другой стороне наследства Ленина по отцовской линии. После смерти отца Василий Ульянов остался единственным работником в семье, попечителем матери, брата Ильи и сестры. Другая сестра, Мария, очень рано вышла замуж за довольно состоятельного купца Горшкова. Только благодаря попечению брата, который был старше его на 9 лет, отец Ленина мог окончить астраханскую гимназию. И только потому, что он неустанно поддерживался братом, отец Ленина смог окончить Казанский университет, стать потом педагогом, высоко подняться на этом поприще, быть директором всех начальных училищ Симбирской губернии, после награждения орденом Св. Владимира получить звание потомственного дворянина, а потом чин действительного статского советника, т. е. штатского генерала. Письма к своей матери Ленин мог законно адресовать: Ее Превосходительству М.А. Ульяновой (письмо от 15 апреля 1914 г. – том 37 сочинений Ленина, с. 523). Детство и юность Ленина протекали в исключительно благоприятной для него обстановке. В марте 1904 года, во время прогулки в ближайшие к Женеве горы, Ленин мне говорил: «У меня от детства сохраняются самые приятные воспоминания – жили мы в тепле, голода не знали, были окружены всякими культурными заботами, у нас были книги, музыка, развлечения, прогулки». Без самопожертвования, без помощи астраханского дяди Василия – всего этого могло бы и не быть и даже наверное не было бы. Сборник «Молодые годы Ленина» сообщает, что дядя Василий жил в унаследованном от отца неказистом домишке «в полтора этажа» (низ каменный – верх деревянный), который находился на Косе, «месте поселения астраханской бедноты». Указанием такого рода не следует особенно прибеднивать Василия Ульянова. В должности приказчика в фирме «Братья Сапожниковы» и как превосходный работник, пользующийся полным доверием своих хозяев, В. Ульянов, нужно думать, получал приличное жалованье. Если его жалованье было бы очень ничтожным, он не посылал бы брату деньги, когда тот уже служил и имел заработок. Об одной такой посылке передает Шагинян. Она указывает, что в 1863 году (это семь лет после окончания казанского университета) Илья Н. Ульянов переезжал из Пензы в Нижний Новгород, где должна была состояться его свадьба, и, нуждаясь в деньгах, обратился за помощью к брату. И «Василий наскреб денег и послал брату, чтобы выручить Ильюшу перед самой свадьбой». Если брат Василий мог «наскрести» денег в этот раз, то можно допустить, что он наскребал их и в другие разы, особенно когда уже не было на свете ни его матери, ни сестры Феодосии и он, неженатый, жил совершенно одиноким. Какую-то большую сумму незадолго до своей смерти (он умер в 1878 г.) Василий Ульянов послал своему брату, и воспоминание о ней хранилось в семействе Ульяновых, но в печати об этом нигде не упоминается.

* * *

Старшая сестра Ленина Анна писала, что после смерти их отца «наша семья жила лишь на пенсию матери», и небрежно прибавляла: – и на то, что «проживали понемногу из оставшегося после отца». Эту нарочито неясную фразу можно исправить. Илья Ник. Ульянов оставил наследникам не какой-то большой капитал, а некоторый достаток, и этим фамильным фондом очень умело многие годы управляла мать Ленина. В фамильный фонд входили деньги, оставшиеся от отца и дяди Василия, большой с садом дом в Симбирске, очень выгодно потом проданный (из сумм за проданный дом был в 1889 г. куплен за 7500 рублей хутор Алакаевка в Самарской губернии, а в 1897 за ту же сумму продан) и часть имения Кокушкино, приходящаяся по наследству матери. К этому нужно прибавить пенсию в 1200 рублей в год, получаемую М.А. Ульяновой за службу ее мужа. В то время это была значительная сумма. Фамильный фонд позволил всем членам семьи долгое время не искать заработка. Первый заработок у Дмитрия Ульянова в 28 лет, а у Ленина – в 27 лет, что, на наш взгляд, нужно считать ненормально поздним. Тот же фонд дал возможность всей семье многократно совершать поездки за границу. Двадцатипятилетний Ленин прожил так четыре месяца в 1895 г. и тратил денег немало. Из Швейцарии он писал матери: «Жизнь здесь обойдется, по всем видимостям, очень дорого; лечение еще дороже… Если можно, пошли мне еще рублей сто…» (письмо от 18 июля) (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 10. – Подчеркнуто Н.В.). Из Берлина (письмо от 29 августа) снова просьба о присылке денег: «…вижу, что с финансами опять у меня “затруднения”: соблазн на покупку книг и т. п. так велик, что деньги уходят черт их знает куда. Приходится опять обратиться за вспомоществованием: если можно, пришли мне рублей 50—100» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 12). Когда Ленин пишет «если можно», то это только facon de parler[7]. Он наверняка знает, что мать может снабдить его деньгами.

В.И. Ульянов в 1895 г.

Младшая сестра Ленина – Мария – ездила за границу пять раз: с матерью была в 1897 г. в Швейцарии, с нею же в 1902 г. в Бретани, потом жила в 1897 г. в Брюсселе, слушала лекции в университете, в 1904—5 гг. жила в Женеве, а в 1908—9 гг. – в Париже, посещала Сорбонну. Все связанные с этим расходы покрывал, конечно, фамильный фонд. С интересом узнаешь, что Ленин настойчиво толкал свою любимую сестру Маняшу на поездки за границу, когда той не было 16 лет и она еще училась в гимназии. «С твоим взглядом, – писал он ей в Москву из Петербурга, – на гимназию и занятия я согласиться не могу… вовсе не резон усиленно работать… Иначе расхвораешься к лету не на шутку… лучше бросить и ехать за границу… Поездка теперь освежит тебя, встряхнет, чтобы ты не кисла очень уж дома» (письмо от 24 дек. 1894 г.) (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 5–6).

Чтобы давать 16‐летней девице возможность совершать «освежающие» ее прогулки по Европе – нужны деньги, и, несомненно, у Ульяновых они тогда были. Но об этом все они, начиная с Ленина, считали абсолютно лишним говорить. По его словам, это Privatsache[8], и пусть никто со стороны сюда не залезает. Анна Ульянова даже считала нужным изображать очень бедненьким материальное положение Ульяновых. В предисловии к собранию «Писем Ленина к родным» она писала, что Ленин, будучи в ссылке в Сибири, жил «на одно казенное пособие в 8 рублей в месяц». Просто неловко это читать. Ведь за предисловием Анны Ульяновой следуют страницы сборника, из которых совершенно ясно, что Ленин в ссылке не жил только на казенное пособие, а все время получал деньги от матери. В декабре 1897 г. Ленин писал: «…финансы получил, дорогая мамочка, и первые и вторые (т. е. от 16/XI и 8/ХII)…думаю, что долго (сравнительно) не понадобятся никакие экстрадобавления» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 64). Однако, перерыв в посылках денег не очень долог, и в начале марта 1908 г.[9] Ленин шлет матери следующее послание: «…пришли мне, пожалуйста, побольше финансов. Расходы могут предстоять изрядные, я намерен прибегнуть к изрядному округлению своего долга…» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 84).

Никогда Ленин свой долг не будет возвращать, и любящая его мать никогда траты Ленина не будет считать долгом, подлежащим возврату. Деньги от нее он получал многие годы и после отъезда в 1900 г. за границу. Одна из таких получек имела место, например, в Женеве весною 1904 г., перед тем как окончив писать книгу «Шаг вперед, два шага назад», Ленин с Крупской отправился в полуторамесячную прогулку по швейцарским горам. О получении этих денег, будучи в то время в Женеве, я слышал от Елизаветы Васильевны – матери Крупской. Но, мне думается, раз поставлен вопрос о деньгах – его нужно трактовать в требуемом им экономическом аспекте.

Энгельс в 1883 г. в речи на могиле Маркса поведал, что Маркс «открыл закон развития человеческой истории, тот до последнего времени скрытый (?) под идеологическими наслоениями простой факт, что люди в первую очередь должны есть, пить, иметь жилище и одеваться, прежде чем быть в состоянии заниматься политикой, наукой, искусством, религией и т. д.»[10]. Ленин не был бестелесным существом, не подчиненным «открытому» Марксом закону. Занимаясь проповедью революции, ему нужно было в то же время «есть, пить, иметь жилище и одеваться». Откуда, как получал Ленин средства на это? Или в другой формулировке – в каких условиях материального существования протекала жизнь Ленина, скажем, со времени его возмужалости до осени 1917 г., когда с переселением в Кремль этот вопрос для него перестал существовать?

Над СССР развивается знамя Маркса, там все марксисты – об «экономическом факторе», «пить, есть, иметь жилище, одеваться» с утра до вечера идут нескончаемые разговоры. Казалось бы, именно в этой стране биографы Ленина и должны бы выдвинуть и «в первую очередь» осветить вопрос о «материальной жизни» Ленина. Представьте себе – как раз этого-то и нет! Все биографы Ленина о том молчат. Это область, в которую, в согласии с правилом всех Ульяновых, вступать запрещается. А когда вступают – то чтобы лгать так бесстыдно как это сделал Владимиров в брошюре «Ленин в Париже», заявляя, что Ленин жил «впроголодь», «всегда бедствовал в первый период своей эмиграции. Вот почему, возможно, наш пролетарский вождь так рано умер».

* * *

Книга Шагинян, давая некоторые новые сведения, интересные для характеристики семьи Ульяновых, все-таки не сообщает ничего, могущего вызвать удивление. Наоборот, сенсационную новинку совершенно особого рода приносит изданный в 1960 г. сборник «Молодые годы В.И. Ленина», составленный А.И. Иванским. Шагинян кончила свой роман-хронику рождением Ленина, сборник как бы продолжает ее и, опираясь на разные документы и воспоминания современников, представляет на 485 страницах жизнь Ленина от рождения до сентября 1893 г., до его отъезда из Самары в Петербург. Здесь нет места останавливаться, например, на воспоминаниях товарища Ленина по гимназии Д.М. Андреева[11], читая которые, все время приговариваешь: ну и сочинитель, ну и бесстыдник! Но это пустяк и не привлекает большого внимания, внимание направляется главным образом на сенсационное сообщение сборника, удивляющее всех, кто знает, или думает, что знает, биографию Ленина. Следя за Лениным с 1901—2 гг. – и особенно после появления его, временно меня покорившего, «Что делать?», я имел непростительную смелость полагать, что биографию Ленина, историю его идейной борьбы, этапы его идейного развития, – знаю хорошо. И оказывается, что я даже не знал, что в конце мая 1892 г.… Впрочем, зачем сразу туда скакать, нужно подойти к тому, что тогда произошло, с некоторым введением, оно позволит лучше измерить величину брошенной в обращение эпатпирующей новости. Поэтому начнем сначала. В январе 1889 г. Ленин принялся за чтение первого тома «Капитала» и «Наших разногласий» Плеханова. Со слов М. Горького я уже сообщал, что ввод Ленина в марксизм был сделан в Казани с помощью составленного Н.Е. Федосеевым каталога-указателя книг и журнальных статей, приводящих к познанию учения Маркса и Энгельса. Будучи в 1908 г. у М. Горького на Капри, Ленин сказал, что «лучшего пособия в то время никто бы не составил. Мне, как, вероятно, многим другим, он (каталог Федосеева) оказал громадную услугу, открыв прямой путь к марксизму» («Встреча Ленина с марксизмом», «Новый журнал», 1958, кн. 53). Переехав в мае 1889 г. в Самару, Ленин там, а летом – на купленном матерью хуторе Алакаевка, продолжал и укреплял изучение марксизма. И менее чем через два года он считал, что полностью им овладел. Его знания доктрины были обширны. В этом отношении, как и во всех остальных, он был на несколько голов выше Скляренко, Лалаянца, Ионова и всех остальных самарских марксистов. Очень уместно привести суждение о нем В.В. Водовозова. Он был в Петербурге товарищем по университету Александра Ульянова – брата Ленина. Сосланный в 1887 г. в Архангельскую губернию, в Шенкурск, Водовозов получил разрешение на короткое время побыть в Петербурге и здесь осенью 1890 г. познакомился с Владимиром Ульяновым – Лениным, которого к нему привела его сестра Ольга Ульянова. А Ленин приехал в Петербург для переговоров о сдаче экстерном государственных экзаменов при университете и у Водовозова хотел узнать всякие подробности об этих экзаменах. В 1891 г. Водовозову разрешили из Шенкурска переехать в Самару, где он счел нужным ближе познакомиться с Владимиром Ульяновым и со всей его семьей. Его желание тем более понятно, что у него осталось сильное, близкое к восхищению, впечатление от двух, как он говорил, «одухотворенных» и исключительно талантливых членов этой семьи: казненного Александра и Ольги, умершей в Петербурге от тифа. Какое впечатление вынес Водовозов из посещения семьи Ульяновых и частых бесед с Владимиром Ульяновым? Об этом он писал в пражском эмигрантском сборнике в статье «Мое знакомство с Лениным».

Фридрих Энгельс

Дом-музей В.И. Ленина в Самаре. Современный вид

«Владимир Ульянов производил впечатление человека если не разностороннего, то во всяком случае хорошо образованного. Больших знаний вне круга его непосредственных интересов у него не было. Естественными науками, философией он совершенно не интересовался. Но в вопросах политической экономии и истории его знания поражали солидностью, особенно для человека его возраста (21–22 г.). Он уже тогда знал обширную марксистскую литературу (немецкую) и производил впечатление человека политически вполне законченного и сложившегося. Он заявлял себя убежденным марксистом, но будет правильнее, если скажу, что марксизм был у него не убеждением, а религией. Он интересовался возражениями против марксизма, но у него как бы была презумпция, что никаких серьезных аргументов против марксизма нет и быть не может, и изучал он их не с целью поисков истины, а в целях отыскания в их основе ошибки, в существовании которой он был заранее убежден» (Сборник «На чужой стороне», 1925 г., том XII).

Несколько строк из этой статьи, не критических, а восхваляющих Ленина, приводятся в книге Ю.З. Полевого «Зарождение марксизма в России». Однако ссылка на Водовозова, как и некоторые цитаты Полевого из моей книги о Ленине, вызвали окрик на страницах «Правды». Коллектив из «кандидатов исторических, общественных и философских наук» в лице В. Самедова, Л. Ширикова, С. Щепрова с негодованием отмечает, что Полевой «отдает дань белоэмигрантской литературе, изрядно цитирует явных врагов ленинизма. Поразительно, что Полевой обращается к подобным писаниям не столько ради полемики, сколько ради источника, черпает из них фактический материал. Даже характеризуя первые шаги революционной деятельности В.И. Ленина, автор не обходится без выдержек и ссылок на воспоминания и «труды» либерала В. Водовозова и меньшевика Н. Валентинова, против которых, как известно, В.И. Ленин вел длительную идейно-политическую борьбу» («Правда», № 17, июля 1960 г.).

Ясно, что черпать фактический материал из эмигрантской литературы запрещается.

Скоро после первых посещений Водовозовым семьи Ульяновых обнаружилось, что близко сойтись с Владимиром Ильичем он ни в коем случае не может. Водовозова возмущала невыносимая полемическая грубость Ульянова, его безграничная самоуверенность, его самомнение, разжигаемое тем, что (уже тогда!) в семье его считали «гением», а окружающие его единомышленники-марксисты видели в нем «непререкаемый авторитет». Отталкивала Водовозова и допустимость Вл. Ульяновым всяких средств, лишь бы они вели к цели. Их споры и столкновения достигли крайней остроты вот по какому поводу. В 1891—92 г. неурожай, повлекший голод, охватил восточную часть России. Голодные крестьяне бежали из деревень, в Самаре ходили из дома в дом, прося хлеба и работы. Нужда была огромная. Помощь требовалась немедленная. Правительство организовывало (очень плохо) разные общественные работы для голодающих, и на помощь им считали своим долгом прийти все, в ком билась хотя бы маленькая частица сердца, способного откликнуться на великое бедствие. Был организован т. н. общественный комитет помощи, на собранные средства устраивающий столовые для голодающих. Подавляющая часть самарской интеллигенции приняла участие в этом комитете. Но Владимир Ульянов в отношении к нему занял самую враждебную позицию. Он был против какого-либо участия интеллигенции и своих знакомых в кормлении голодающих. Он подвергал общественный комитет помощи яростной критике. Он желал, чтобы комитет поскорее развалился, чтоб из него вышли все люди радикального направления. Что за сорт идей руководил Лениным в этой, с моральной точки зрения, совершенно непонятной кампании? Они ясно изложены в цитированной статье В.В. Водовозова. В качестве члена общественного комитета ему приходилось много раз против них выступать.

«Голод, говорил Ульянов, есть прямой результат определенного социального строя и, пока существует этот строй, голодовки неизбежны. Уничтожить их можно, лишь уничтожив этот строй. Будучи в этом смысле неизбежным, голод в настоящее время играет роль прогрессивного фактора[12]. Разрушая крестьянское хозяйство, выбрасывая мужика из деревни в город, голод создает пролетариат и содействует индустриализации края, а это явление прогрессивного порядка. Но голод может явиться прогрессивным фактором не только в области экономической. Он заставляет мужика задуматься над основами капиталистического строя, разбивает веру в царя и царизм и, следовательно, облегчает победу революции».

С иронией говоря о желании «так называемого общества» «подкормить» голодающих, Вл. Ульянов твердил, что «это общество есть плоть от плоти, кровь от крови буржуазного общества. В какие бы социалистические мантии оно ни рядилось, в какие бы цвета оно ни окрашивалось, оно не в силах отвлечься от интересов буржуазного общества в целом. Голод грозит потрясениями, может быть, гибелью этому строю. Поэтому стремление смягчить последствия голода вполне естественны. По существу это стремление ослабить неизбежные грядущие потрясения, спасти основы буржуазного строя, а следовательно, и самого себя. Психологически же все разговоры о кормлении голодающих суть выражение обычного слащавого сентиментализма, свойственного нашей интеллигенции».

Самарский марксизм Ленина, усваиваемый, к ужасу Водовозова, его юным братом и 13‐летней сестрой Марией, давал о себе знать как система убеждений поистине страшных. С точки зрения этого марксизма, кормление голодающих есть акт экономически реакционный, ибо препятствует ускоренной индустриализации, необходимой предпосылкой которой является превращение в пролетариев разоряемых голодом крестьян. Кормление голодных в то же время акт политически реакционный, так как оно не разжигает, а может умерять бунтовские антиправительственные чувства. Кормление всякими радетелями голодающих вместе с тем акт, в сущности, безнравственный, – те, кто стоят за такое кормление, руководятся скрытой мыслью спасти гнусное буржуазное общество, а вместе с ним и собственную шкуру. Справедливость требует сказать, что идеи самарского марксизма Ленина разделяли далеко не все тогдашние марксисты. Например, тот самый Н.Е. Федосеев, кто ввел Ленина в марксизм[13], с которым потом Ленин находился в оживленной переписке, высоко его ценил и уважал, – как небо от земли был далек от самарских идей Ленина. В большом, крайне интересном письме Федосеева, хорошо характеризующем этого талантливого человека, посланном Н.К. Михайловскому с протестом против его статьи в «Русском Богатстве»[14] (1893 г. кн. 10), находятся следующие строки: «Как я слышал, оренбургские марксисты разражались гневом против молодежи, отправлявшейся в (голодную) деревню кормить крестьян. “Оренбургские марксисты” убеждали, что кормить крестьян значит “препятствовать процессу создания капитализма”. Я склонен думать, что подобный абсурд дал вам повод отождествлять русских марксистов с “рыцарями накопления”. Но я не могу допустить, что такой развитой и умный человек, как вы, глупости оренбургских студентов и каких бы то ни было других лиц, именующих себя “марксистами”, – стал бы распространять вообще на русский марксизм, будто бы неизбежно приводящий своих адептов к подобным преступным мыслям» (письмо Федосеева, извлеченное из архива Михайловского, впервые напечатанное в журнале «Пролетарская революция», 1933 г., № 1)[15].

Священник раздает хлеб голодающим детям во время голода в Поволжье. 1890-е гг.

Федосеев бьет не только по оренбургскому марксизму, но и по самарскому марксизму Ленина, называя преступным заложенный в нем строй мыслей. Невыносимыми считал их и В.В. Водовозов и после многих столкновений на этой почве с Лениным перестал с ним встречаться. Осенью 1892 г. срок принудительного пребывания Водовозова в Самаре кончился, и перед отъездом из нее он, приличия ради, пошел проститься с семьей Ульяновых. Вот и все.

* * *

В том-то и дело, что это не все. И если есть желание узнать о Ленине нечто новое, до сих пор никому не известное, свидетельствующее, что, еле перешагнув 21‐летний возраст, он уже одерживал такие идейные победы, обладал столь поразительной силой, что мог идейно распять любого «властителя дум» того времени, – то нужно обратиться для этого к А.А. Белякову. Будучи, по его словам, постоянным членом кружка, руководимого Лениным (до сих пор об этом мы не знали), постоянно, как он уверяет, с ним встречаясь в Самаре, зная все подробности его жизни, он написал книгу «Юность вождя»[16]. Книги этой у меня нет, но ее, переизданную в 1960 г., обильно на десятках страниц цитирует находящийся у меня в руках сборник «Молодые годы Ленина». И там, на с. 440–449, находится самое главное, самое интересное, что сообщает Беляков. Он передает, что в мае 1892 г. В.В. Водовозов переехал на дачу за город, и скоро все от него узнали, что в Самару приезжает Николай Константинович Михайловский и остановится у Водовозова. Это прибытие считалось событием огромной важности. Еще бы! Михайловский находился в зените славы, был самой яркой и большой звездой на общественном горизонте начала 90‐х годов. На дачу Водовозова «совершались непрерывные паломничества почитателей Михайловского, которые, пишет Беляков, по-моему, буквально отравляли его существование. Люди приходили исключительно и буквально только за тем, чтобы засвидетельствовать уважение и почтительно посмотреть Михайловскому в рот в ожидании, что оттуда обязательно вылетит главная истина…». Водовозову пришла мысль, воспользовавшись приездом Михайловского, устроить собеседование, на котором должна быть представлена доктрина народничества устами самого Михайловского и доктрина марксистская в изложении Вл. И. Ульянова – ее главного выразителя в Самаре. На такое собеседование согласился Михайловский. Пошел и Ульянов. Он «согласился (Sic!) на знакомство с Михайловским и обещал Водовозову, что будет вполне приличным в выражениях, даже в случае самого горячего спора…». «Встреча должна была состояться на четвертый день приезда Михайловского в Самару на даче у Водовозова в четыре часа дня». Беляков перечисляет всех присутствующих на этой встрече, тщательно указывая не только их фамилии, но инициалы их имен и отчеств. Присутствовали: Н.К. Михайловский, В.В. Водовозов, его брат Н.В. Водовозов, его жена – В.П. Водовозова, Л.П. Шайдакова, Россов, племянник Михайловского Мягков, И.М. Красноперов, В.О. и В.В. Потругаловы, Н.С. Долгов, В.В. Савицкий, П.П. Крылов, Влад. Ильич Ульянов, А.П. Скляренко, М.И. Лебедева, И.А. Кузнецов, С.П. Локкерман, Е.М. Карпер, С.М. Моршанская, Макарова и, разумеется, сам А.А. Беляков. Итого 22 человека. «Было очень тесно, стульев не хватало, и пришлось сидеть на перилах веранды, на ступеньках, так как собрание состоялось на веранде дачи». «Владимир Ильич пришел без опоздания, но все уже были в сборе, и когда Водовозов его представил, то он попросту поздоровался с Михайловским так же, как со всеми присутствующими, не открывая рот от изумления и не захлебываясь от счастья, что видит… “нашего известного” Н.К. Михайловского. На минуту водворилось молчание, а затем Водовозов обратился к Михайловскому: “Может быть” мы приступим к собеседованию и вы, как обещали, сделаете сообщение “Пути народничества к социализму”?»

Беляков передает, о чем «в красиво построенной и еще красивее произнесенной речи» говорил Михайловский. Экономя место, этого не буду касаться. По той же причине не буду касаться речи Вл. Ульянова, детально передаваемой Беляковым. Скажу только, что из сопоставления речей совершенно ясно, что Ульянов самым научным образом опрокинул Михайловского на обе лопатки. «Было около девяти часов, когда приступили к чаепитию и разбились по группам. Михайловский все-таки, не унимаясь, затеял спор об истинном философском понимании Маркса, главным образом с Владимиром Ильичем… К моей большой обиде, я не схватил сущность этого спора и не могу его передать. Спор, однако, был очень горячий и довольно затяжной. Только около часа ночи (начавшись с 4‐х часов! – Н.В.) закончилось это собеседование». Юный Вл. Ульянов произвел на Михайловского громадное впечатление и о том на другой день (Беляков dixit) он говорил не В.В. Водовозову, а его брату: «Ульянов, бесспорно, очень способный человек, сильный оппонент. Ясность мысли, сила логики и вооруженность цифрами выдвигают его как очень опасного для народничества марксиста. А эта простота изложения, чеканная отчетливость всякой мысли может в будущем выработать из него очень крупного пропагандиста и писателя. В общем, личность незаурядная, и народничеству с ним не раз придется встретиться»[17].

«Дня через два Михайловский уехал, забыв у Водовозова легкую шелковую кепку, которая почитателями, начиная от Шайдаковой и Россова, была разрезана на мелкие куски и разобрана чуть не в драку как память о личном свидании со светилом народничества»[18].

Н.К. Михайловский

Было бы пикантно прибавить еще несколько цитат из произведения Белякова, но главное приведено, и теперь уже можно сделать суждение: произведение Белякова есть образец глупейшего литературного мошенничества. То, что он описывает, никогда не происходило. Михайловский в Самару к Водозозову не приезжал. Никакой встречи с Лениным и споров на даче не было[19]. Понятно, что об этом нет ни слова в воспоминаниях Водовозова. И ни единого слова о том ни в одной из биографий Ленина, в том числе и в только что вышедшей в 1960 г. новой биографии. В книге «Зарождение марксизма в России» Полевой мимоходом ссылается на трафаретные заявления Белякова («микроб революционного марксизма занес в Самару Ленин»), но обходит полным молчанием беляковские сказания о диспуте на даче. Он превосходно знает, что Беляков лжет. Ленин действительно начал свою литературно-политическую карьеру ругательским натиском на Михайловского, уверяя, что тот «не умен», «лает на Маркса из-за подворотни», «нахально врет», «сидит в луже, охорашивается и брызжет вокруг грязью». Но он вел такую полемику с Михайловским не в 1892 г., а в 1894 г. в напечатанной на гектографе работе «Что такое “друзья народа” и как они воюют против социал-демократов?»[20] Личной встречи с Михайловским у него никогда не было. Мы видели, что Беляков дал длинный список лиц, якобы присутствовавших на диспуте. Вероятно, их всех уже нет в живых, и, стряпая свое сказание, Беляков считал, что может свободно для подкрепления лжи пользоваться мертвыми душами. Ну а если некоторые из указанных им лиц еще живы и по разным мотивам позволяют Белякову на них ссылаться – тогда их нужно признать молчаливыми участниками литературного мошенничества. Таким, но уже активным сообщником является и Иванский, составитель сборника «Молодые годы Ленина» с его обильными заимствованиями лживых сообщений Белякова. Таковые – Серебрянников и Захарченко, редактировавшие составленный Иванским сборник. Таковые – весь ЦК Комсомола, издавший этот сборник. Словом, мы имеем здесь дело не с индивидуальным мошенничеством, а с коллективно учиняемым. Вышеупомянутые B. Самедов, Л. Шириков, С. Щепров, «кандидаты философских, общественных и исторических наук», накинувшиеся на страницах «Правды» с чисто полицейскими ухватками на книгу Полевого, выискивали в ней «уклоны» и «неправильности». Они искали блох, а на гиппопотамского размера фальшивку Белякова не смотрели, так как не должны были смотреть.

Это понятно. Директиву партии тройка кандидатов выражает следующими словами:

«Историю нельзя излагать в объективистском духе». Это «отступление от ленинских принципов партийности в науке». «Историко-партийная литература – одно из важнейших средств идеологической работы. Она призвана воспитывать нашу молодежь на героических примерах прошлого».

В применении к самому Ленину канон требует подкидывать, приписывать ему все, что, по мнению партии, его еще более возвышает, еще более укрепляет, еще более усиливает впечатление от его «героической» личности. Диспута на даче, где (Беляков dixit) – «молодое, только что загорающееся светило марксизма» торжествовало над «потухающим светилом народничества» – не было. Но история не должна излагаться в «объективистском духе», поэтому то, что не было, объявляется бывшим, существовавшим, вставляясь в качестве еще одного цветка в гигантский букет доблестей Владимира Ильича. При своей замурованности (сколько усилий тратится на заглушение чужой прессы и чужих радио!) СССР есть вообще страна, где очень легко бывшее сделать не бывшим, а небывшее объявить фактом.

Если бы не было войны, Февральской революции, слабости всех людей Февраля – Ленин, вероятно, умер бы в эмиграции, и о нем вспоминали бы не больше, чем о Бабефе, Бланки или Ткачеве. Но победоносная Октябрьская революция из этого мыслимого состояния его вытащила и сделала высоко взлетевшей исторической личностью. Созданное им государство имеет в настоящее время мироопределяющую силу. Весь мир на него смотрит. Прислушивается. В громадных своих частях уже следует за ним. Нужно быть до жалости слепым, чтобы не узреть, что одновременно в своеобразной форме осуществляются вековые, очень опасные, мессианистические, националистические предчувствия, ожидания, мысли многих русских людей о мировом призвании, мироруководительстве России. На фоне случившегося Ленин как личность, сыгравшая поразительную по силе и влиянию роль в истории (в сравнении с ним Наполеон – мелочь), не может не привлекать к себе огромного внимания, и, разумеется, прежде всего историков. Но, например, советским людям не дано знать настоящего Ленина таким, каким он был, знать его всего, а не только в виде святой мумии, не только с показной стороны, подмалеванной разными Беляковыми, Андреевыми и прочими. Партийные биографы дают «приблизительный» образ Ленина, лишь в пределах, в каких он соответствует в данный момент коммунистической агиографии. Живой Ленин остается вне ее…

Ленин в Симбирске

Отец Ленина – Илья Николаевич Ульянов, окончив физико-математический факультет в Казани, был в 1855—63 гг. учителем в Дворянском институте в Пензе, а затем в течение шести лет старшим учителем математики и физики в Нижегородской мужской гимназии. В Пензе он познакомился со свояченицей инспектора института И.Д. Веретенникова – Марией Александровной Бланк, на которой и женился в 1863 г. В 1869 г. чета Ульяновых переехала в Симбирск, имея двух детей – Анну и Александра. Здесь, на Стрелецкой улице, в доме Прибыловского, в 1870 г. 10 апреля (по старому стилю) родился их второй сын – Владимир, будущий Ленин, в первые годы его жизни немало беспокоивший родителей. Он начал ходить крайне поздно, постоянно падал на голову и, разбивая ее, подымал отчаянный вопль.

Отец Ленина приехал в Симбирск, чтобы занять предложенный ему пост инспектора народных училищ. Хорошо его знавший мировой судья В. Назарьев, посвятивший ему в «Вестнике Европы» несколько очерков (в 1876 г. и 1898 г.), писал, что при первой встрече Ульянов производил впечатление ординарного чиновника министерства народного просвещения, появившегося на свет божий в синем форменном сюртуке с серебряными пуговицами. При ближайшем с ним знакомстве такое впечатление быстро рассеивалось. Ульянов был не «чиновником» и не ординарным человеком, а страстным, убежденным, деятельным «просветителем». Все помыслы его были направлены на то, чтобы скорее внести грамотность в население, построить больше школ, снабдить их хорошими учебниками, пособиями, подготовить опытных, любящих свое дело учителей. В этом он видел свой «долг» перед народом. Ульянов был убежден, что просвещение – главная сила, двигающая историю. Социальные беды и «несовершенства» жизни он объяснял «темнотой разумения», отсутствием грамотности и образования. Отдавая все свои силы организации школ, он метался по Симбирской губернии, «летом и зимою, весною и осенью, в мороз и вьюгу, в дождь и жару, в санях и в тарантасе, по глухим и далеким дорогам (железных дорог тогда не было!), за десятки, а иногда сотни верст от города». За время пребывания Ульянова во главе народного просвещения Симбирской губернии расходы на школы увеличились в пять раз, число школ удвоилось при огромном улучшении методов преподавания в результате подбора Ульяновым опытных учителей. Тот же Назарьев спустя шесть лет после смерти Ульянова (умершего в 1886 г.) писал в журнале «Городской и сельский учитель» (в 1895 г.), что «одним из украшений того времени несомненно были учителя нового типа, выпущенные из педагогических курсов И.Н. Ульянова». Учитель Анненков в «Волжском Вестнике» (в 1898 г.) к этому добавлял: «Ульянов желал видеть в своих питомцах не простых ремесленников в важном деле воспитания и обучения, а художников-творцов, вооруженных знаниями».

И.Н. Ульянов в молодости

Под руководством Ульянова стал превосходным наставником простой учитель чувашской школы В. Камышников, это он, кстати сказать, подготовил к поступлению в гимназию Александра, старшего сына Ульянова, а через несколько лет – и Владимира[21]. Восторженные отзывы и похвалы в советской прессе по адресу Ильи Николаевича Ульянова, начавшиеся еще в 1925 г. изданием сборника статей, посвященных его памяти и продолжающиеся и поныне, в частности в объемистой книге Кондакова, вышедшей в 1948 г.[22], – могли остаться для нас неубедительными и считаться неискренними, так как господствует низкопоклонство пред всем, что было близко связано с Лениным, а значит, и перед его отцом. Но если взять отчеты о народном образовании в Симбирской губернии, ежегодно с 1869 по 1885 г. составлявшиеся самим Ульяновым и дающие представление о его деятельности, некрологи о нем Аммосова и Покровского в «Симбирских губернских ведомостях», ряд статей и воспоминаний об Ульянове, напечатанных в разных журналах в досоветское время, придется согласиться с высокой оценкой отца Ленина как выдающегося педагога, с энтузиазмом проводившего в школе передовые педагогические идеи Пирогова, Ушинского, Корфа и в значительной доле Льва Толстого, учебник которого Ульянов очень ценил[23].

Будучи первоклассным педагогом, любящим детей, умеющим на них влиять, Ульянов был и замечательным организатором, администратором, человеком простым, отзывчивым, но требовательным к себе и своим подчиненным, у которых, по выражению учителя Анненкова, было «благоговение и преклонение пред обаятельной личностью» их начальника. Все эти качества, очевидно, ценились его высшим начальством и открывали ему дорогу к высокому положению. В 1874 г., пробыв пять лет на посту инспектора народных училищ, Ульянов становится директором этих училищ. Он награждается орденами, в том числе орденом Станислава первой степени, получает чины, звание дворянина и, в конце концов, по Высочайшему указу, чин действительного статского советника, т. е. штатского генерала высшего ранга. Сын астраханского мещанина делается «его превосходительством», и на царской службе приобретенное звание дворянина передает своему потомству. Вот почему в документах и паспорте Ленина стоит указание, что он «потомственный дворянин». Ленин, адресуя письма матери, не забывал на конверте поставить «ее превосходительству», но от своего «дворянства» Ленину, разумеется, не было ни холодно ни жарко. Только одному человеку пришла в голову мысль выдумать, что Ленин так гордился своим дворянским происхождением, что по окончании юридического факультета, став помощником присяжного поверенного, обзавелся визитными карточками, украшенными короной – «символом столбового дворянства»[24].

Гордость и самолюбие Ленина были огромны, но не имели ничего общего с гордостью принадлежать к категории дворян. Ленин все же никогда не скрывал, как это делали другие, своего привилегированного происхождения. В 1922 г., когда он был уже правителем России, была произведена анкета о всех членах созданной им коммунистической партии. Ради некоторого кокетства Ленин тоже пожелал на нее ответить. В графе о «звании», куда его партийные товарищи, желающие показать, что они истые представители народа, спешили вписать: рабочий, сын крестьянина, сын мещанина, он четким почерком написал: «дворянин». Ему и в голову не приходило, что своим дворянством он создаст большие заботы будущим государственным биографам. Для стильности создаваемой агиографии им очень хотелось показать, что Ленин родился в бедной хижине и «низкого» происхождения. Но что поделать против факта, что в русской революции, наряду с семинаристами и лицами из духовного звания (Добролюбов, Чернышевский, священник Гапон и мн. др.), выдающуюся роль, начиная с декабристов в 1825 г., играли именно «потомственные дворяне»?

Семье Ульяновых, увеличившейся в Симбирске рождением еще трех детей – Ольги, Дмитрия и Марии – стало неудобно и тесно жить в снимаемых ими квартирах. А так как ее материальное положение к тому времени весьма окрепло, Ульяновы решили приобрести в собственность какой-нибудь подходящий дом. Выбор пал на деревянный дом на Московской улице (ныне улица Ленина, дом № 46). В 1878 году он был куплен. В нем Ленин и провел большую часть своего детства и юности.

Два его биографа – В. Алексеев и А. Швер – пишут, что дом сей находился в бедной, «полупролетарской» части города. Во времена Ульяновых никаких фабрик, заводов в Симбирске не было. Не было даже железной дороги. Матери Ленина, узнавшей об аресте в Петербурге в 1887 г. сына-студента Саши и поспешившей туда выехать, пришлось свыше 150 верст сделать в санях на лошадях, чтобы добраться до первой железнодорожной станции. При отсутствии железной дороги и всякой индустрии в Симбирске не было и настоящих в «марксистском» смысле рабочих-«пролетариев». Поэтому говорить, как то делают цитированные биографы, о пролетарской или «полупролетарской» части города, в сущности, не приходится. Связанный лишь с сельских хозяйством, Симбирск был в то время городом мелких мещан, чиновников «присутственных мест», и главный тон в нем задавали многочисленные семьи дворян, жившие в городских усадьбах, в каменных и деревянных домах с колоннами, мезонинами, бельведерами, дворами со службами и тенистыми большими садами. «Наша губерния, – писал Гончаров, – славилась отборным обществом родовитых и богатых дворян». Вплоть до революции Симбирск по господствующему в нем духу был одним из консервативнейших русских городов, хотя из уроженцев его выдвинулся ряд лиц, оставивших след в истории развития общественной и научной мысли России. Из дворянских гнезд Симбирска вышли: историк Карамзин, баснописец Дмитриев, поэт Н. Языков, поэт и переводчик Минаев, публицист-критик Анненков, либерал Н.И. Тургенев.

Симбирск. Общий вид. Конец XIX в.

Биографы Ленина, уже упомянутые В. Алексеев и А. Швер, утверждают, что «не было ни до приезда Ульяновых в Симбирск, ни после их отъезда из города более яркой и популярной фамилии, чем Ульяновы». Илья Николаевич Ульянов был очень известен в Симбирске, и когда умер, «чуть ли не весь город пришел отдать ему последний долг, на гроб его было возложено множество венков». Все-таки нельзя впадать в преувеличение и говорить, что фамилии более популярной, чем Ульянов, никогда в Симбирске не было. А Карамзин, Гончаров или хотя бы Языков? В те годы гимназиста Владимира Ульянова мог знать только узенький круг людей, однако Алексеев и Швер в своих преувеличениях доходят до такого абсурда, что, теряя всякую меру, пишут: «Каждый уголок Симбирска еще дышит воспоминаниями о маленьком Володе. Прислушайтесь к тихому рокоту симбирской жизни, и вы услышите многое о великом Ленине и еще больше (!!) – о Володе Ульянове. Здесь и только здесь, в этом городе Ленина, будут сложены первые сказки, первые легенды о далеком прошлом великого человека. Отсюда пойдут по Волге и дальше за горы Урала, за киргизские степи легенды о великом земляке – Ленине».

Не знаем, какие легенды о Володе Ульянове гуляют и гуляют ли в киргизских степях. Легенд о Ленине или, иначе говоря, вымыслов, идеологических прикрас, приспособленных особенно к политическим заданиям последующего времени, невероятно много, но творились они не в киргизских степях, а главным образом в Москве. Потому-то составлять правдивую биографию Ленина, рисовать действительную обстановку его детства и юности, пытаться установить живой образ его как человека, вырывая его из рамок созданного катехизиса с images d’Epinal[25], совсем не простая задача.

Что внешне представлял собою город, в котором родился, до восемнадцатилетнего возраста жил будущий Ленин? Для ответа нужно обратиться к его описанию у того же Гончарова. Райский в романе «Обрыв», смотря на город с горы, видел: «разнохарактерные дома, домики, лачужки, сбившиеся в кучу, разбросанные по высотам и окраинам оврагов, дома с балконами, маркизами, бельведерами, с пристройками, надстройками, с венецианскими окнами, голубятнями, скворешниками, с заросшими травой дворами. Искривленные, идущие между плетнями, переулки, пустые без домов улицы с надписью: “Московская улица”, “Астраханская”, “Саратовская”, с базарами, где навалены груды лык, соленой и сушеной рыбы, кадки дегтя и калачи, зияющие ворота постоялых дворов с далеко разносящимся запахом навоза. Над городом лежало оцепенение покоя, штиль на суше[26], какой бывает на море, штиль широкой сельской и городской русской жизни. Все пестро, зелено и все молчит. Пыль узором от проехавших колес лежит по улицам; в тени забора отдыхают козел и куры. Собаки, свернувшись по три, по четыре, лежат разношерстной кучей на любом дворе. Кое-где высунется из окна голова, поглядит, зевая на обе стороны, плюнет и спрячется».

«Наружность родного города, – добавлял Гончаров много лет спустя (в 1888 году), – не представляла ничего другого, кроме картины сна и застоя. Так и хочется заснуть самому, глядя на это затишье, на сонные окна с опущенными шторами и на жалюзи, на сонные физиономии сидящих по домам или попадающихся на улице. Нам нечего делать, – зевая думает всякое из этих лиц, глядя лениво на вас».

У Гончарова, наблюдавшего в родном городе некоторые фигуры, стал отлагаться образ Обломова, героя его будущего романа.

Таким был Симбирск в 50‐х годах, почти таким же, хотя он был сильно разрушен пожаром в 1864 г., оставался он и в бытность в нем Ульяновых. Но такое ли, как у Гончарова, было впечатление о родном городе у юноши Ульянова? Он не жил в обстановке сонной жизни и безделья, в доме «с опущенными шторами». Он видел всегда занятого, вечно спешащего, куда-то уезжающего, лихорадочно, почти без отдыха, работающего отца. Он сам должен был в гимназии много работать. Уважение к труду было заповедью семьи. Владимир Ульянов не мог сказать: нам нечего делать. Брат его Саша, уехав в Петербург, познакомившись с другой жизнью, почти с отвращением говорил о Симбирске: «Там отупеть можно, ни книг, ни людей». Такого чувства не было у Владимира Ульянова. Симбирск не представлялся ему под тяжелым аспектом[27] мертвого сна и застоя. Даже вступив в бурную политическую жизнь, исколесив всю Европу, побывав во всех столицах, он не изменил к нему своего отношения. Когда в эмиграции Ленин говорил – «вспоминаю Симбирск» – у него никогда не было неприязненного отталкивания от места своего рождения. Совсем не так он относился, например, к Самаре, где ему пришлось жить в 1889–1893 гг. «…Я не могу и сейчас забыть, – писал он матери из Мюнхена, – какая она пакостная в жару» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 218). Так он не говорил о Симбирске. Наоборот, по многим его фразам и письмам к родным можно догадаться о ностальгических эмоциях, вызывавшихся у него воспоминаниями о Симбирске и Волге. А с представлением о Волге у него всегда ассоциировались не Казань и Самара, хотя они тоже на Волге и в них он живал, а только Симбирск.

Об этой связи Ленина-Ульянова с Симбирском, о том, что Симбирск родной город Ульянова, ставшего с 1917 г. диктатором России, вся страна впервые узнала осенью 1918 г. То было время тяжкой, ожесточенной, кровавой Гражданской войны: Учредительное собрание, избранное всеобщим голосованием и имевшее только 25 % представителей от большевиков, тогда как большинство депутатов состояло главным образом из членов партии социалистов-революционеров, было Лениным разогнано[28]. Царил террор. Оппозиционная большевикам печать уничтожалась, свобода слова и собраний исчезла, шли бесконечные аресты и расстрелы, легальная политическая борьба с большевиками становилась невозможной. Считая Ленина главным виновником уничтожения свобод, социалистка-революционерка Каплан 30 августа 1918 года два раза выстрелила из револьвера в Ленина по выходе его с митинга на одном московском заводе.

В то время когда Ленин, раненый, лежал в кровати, пришло известие, что красные войска, разбив белых, взяли Симбирск. Ленин немедленно послал бойцам этой армии поздравительную телеграмму, напечатанную во всех газетах: «Взятие Симбирска – моего родного города – есть самая целебная, самая лучшая повязка на мои раны. Я чувствую небывалый прилив бодрости и сил» ((см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 37. С. 95).

Так узнала Россия, что основатель Советского государства родился в Симбирске. Чем была эта телеграмма? Принадлежала ли она к сорту лишь официальных посланий, фабрикуемых в надлежащих случаях всеми царями, королями, президентами республик, шефами государств? Или, кроме этого, она была и чем-то другим? Видение Симбирска, родного дома на Московской улице, тот особый, окрашенный приятностью и тоскливостью комплекс чувств, с коим наша память обычно устремляется в исчезнувшие дни детства – было ли это у Ленина, когда он составлял телеграмму?

Дом Ульяновых на Московской улице, вопреки тому, что утверждают В. Алексеев и Швер, был в то время не где-то у черта на куличиках, в какой-то бедной, «полупролетарской» стороне, а примыкал к главнейшей «дворянской» части Симбирска. Он находился сравнительно недалеко от собора, от старинных зданий, где помещались «присутственные места», недалеко от гимназии, где восемь лет учился Ленин, и от садика с чугунной музой Клио[29] – памятником историку Карамзину. Именно эта часть города на горе была менее других поражена страшным пожаром в 1864 г. Сравнительно неплохо сохранившийся дом Ульяновых с 1929. г. превращен в музей Ленина, совершенно так же, как в музеи-часовни превращены здания, в которых Ленин жил хотя бы самое короткое время (Кокушкино, Казань, Самара – ныне Куйбышев, Алакаевка, Петербург, Шушенское, Псков, Подольск, Уфа, шалаш у станции Разлив, Большево[30], Горки). В согласии с указаниями сестер и брата Ленина обстановка дома восстановлена в том виде, в каком она была раньше. По ней можно судить, что дом Ульяновых совсем не был «пролетарским». Три большие комнаты окнами выходили на улицу, кабинет Ильи Николаевича, зал, столовая, три другие находились в другой стороне, примыкавшей ко двору. В верхнем этаже – четыре комнаты для детей, из которых старшие – Анна, Александр, Владимир – имели каждый по отдельной комнате. Кроме того – комнаты для прислуги, кухня, разные чуланы. При 10 комнатах их «жилплощадь», скажем советским языком, пролетарской назвать никак нельзя. Это, конечно, не богатый симбирский дом с колоннами и фронтонами, но жилище удобное, поместительное, хорошо обставленное.

Памятник Н.М. Карамзину в Симбирске

За домом с его террасой, летом обвитой цветами, тянулся длинный, зараставший зеленью двор. Зимою маленький Володя Ульянов любил в нем кататься на санях с снежных гор, а летом в его распоряжении были гигантские шаги. На правой стороне двора находилось небольшое здание, бывшая кухонька, превращенная в «лабораторию» брата Ленина – Саши Ульянова. Там он производил всякие химические опыты и хранил коллекции насекомых. В нескольких саженях от дома, на том же дворе, помещался флигель, сдававшийся Ульяновыми внаймы. Некий Нефедьев, в детстве живший со своей матерью в этом флигеле, сохранил воспоминание о находившемся за двором «парке», где вместе с Володей Ульяновым они западнею ловили певчих птиц. Сестру Ленина, Анну Ильиничну Ульянову-Елизарову, видимо, коробило слово «парк». Это звучит слишком по-барски. Не парк, поправляет она Нефедьева, а большой «садик». Если не нравится, можно участок под садом Ульяновых не называть парком, но наименование «садик» к нему не подходит. За двором он тянулся так далеко, что выходил на другую улицу – Покровскую, ныне улица Толстого. А.И. Ульянова сама признает, что «узкое и длинное место» под садом «тянулось на целый квартал». В его ограде на Покровской улице была калитка, через нее дети Ульяновы ходили зимою на каток, а летом – к купальне на Свияге. На Свияге Владимир Ульянов занимался чтением, сидел на берегу, подготовляя урок, а брат его Саша, с ранних лет ушедший с головой в естественные науки, иногда проводил на реке целые дни, изучая разных обитателей реки.

Ульяновский сад, не будучи «парком», был неплох: тополя, вязы, много фруктовых деревьев, кусты смородины, крыжовника, малины, грядки клубники… В нем были клумбы с цветами, а под сенью трех больших вишневых деревьев – беседка. В ней семья Ульяновых любила пить вечерний чай. Ягод и фруктов сад приносил столько, что ими лакомились не только летом. Как во всех симбирских семьях, имевших сады, из своих фруктов и ягод варились варенья, делались соленья, всякие заготовки на зиму. Та же А.И. Ульянова, явно движимая мыслью устранить впечатление о небедном уровне их жизни, спешит сказать, что для поддержания сада в порядке ее родители не прибегали к найму рабочей силы: «Рабочих рук, кроме нанимаемых иногда для окопки яблонь и тому подобных трудных (?) весенних и осенних работ, не было».

В подтверждение она указывает, что поливка, например, цветов сада производилась не наемной силой, а под руководством матери самой семьей. Будущий создатель советского государства мчался от колодца к цветам с лейкой, полной воды, находя в этом занятии большое удовольствие. Советский читатель, для которого составляется биография Ленина, должен усвоить мысль, что всякий наем рабочей силы вне государства, тотально сосредотачивающего в своих руках все средства производства страны, есть акт эксплуатации человека человеком. Понятно поэтому, что Ульянова-Елизарова спешит уверить, что семья Ленина такие социальные скверности не делала. Однако отсутствие «наемной силы» в семье Ульяновых вряд ли доказуемо. А кто же рубил дрова или очищал снег со двора и тротуара, а снега в Симбирске было всегда более чем достаточно? Не занимался же этим сам действительный статский советник, к тому же часто и надолго по школьным делам уезжавший из дома? И.Н. Ульянову, несомненно, услуживал старик-рассыльный. О нем мы узнаем совершенно случайно, когда сестра Ленина, желая показать «внимательное отношение своего брата Саши» к прислуге, пишет, что в 1883 г., приехав студентом из Петербурга, он «дружески и просто пожал руку» этому рассыльному, что «в то время обратило внимание как нечто малопринятое».

В доме Ульяновых, очевидно, была и кухарка, если бы ее не было, то кто же тогда готовил пищу на восемь человек, раз матушка Ленина этого не делала, а, говорят биографы, «занималась детьми, садом и музыкой» и лишь «наблюдала за хозяйством»? А если бы не было кухарки, то не было бы и «Елены, дочери нашей кухарки», которая, как вспоминает та же Анна Ильинична, водила детей Ульяновых гулять в скверы Симбирска. Что же касается наемной силы в образе няни – отрицать ее присутствие более чем трудно. Эта няня, Варвара Григорьевна, прослужившая у Ульяновых почти 20 лет, вынянчившая трех их детей, в том числе Ленина, о котором она говорила: «Это другие дети хорошие – золото, а мой Володенька – бриллиант». Итак, в семье Ульяновых были и рассыльный, и кухарка, и дочь кухарки, и няня, все как в других дворянских семьях. Отсутствием «наемной силы» это назвать нельзя…

Это вопросы как будто небольшой важности, но если мы останавливаемся на них, то потому, чтобы указать, что быт семьи Ульяновых, материальные условия жизни, окружавшие детство и юность Ленина, совсем не таковы, какими их хотят изобразить его официальные биографы. Их желание «прибеднить» Ульяновых, дать вымышленную агиографию вместо биографии, иконографию вместо настоящего лица – оставляет непереносимо лживый осадок.

Malaparte в его книге «La bonhomme Lénine»[31] пишет: «Чтобы рассказать о его юности, биографы принуждены ее выдумывать». Не этому автору позволительно говорить о выдумках. Его книга ими буквально начинена. Не он ли, если уж нужна иллюстрация, глупейшим образом выдумывает, что когда в апреле 1918 г. Ленин предстал перед народом в Москве на Красной площади, «толпа завопила: ты наш Наполеон!» И все же Malaparte прав, говоря о выдумках. Со дня смерти Ленина не прошло и 30 лет, а детство, его юность, пребывание в Кремле, последние годы жизни так затуманены разными выдумками, закрыты такой густой фатой искажений фактов, что кажется – правды о нем, о всей его жизни мы знаем меньше, чем о Наполеоне. Восстанавливая жизнь Ленина, приходится заниматься кропотливыми, своего рода «археологическими» изысканиями, все непрестанно сверять, сопоставлять, как о разбитой, исчезнувшей под пылью веков, статуе, строить догадки, судить по мельчайшим, тут и там находимым осколкам. Для тех, кто лично не знал Ленина (а знавших его – все меньше), составление его биографии, описание его детства, юности бесконечно затрудняется не только заслоном выдумок, но упорным умолчанием о самых простых вещах, однако важных, чтобы иметь представление о настоящем Ленине, настоящей жизни этого человека.

Дом-музей В.И. Ленина в Ульяновске. Современный вид

* * *

В иностранной литературе, стремящейся эксцессы русской революции объяснить, между прочим, и «азиатским» происхождением ее руководителей, часто говорится о «восточном облике» Ленина: «скулы калмыка», «раскосые глаза монгола», «чудовище с монгольскими глазами», «человек из Симбирска с азиатской внешностью и азиатской душой, полной коварства» и т. д.

Раз внешняя особенность Ленина привлекла большое внимание, остановимся на ней. Известный немецкий социолог и экономист Вернер Зомбарт, посетивший в 1911 году Москву, смотря на ее население, полагал, что большинство его состоит из «татар». «Где вы нашли татар? – говорили Зомбарту удивленные москвичи, – ведь на 1 400 000 душ московского населения татар даже двух тысяч не найдется». Это расхождение вполне понятно. Огромное большинство великороссов само в той или иной мере обладает «восточными» чертами. Иностранец их замечает. Для русского они незаметны. Они в нем, они «свое». В лице Максима Горького сливались черты мордвина, чувашина, татарина, монгола. На это не обращали внимания. Г.В. Плеханов, несомненно, имел восточный облик. У него где-то в роду хан, прозывавшийся «плешивым». Кому в голову пришла бы глупость назвать этого европейца азиатом? Раскосые глаза и скулы Ленина на его поведение и психику имели такое же влияние (т. е. никакого), как монголовидные черты лица – на поведение Аристида Бриана или Лаваля во Франции. Все-таки не лишено интереса узнать – откуда же у Ленина «восточные черты»?

Бабушка Ленина по линии его матери была несомненная немка. Без всякого спора на этом сходятся все свидетели, хотя нигде не указана ее девичья фамилия[32]. Более противоречивы сведения, где эта бабушка-немка родилась: одни указывают Петербург, среду зажиточных коммерсантов, другие, что нам кажется ошибочным, немецкие поселения в Саратовской губернии на Волге. Но кто был отцом матери Ленина, его дедом? На это отвечают – Александр Дмитриевич Бланк, родившийся в 1802 году, умерший в 1873[33]. Какова национальность Бланка? На этот счет существует странное, упорное и непонятное молчание. Ни в одном из мемуаров Ульяновых, ни в одной биографии Ленина нет на то ответа. Крупская в статье, помещенной в 1938 г. в «Большевике» о детстве и ранней юности Ленина (кстати сказать, ничего не дающей), бросила следующую фразу: «Мать Марии Александровны[34] была немка, а отец был родом с Украины». Слова Крупской, вероятно, и дали возможность G. Walter в книге «Lénine» утверждать, что Бланк был «по происхождению украинец» («d’origine ukrainienne»). Такая интерпретация слов Крупской, конечно, неверна. «Родом с Украины» не значит еще «украинец». Бланк не украинская фамилия. Есть сведения (они будто бы хранятся в архивах Института Маркса – Энгельса – Ленина в Москве), что он родился на Волыни, т. е. в пределах Украины, но был евреем. Фамилия Бланк у евреев довольно часто встречается. Но если А.Д. Бланк был евреем, то, несомненно, крещеным (православным, протестантом), иначе он не мог бы в эпоху крепостного права купить в Казанской губернии имение Кокушкино и стать «помещиком». Говорить с уверенностью об еврейском происхождении Бланка все-таки нельзя[35]. Нам известно, что, например, в семье внучки Бланка А.А. Первушиной (ее мать одна из старших дочерей Бланка, вышедшая замуж за педагога Залежского) всегда считали, что Бланк – немец или швед из Прибалтики. Это более согласуется с его женитьбой на несомненной немке, если бы он был евреем, его женитьба (в первой четверти 19‐го столетия) на немке в какой-то мере противоречила бы нравам и порядкам того времени.

Каково бы ни было происхождение Бланка, восточные черты облика Ленина идут не со стороны матери. Достаточно взглянуть на фотографию Ильи Николаевича Ульянова – отца Ленина, чтобы убедиться, что это он передал сыну «раскосые глаза и скулы монгола». Отец Ленина родился в 1831 г. в семье портного в Астрахани, где издавна происходило смешение русского населения с татарами, монголами, киргизами, калмыками, персами. Люди от этого смешения немедленно бросались в глаза каждому попадавшему в Астрахань. Однако для объяснения происхождения этого антропологического типа не следует замыкаться только в этом районе бывшей ханской ставки и Золотой Орды. Русских людей с обликом Ильи Николаевича Ульянова и сына его Владимира Ильича можно во множестве найти по всей восточной, приволжской и заволжской части России.

Наиболее выражающей Ленина фотографией мы считаем снятую с него в 1917 г. до приезда в Петербург. Ее можно найти в книге Крупской «Воспоминания о Ленине» (изд. 1932 г.). Более, чем на каком-либо другом снимке, на нем явно проступают татарские или монгольские черты, мало заметные на его ранних фотографиях. Нельзя не заметить, что если ближайшие товарищи Ленина мало или совсем не видели восточных черт его лица (о его «монгольском типе», однако, писал Горький), для него самого они были очевидны. Как свидетельствует следующее происшествие, он прекрасно знал, что глаза у него «монголят», «немного косые». Осенью 1917 г., боясь быть арестованным Временным правительством Керенского, Ленин под видом кочегара на паровозе перебирался через финляндскую границу, направляясь в Гельсингфорс. Он сбрил усы, бороду и свою лысую голову покрыл париком цвета спелой ржи. Для переезда нужна была фотография, таковую и сделали с загримированного Ленина (она приложена в указанной книге Крупской). Рабочий Емельянов, принимавший большое участие в организации переезда Ленина через границу, был этой фотографией очень доволен. Он находил, что Ленин стал походить «на финна» и в таком виде неузнаваем. Но Ленин-то знал, что парик не прячет его косящих глаз. «Смотри на меня», – сказал он Емельянову. «Я стал, – передает Емельянов, – смотреть, но не мог понять, в чем дело? Ильич спрашивает: ну, а как глаза? Я говорю: глаза как глаза! Ильич захохотал и говорит: да глаза-то у меня немного косые».

* * *

Детство и юность Ленина нужно, конечно, назвать очень счастливыми. «Мы жили в довольстве, – говорил он пишущему эти строки, – голода, холода не знали, были окружены всяческими культурными заботами, книгами, музыкой, развлечениями». Отец, мать Ленина были культурные образованные люди. Кто-то сказал, что на Руси можно быть прогрессистом и в то же время огромным деспотом. Ульяновы ни с какой стороны к таким «прогрессистам» не принадлежали. Над детьми, в отличие от многих других культурных семей (хотя бы того же Тургенева), не было ни малейшего родительского гнета. Мать писателя Гончарова, когда он был ребенком, свирепо драла за уши этого земляка Ленина и заставляла его часами стоять на коленях в углу. Ничего даже отдаленно подобного не было в семье Ульяновых. Маленького Ленина за проступки сажали иногда «на черное кресло» в кабинете отца, и в ожидании прощения он в нем засыпал. Это было самое большое наказание. М.А. Ульянова, а на нее падала главная забота по воспитанию детей, держала их в большой дисциплине, но она покоилась главным образом на увещевании, разъяснениях, убеждении. Отсюда не только любовь, но и громадное уважение к ней, которое на всю жизнь осталось у всех детей Ульяновых, и в том числе у Ленина. Он говорил о своей матери: «У нее огромная воля». А воля в его глазах была высшим душевным качеством.

Пушкин писал о семье Лариных:

Несмотря на усвоение прогрессивных новшеств, быт семьи Ульяновых тоже был проникнут привычками и обычаями «милой старины». Не было, как в некоторых других семьях, их нигилистического отрицания. В противоположность своей жене отец Ленина был очень религиозен, ходил в церковь и брал туда с собою детей. Только один Саша был освобожден от этой обязанности, когда стал студентом. Критика религии в доме Ульяновых не допускалась. Все большие церковные праздники очень признавались, и к ним готовились. У детей был обычай к таким праздникам или именинам родителей радовать их какими-нибудь «сюрпризами». На Рождество обязательно устраивалась елка, и много лет спустя старшая сестра Ленина не без волнения вспоминала об этих елках и «особенном чувстве тесной дружной семейной спайки, уюте и безоблачном детском счастье», царившем в доме ее родителей во время рождественских праздников. К Пасхе у Ульяновых, как у всех, красили яйца, пекли куличи, делали пасху.

Знаменитое фото Ленина в парике, без усов и бороды. 1917 г.

У Лариных Пушкина:

Любили и Ульяновы блины с волжскими продуктами – икрой и балыком. Ленин хорошо помнил о блинах на Московской улице в Симбирске. В 1912 г. мать прислала Ленину в Париж икру и балык. Крупская немедленно написала М.А. Ульяновой, что намерена по этому случаю «печь блины», а Ленин, благодаря за посылку («merci!»), добавлял: «Едим теперь эти деликатесы… и вспоминаем Волгу». Симбирск и Волга у него неразрывно связаны.

Чествовались у Ульяновых и установленные православной церковью дни Ангела, 20 июля, в день святого Ильи, праздновались именины отца Ленина, а 1 апреля – особенно торжественно день Ангела его матери. В этот день было две именинницы. Второй была младшая дочь – Мария Ильинична, как ее называли, Маняша.

Где бы потом в эмиграции ни находился Ленин, он никогда не забывал этот день. В 1910 г. он писал М.А. Ульяновой из Парижа: «Дорогая мамочка, поздравляю тебя с днем ангела и с именинницей – и Маняшу тоже. Крепко, крепко обеих обнимаю». Такое же поздравление в марте 1911 г. – «Дорогая мамочка, поздравляю тебя и Маняшу с днем ангела». Не забыт этот день и в 1912 г. – «Дорогая мамочка! Поздравляю тебя и Маняшу с днем ангела, крепко целую и желаю всего лучшего».

Кажется, последнее поздравительное письмо, дошедшее до его матери, отправлено Лениным уже в год начала войны из Кракова (28/III—1914 г.): «Дорогая мамочка! Крепко обнимаю тебя и поздравляю и тебя и Маняшу с днем ангела».

Установленная еще с детского возраста привычка поздравлять родителей и родных с праздником Рождества в Ленине внедрилась тоже столь крепко, что не оставляла его и тридцать пять лет спустя. Так, накануне Рождества 1912 г. он писал из Кракова матери и сестре в Саратов: «Поздравляю всех вас с праздником! Желаю веселее встретить их и быть здоровыми и бодрыми!» О себе и Крупской он прибавлял: «Собираемся больше праздновать русские праздники, чем здешние» (Приведенные цитаты из писем к матери см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 311, 312, 319, 323, 353 и 334).

И другие обычаи «милой старины» знали дети Ульяновых. Упомянем о старом русском обычае выпускать певчих птиц из клеток на волю 25 марта – в день Благовещения, при начале весны. Кто в то время в младшем классе гимназии не учил стихотворения Пушкина:

С деньгами, специально для этого подаренными матерью, Володя Ульянов бежал на базар, накупал у торговцев птичек и оттуда несся с ними в так называемый Обрезков сад или, ближе к их дому, на берег Свияги, где птички получали свободу. Он любил щеглов, чижей, синиц, всякие другие певчие породы. В течение многих лет с присущей ему страстью он ими занимался, ловил западней в саду, держал в клетках, а 25 марта выпускал на волю. В одну из зим какая-то из его любимых птичек сдохла. Он упрекал себя, что забыл дать ей корм. Это произвело на него (ему было более 13 лет!) такое сильное впечатление, что с этого дня он птиц перестал иметь.

Почти как все мальчики, Владимир Ильич любил играть в солдатики. Он играл в них с братом Дмитрием и с двоюродными братьями. Тщательно вырезал их из бумаги и раскрашивал цветными карандашами. «Солдатики стояли благодаря отогнутой у ног полоске бумаги. Размер полоски был строго установлен: одинаковый во враждующих армиях, но различный для солдат и генералов. У последних полоски были шире, и поэтому они были более устойчивы».

Враждующие армии располагались на краях большого стола, и бой велся с помощью горошин, изображавших ядра. Бойцам, не падавшим от ударов этих ядер, выдавались ордена, разрисованные Володей. Его двоюродный брат Веретенников передает, что во время сражений Володя стремился победить противников, прибегая к плутовству. Маленькими гвоздиками он незаметно прикалывал к столу своих солдат и генералов. От ударов горошин эти бумажные бойцы сгибались, но не падали, тогда как во вражеской армии все валились. Не понимая причин своего поражения, брат Митя «невероятно горячился, настойчиво стараясь сбить несокрушимых воинов Владимира». Следует добавить маленькую, пожалуй, не лишенную интереса деталь. Когда в 1895 г. Ленин приехал за границу знакомиться с Плехановым, тот отнесся к нему с большим вниманием, много с ним говорил, рассказывал о себе и своем прошлом. Указал, между прочим, что в молодости у него была большая тяга к военной карьере, и когда был подростком, во всех военных играх изображал великого русского полководца, какого-то всех побеждающего «русского Наполеона». Ленин рассмеялся и сказал: «Я тоже сравнительно до позднего возраста играл в солдатики. Мои партнеры в игре всегда хотели быть непременно русскими и представлять только русское войско, а у меня никогда подобного желания не было. Во всех играх я находил более приятным изображать из себя командира английского войска и с ожесточением, без жалости бил “русских” – своих противников». На это Плеханов, шутя, заметил: «У вас, видимо, уже с детства в кишке больше космополитизма, чем у меня»[36]. Веретенников подтверждает, что Владимир Ульянов в играх в солдатики «увлекался англичанами» и всегда командовал «английской армией».

Река Свияга около Симбирска. Старинная открытка

Лет до двенадцати Володю очень притягивал рояль. По словам сестры Ленина, «Володя любил петь. Слух и способности к музыке у него были большие. Мама показала ему (на рояле) начальные упражнения, дала ему разыгрывать несколько простых детских песенок и пьес, и он стал играть бойко и с выражением. Мать жалела потом, что он забросил музыку». Г-жа Т. Алексинская (имею в виду ее статью в Grande Revue, 1923 г., август) писала, что летом 1907 г. «в Финляндии ей довелось слышать поющего Ленина». «Он пел сентиментальный романс, совершенно не подходивший к его большому безволосому черепу, маленьким хитрым глазам и в особенности к его голосу, негодному для лирического пения».

Никогда не слыхал поющего Ленина. Не знаю, был ли у него тенор или баритон. Но во время прогулок с ним в Женеве и игры в шахматы много раз слышал, как Ленин свистит разные мелодии. Всегда удивляло мастерство, с каким он передавал их. Умение Ленина еще в ребяческие годы хорошо насвистывать отмечает и Веретенников. Впрочем, он считает, что Ленин с юных лет был для детей внушителем всех качеств и высоких достоинств. Не чувствуя комизма или глупости своих слов, он пишет следующую фразу: «Только благодаря свисту Володи у меня стал развиваться музыкальный слух».

Брат Ленина Дмитрий, не довольствуясь статьей о «Любви к музыке в семье Ульяновых» («Правда», 21/I 1941 г.), написал нечто вроде трактата «Владимир Ильич в музыке»[37], хранящегося в архивах Института Маркса – Энгельса – Ленина. Он не напечатан, но, насколько нам известно, в центре его – описание, как Ленин в 1890 г. на хуторе Алакаевка, напевая, помог своей сестре Оле (она была хорошая музыкантша) подобрать на рояле никому тогда в России не известный мотив «Интернационала». Есть основание думать, что это «музыкальное событие» – только фантазия брата Ленина, но что у Ленина был музыкальный слух— это несомненно. В письме к матери из Мюнхена (17/I 1901 г.) [38], сообщая, что был в опере и слушал «с наслаждением “Жидовку”», он прибавлял, что он эту оперу слышал в Казани, 13 лет назад, когда «пел Закржевский», и некоторые мотивы запомнил. Позднее, вместе с мозговым переутомлением и начинающейся болезнью, у Ленина произошло полное исчезновение музыкальной памяти. Художнику Н. Альтману, лепившему в Москве в 1920 г. скульптурный портрет Ленина, он сказал: «Я могу двадцать раз слышать одну и ту же мелодию и ее не запомнить». Такой фразы раньше от него нельзя было услышать.

Конечно, не одними только «солдатиками», птицами и игрой на рояле увлекался подросток и юный Ленин. Он пройдет через ряд увлечений: катание на санках с снежных гор, игра в крокет, хождение на ходулях, гимнастика и, в частности, упражнения на трапеции, гребля, плавание, коньки. Различные физические упражнения сделали юного Владимира Ульянова крепко сложенным. Очень большой вкус ко всем видам спорта он сохранил на всю жизнь. Ежедневной гимнастике он придавал огромное значение. В 1898 г. его брат Дмитрий накануне окончания в Москве медицинского факультета был арестован и сидел в тюрьме. Ленин, узнав об этом, пишет из Сибири матери: «…занимается ли (Дмитрий. – Н.В.) гимнастикой?» Ленин считает, что в тюрьме, при сидячем образе жизни, чтобы не расслаблять организм, особенно важны физические упражнения. «Брат – медик, – презрительно заключает он, – а врачи большею частью рассуждать только умеют о гигиене». Он просит мать рекомендовать брату превосходное, по его мнению, упражнение. Это – «земные поклоны»: наклонять корпус, не сгибая ног, и доставать рукою каждый раз до полу. Пусть брат делает «не менее 50 подряд земных поклонов» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. C. 72).

Н. Альтман работает над скульптурным портретом В.И. Ленина. 1920 г.

Арестованной сестре Маняше он из Мюнхена в 1901 г. отправляет подобный же наказ: «…главное[39] – не забывай ежедневной, обязательной гимнастики, заставляй себя проделать по нескольку десятков (без уступки!) всяких движений! Это очень важно» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 209). Ту же сестру Маняшу он запрашивал в 1912 г. из Кракова, катается ли она на коньках? «Право, этим не пренебрегай… Я как только попал в “холодное” местечко, сразу разыскал каток и попробовал, не разучился ли на коньках» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 332).

В Симбирске он был очень ловким конькобежцем, проделывавшим на льду смелые прыжки, всяческие сложные фигуры, спуск на корточках с горы. Вспоминая это время, он из Кракова писал матери в 1913 г.: «У нас чудесная зимняя погода без снега. Я купил коньки и катаюсь с большим увлечением. Симбирск вспоминаю и Сибирь» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 55. С. 335).

В Симбирскую гимназию Ленин поступил осенью 1879 г. в возрасте десяти с половиной лет. Учился он превосходно. Во всех классах был первым учеником и, как и его брат Саша, кончил гимназию с золотой медалью. Благодаря хорошей памяти и совершенно исключительному для ребенка напряженному вниманию, с каким он слушал объяснения учителей, он усваивал уроки еще в школе, и это, в отличие от других детей, в значительной мере избавляло его от долгой подготовки уроков дома. Выполнив школьные задания, он становился свободен и шумом, криками очень мешал занятиям брата и сестер. Можно сказать, что по этой причине Ленин и научился очень рано играть в шахматы. Его отец, охраняя занятия других детей от шумливого брата, звал его к себе в кабинет. Чтобы здесь его удержать и развлечь, он стал его знакомить с шахматными фигурами и их баталиями. Драться этими фигурами Володе очень понравилось. Много лет спустя мать Ленина, непрестанно думавшая доставить сыну какое-нибудь удовольствие, послала ему за границу шахматы, выпиленные его отцом еще в Нижнем Новгороде в начале 60‐х годов. В 1914 году при аресте Ленина австрийскими властями и высылке его из Галиции шахматы затерялись. Ленин был крайне огорчен. Это была большая память об отце. На этих фигурах И.Н. Ульянов обучил шахматному искусству своих детей и постоянно играл с сыновьями. Подкрепляя уроки отца разными руководствами, оба сына сделались сильными игроками, а Ленин вдобавок, как ему и полагалось, страстным игроком. В ссылке и эмиграции он всегда искал, с кем бы сразиться. М.Т. Елизарову, мужу его старшей сестры, удалось в 90‐х годах участвовать в шахматном сеансе одновременной игры с 30 и 40 участниками, которую вели в Москве знаменитые мировые игроки того времени – Ласкер и Чигорин. Елизаров выиграл партию у того и у другого. Ленин, а ему с некоей гордостью о том писал Елизаров, совсем не увидел в этом большого подвига. Он считал себя и, вероятно, действительно был гораздо более сильным игроком, чем Елизаров.

Уже цитированная г-жа Алексинская, присутствовавшая в 1907 г. в Финляндии при шахматной игре Ленина с ее мужем, с той же неприязнью, с какой она критикует голос, слух, лысину, лицо Ленина, судит и об его манере игры: «У Ленина особый взгляд на игру. Хорошие игроки, корректно играющие, исправляют оплошности своих противников. Ленин не в их числе. Ему нравится не играть, а побеждать. Он эксплуатирует все моменты забывчивости противника. Если он может взять у него фигуру, он, не давая опомниться, с поспешностью хватает ее. В его игре, несомненно, нет никакой элегантности».

Пишущий эти строки много раз играл в шахматы с Лениным, но того, что в игре Ленина видит г-жа Алексинская, не заметил. Впрочем, победить меня он мог, и не прибегая к «неэлегантным» манерам. Возможно, что, сталкиваясь с более сильными игроками, Ленин применял другие приемы, но нужно думать, что своей фразой г-жа Алексинская хотела больше всего сказать, что в политической борьбе, как и в шахматной, у Ленина не было «корректности» и «элегантности», а лишь страсть любым способом победить, повалить, раздавить, уничтожить противника. Опровергать ее в том не приходится. По-видимому, с теми же мыслями рассматривает Алексинская и ленинскую игру в крокет. Видя, как далеко он отсылает шар ее мужа, она восклицает: «Он бьет по шару с такой свирепостью, что я содрогаюсь. Что-то злое и жестокое проступает в его лице».

У Володи Ульянова в ребяческие годы была особая страсть к разрушению и поломкам. Все дети ломают игрушки. У Ленина порча и ломание вещей далеко превышали «нормы». Он обнаружил при этом какую-то упорную, упрямую, настойчивую методичность. Чтобы без помехи со стороны старших произвести очередную поломку, он прятался где-нибудь в угол или за дверь. Однажды, передает его сестра, в день своего рождения он получил от няни Варвары Григорьевны в подарок запряженную в сани тройку лошадей из папье-маше и немедленно с нею куда-то скрылся. «Мы стали его искать и обнаружили за одной дверью. Он стоял и сосредоточенно крутил ноги лошадей, пока они не отвалились одна за другой». С годами под влиянием назиданий матери эта мания разрушения исчезла, но зато резко выступили другие черты характера: бурность, вспыльчивость, заносчивость, дерзость, нетерпеливость, шумливая подвижность.

Крайне любопытно, что бурность и шумливость удивительным образом сочетались у Владимира Ульянова со спокойным, выдержанным поведением в школе. За все время его пребывания в более чем консервативной гимназии у будущего вождя величайшей в мире революции нет ни малейшего проступка, ни малейшего нарушения требуемых правил поведения, а они были строги. Он был примернейшим учеником, образцом отменного поведения, похвального внимания и аккуратности. В так называемых кондуитных записях классных наставников, например Федорченко, можно найти следующие характеристики Владимира Ульянова: «Ученик весьма даровитый и аккуратный. Успевает во всех предметах очень хорошо. Ведет себя примерно». Или следующий год (в VII классе): «В классе очень внимателен и прилежен. Ведет себя отлично».

Заносчивый, вспыльчивый дома, он умел себя обуздывать в школе. Он обнаруживал большой конформизм. Все, что требовали от него учителя, выполнялось им с полным послушанием. «Неужели, – спросил его однажды двоюродный брат, – с тобой никогда не бывало, что ты урока не приготовил?» – «Никогда не бывало и не будет!»

В первых классах гимназии он любил гордиться, хвастаться своими успехами. Возвращаясь из школы домой, он спешил сообщить родителям о полученных им прекрасных отметках, рассказать, за что, за какие ответы они получены. Но такие отметки получались из недели в неделю. Из месяца в месяц. Из года в год. У Владимира Ульянова к высшим отметкам образовалась привычка. Постепенно сложилась твердая уверенность, что иначе и быть не может. Он непременно должен преуспевать. Всегда быть первым учеником. Для этого нужно только хотеть. Это вопрос только воли. Он уже не докладывал родителям, как и при каких обстоятельствах получил высшие отметки, а, пробегая мимо кабинета отца или встречая мать, бросал на ходу, как нечто само собою разумеющееся: «Сегодня пять по греческому, пять по истории», или: «пять по алгебре и физике».

Отец Ленина, со своей стороны, делал вид, что не замечает успехов сына. Он избегал его «захваливать», зная и без того, насколько велика самоуверенность и заносчивость Владимира. Уверенность в самом себе, в даре и способности схватывать и получать знания, в своем праве по знанию и пониманию считаться «первым из лучших» – резко проявится в дальнейшей жизни Ленина. Из его философского дневника, изданного Институтом Маркса – Энгельса – Ленина, например, следует, что, кроме него, «никто из марксистов не понял Маркса». Лишь за год до смерти, расставаясь с верою в абсолютность усвоенного им знания, как бы перефразируя слова Экклезиаста – «мудрость далека от меня», он горько заявит: «Вреднее всего было бы полагаться на то, что мы хоть что-нибудь знаем» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 390).

До это его девизом было мчаться, «скорее» лететь, «на всех парах вперед». Вкусив горький плод от древа познания добра и зла, умудренный грандиозным опытом, от которого разорвется его уставший мозг, с крыльями, сильно опаленными огнем революции, Ленин в марте 1923 г., за несколько дней до сразившего его второго удара, сделает следующее наставление: «Надо проникнуться спасительным недоверием к скоропалительному быстрому движению вперед». «Семь раз примерь, один раз отрежь». «Лучше меньше, да лучше». «Нам бы для начала достаточно настоящей буржуазной культуры» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 45. С. 389, 390).

Аккуратность, огромное рвение, прилежание, внимание, с которым, как мы только что указали, он относился к своим школьным обязанностям, урокам в симбирской гимназии, останутся его чертами и в период, когда он будет диктатором России. Он совсем не ограничится одними общими приказами и директивами, а с величайшим рвением будет выполнять «свой урок», следить за работой новоскладывающегося грандиозного государственного аппарата. Ленин, можно сказать, обнаружит себя идеальным чиновником. К восьми часам утра, оставляя квартиру в Кремле, иногда лишь в дороге заканчивая утренний завтрак, он спешил в свой кабинет в Совете Народных Комиссаров. Здесь без остановки он работал до 5 часов вечера. Некий Шкундик, бывший одно время в Кремле комендантом, потом вспоминал, что Ленин, уходя из служебного кабинета к себе домой, а работа продолжалась и там, бывал так изнурен непрерывной девятичасовой работой, что иногда шатался от усталости.

Ни одно большое дело на шестой части земного шара, ныне именуемой СССР, не решалось без его указания. Все поступающие к нему во множестве рапорты, предложения, отчеты он, как добросовестный чиновник, читал с величайшим вниманием, аккуратно делая на них отметки, ставя свою резолюцию. В течение дня он писал множество записок разным начальствующим лицам и такое же множество раз по телефону вел с ними переговоры, требуя разных данных и сведений. Горбунов, сначала секретарь, а потом управляющий делами Совета Народных Комиссаров, указывает, что в работе Ленин был «требователен до чрезвычайности, с поразительной настойчивостью добивался доведения до конца даже самых мелких дел, десятки раз проверял исполнение, лично звонил по телефону, чтобы проверить получение посланного им пакета, беспощадно преследовал всякую неаккуратность, небрежность, не уставал тысячи раз указывать на нашу специфическую русскую расхлябанность, неумение работать, беспорядочность, некультурность. Доведению до конца какого-нибудь мелкого дела практического характера Владимир Ильич придавал иногда большее значение, чем десятку постановлений Совета Народных Комиссаров».

Горбунов стесняется сказать, что к постановлениям Совета Народных Комиссаров, к творчеству декретов, к созданным этими декретами ведомствам, комиссариатам – Ленин в последние годы своей жизни относился с невероятным презрением, раздражением и не стеснялся называть декреты «экскрементами». В этом отношении очень характерно его письмо своему заместителю Цурюпе, посланное 21 февраля 1922 г., которое стоит привести, несмотря на неприличие его выражений: «Главное, по-моему, перенести центр тяжести с писания декретов и приказов (глупим мы тут до идиотства) [40]на выбор людей и проверку исполнения… Все у нас потонули в паршивом бюрократическом болоте “ведомств”… Ведомства – говно, декреты – говно!» (см.: Ленин В.И. Полн. собр. соч. Т. 44. С. 368–269).

Брата Ленина, Александра, притягивали естественные науки. Владимир Ульянов этим совсем не интересовался. У него было отталкивание от этих наук. Любовь к ним брата он не понимал и высмеивал. А вот языками, и особенно латинским языком, очень интересовался. Интерес к нему пробудил двоюродный брат А.И. Веретенников, преподававший древние языки в симбирской гимназии. В конце концов Ленин так хорошо изучил латынь, что, будучи в шестом классе гимназии, помогал усвоить этот язык одному чувашину-учителю, желавшему поступить экстерном в университет. После смерти Ленина, когда восхищение всем, что делал Ленин, стало обязательным правилом, законом, один советский журнал, анализируя «стиль и строение речей» Ленина, нашел в них полное сходство[41] с приемами и конструкцией речи античных римских ораторов. Поверив в эту чепуху, Крупская в ее «Воспоминаниях» заявила, что после этого она вполне «поняла, почему мог увлекаться Владимир Ильич, изучая латинских писателей».

Кроме языкознания, говорят его биографы, юного Ленина привлекали история, география и литература. Он с величайшей охотой писал сочинения. По словам А.И. Елизаровой, они были «обстоятельные, тема хорошо разработана и изложена хорошим литературным языком». Директор симбирской гимназии Ф.М. Керенский (отец А.Ф. Керенского), преподававший в старшем классе словесность, «очень любил Володю, хвалил постоянно его работы и ставил ему лучшую отметку».

Похвалы, в том нет сомнения, разжигали усердие его очень самолюбивого ученика. В числе своих способностей он увидел еще одну: легко писать сочинения, умение письменным «глаголом жечь сердца людей». Именно на эту тему – строфу из «Пророка» Пушкина – Ф.М. Керенский, внушивший своим ученикам любовь к Пушкину, однажды заставил их написать сочинение. Позднее писательство, приобретая характер революционной разрушительной проповеди, превратилось у В. Ульянова в страсть, соединенную, как у всех проповедников, с верою в себя, познавшего абсолютную непреложную истину. Все события, почитавшиеся им важными, вызывали у него автоматический рефлекс – немедленно взяться за перо, писать, поучать, проповедовать. Он мог писать во всяком положении и при всех обстоятельствах. В июле 1917 года, скрываясь от ареста, он прятался несколько дней на чердаке дома рабочего Емельянова недалеко от Сестрорецка. Он писал и там в самой неудобной для этого обстановке. Он мог писать очень много, очень быстро, очень легко, и то, что он написал, стало действительно «жечь сердца людей». Но был ли у него литературный талант? Живо написана его книжка «Что делать?». Неплохо написан очерк «От какого наследства мы отказываемся?». Даже начиненному цифрами и таблицами исследованию «Развитие капитализма в России» он сумел придать какой-то читаемый вид. Однако вот что характерно: для тем, для всего, что вне политики и экономики, у него совершенно не было слов. Тут он немой. Он попробовал нам однажды рассказать о впечатлении от первой встречи с горами и с океаном, почувствовал, что этого сделать никак не может, и рассмеялся: «Это не по моему департаменту». Первым своим произведениям (1894–1902 гг.) он старался придать возможно лучшую литературную форму. Для этого он два раза переписал, отделывая, весь текст «Развития капитализма в России», два раза переделывал «Что делать?» и, оставшись им недовольным, в предисловии к книжке извинился «за громадные недостатки в литературной отделке». Позднее таких извинений он уже никогда не делал и о стиле, о литературной обработке перестал заботиться. Некоторые его вещи, особенно газетные статьи, написаны так неряшливо, таким грубым, трафаретным, бедным языком, что коробили даже больших его почитателей. «Нельзя не пожалеть, – писал Ольминский, – что наш идейный вождь так пренебрежительно относится к литературной форме и литературной обработке своих мыслей» («Вестник жизни», 1918 г., № 2).

Вид на Губернскую гимназию в Симбирске. Вторая половина XIX в.

Выдумки о ранней революционности Ленина

Для биографов Ленина крайне важно точно установить, когда, в какой обстановке, под чьим влиянием юный Ульянов начал усваивать революционные идеи, стал на дорогу, на которой началось его превращение в Ленина. Конечно, незачем останавливаться на кем-то пущенных словах, что уже в семь лет он страстно декламировал стихи о богачах и бедняках. Поищем указаний более серьезных. Некоторые биографы Ленина сообщают, что семью Ульяновых в Симбирске посещали политические ссыльные, в частности доктор Кадиан, и юный Ульянов, присутствуя при разговорах взрослых на общественные темы, стал очень рано заражаться оппозиционным духом. Такой дух в семье будто бы поддерживался и развивался его отцом. В Кокушкине, гуляя с детьми в поле, Илья Николаевич пел с ними революционные песни. Последние годы своей жизни И.Н. Ульянов в глазах начальства стал политически подозрительным человеком. В начале 80‐х годов исполнилось 25‐летие его службы; согласно установленным в Министерстве народного просвещения правилам, он мог остаться на своем посту еще пять лет. Однако его оставили только на год. Больше того: готовилось увольнение его со службы, грозившее ему «перспективой остаться с большой семьей без заработка». Оппозиционеркой, намекают биографы, была и мать Ленина: она отказалась принять звезду, которой правительство после его смерти наградило ее мужа.

При ближайшем рассмотрении вся эта серия намеков и сообщений оказывается ложной. Пропагандистское, сознательно извращающее факты Diehting[42] здесь совершенно заслоняет Wahrheit[43]. Начать с того, что политические поднадзорные семью Ульяновых не посещали. Что же касается Кадиана, привлекавшегося по обвинению в политическом преступлении в 70‐х годах к суду и оправданного, он в Симбирске, городе «штиля на суше», превратился в такую божью коровку, что говорить о революционном влиянии его на кого-либо не приходится.

Отсутствие малейших связей И.Н. Ульянова с политическими поднадзорными категорически подтверждает и А.И. Ульянова-Елизарова: «Илья Николаевич, – пишет она, – как ведавший крупным отделом народного образования не мог, конечно[44], вести знакомства с поднадзорными, если хотел удержать за собою работу, а в ней сосредоточивался главный смысл его жизни».

Нужно до непростительности исказить факты, чтобы изображать отца Ленина человеком, развивавшим в своих детях оппозиционность к предержащим властям. По словам его хорошо знавшего Делярова (члена 2‐й Госуд. думы), И.Н. Ульянов, не будучи «ретроградом и консерватором старого типа», был все же «человеком консервативного миропонимания». Он хотел не колебать самодержавный строй, а в рамках его служить народному благу. Не самодержавие, а «темнота и безграмотность деревни были, по его убеждению, главной причиной несчастья и бедности русского народа». Никогда, ни в годы студенчества, ни позднее, И.Н. Ульянов не разделял революционных идей. Из среды Пензенского дворянского института, где Ульянов начал свою педагогическую деятельность, вышли известные революционеры – Каракозов, повешенный в 1866 г. за пркушение на жизнь царя Александра II, Ишутин, Странден. Одной из задач каракозовско-ишутинской организации (что установлено на судебном процессе) было «освобождение из каторжных работ государственного преступника Чернышевского для руководства предполагавшейся революцией и для издания журнала».

Каракозов и Ишутин, будучи учениками, жили в Пензе на квартире Захарова, учителя Дворянского института. В квартире этого своего сослуживца жил потом и И.Н. Ульянов. Когда началось следствие по делу Каракозова, об этом, конечно, стало известно. Поэтому имя Ульянова, хотя он был в это время не в Пензе, а в Новгороде, упоминается в каракозовском деле, но отнюдь не в качестве лица, подозреваемого в симпатии к революции, как Захаров, еще до этого уволенный из института за «вредное политическое влияние» на учеников. Следствие твердо установило, что ни в чем подобном Ульянова обвинять нельзя. Восторженный поклонник царя Александра II, в котором он чтил освободителя крестьян и проводника реформ, И.Н. Ульянов отрицательно относился ко всяким революционным актам и теориям и с умеренной симпатией даже к оппозиционному движению, боясь, что таковое явится помехой для проведения и укрепления уже ведущихся царем реформ.

Кондаков в его книге об отце Ленина заявляет, что «на формирование педагогического мировоззрения И.Н. Ульянова несомненное влияние оказали смелые борцы за народное дело Чернышевский и Добролюбов, которые, разрешая общественно-политические вопросы, дали стройную систему педагогических идей». Крупская, узнавшая об отце Ленина как педагоге только после появления в 1925 г. сборника статей, посвященных И.Н. Ульянову, подхватывая мысль о влиянии на него Чернышевского и Добролюбова, сочла нужным это влияние представить грубейшим образом. Четырнадцать лет спустя после смерти Ленина она вздумала повторить басню о его революционности чуть ли не с детских лет, а чтобы эта басня показалась убедительной, начала уверять, что революционность Ленина была естественным результатом воспитания, которое отец давал своим детям.

«Как педагог Илья Николаевич особенно усердно читал Добролюбова». «Добролюбов покорил и честное сердце Ильи Николаевича, и это определило (sic!) работу Ильи Николаевича как директора народных училищ… и как воспитателя своего сына – Ленина и других детей, которые все стали революционерами». («Большевик», 1938 г., № 12). Без возмущения нельзя читать эту ложь, нагроможденную Крупской за год до ее смерти. Она не могла не знать хотя бы из статьи Анны Ульяновой, напечатанной еще в 1927 г., что революционного воспитания своим детям Ульянов не давал. Они стали революционерами только после его смерти и вопреки его воспитанию. Ульянов как подавляющее большинство интеллигентов его времени выписывал «Современник»[45] и статьи Чернышевского и Добролюбова, в нем помещавшиеся, конечно, читал, но влияние на него этих статей в смысле политическом равно нулю. Нулем или почти такой же величиной нужно считать и влияние на него педагогических идей Добролюбова. Зачем ему было учиться педагогике у Добролюбова, когда известно, что последний пересказывал своими словами знаменитые очерки на педагогические темы большого ученого Н.И. Пирогова, появившиеся в 1856 г. под названием «Вопросы жизни» и произведшие огромное впечатление на многих педагогов, в том числе и на Ульянова.

Биографы Ленина все с той же целью показать, что И.Н. Ульянов был политически неблагонадежным человеком, пишут, что в Симбирске «документов о слежке за семьей Ульяновых в уцелевших делах архива жандармского управления не удалось обнаружить». Пишется это намеренно двусмысленно. Слежка, мол, была, ибо Ульянов был для жандармерии человек подозрительный, на этот счет были какие-то документы, но так как уцелел не весь архив, обнаружить их не удалось. Правильнее другой вывод: Ульянов был вне каких-либо подозрений, повода к тому никогда не давал, никакой слежки за ним не было, потому о нем и не было полицейских рапортов. Если бы отец Ленина стал в глазах высшего начальства неблагонадежной личностью, ему после его смерти не была бы царским указом пожалована звезда. И пожалование в 1886 г. этого столь высокого отличия тем более знаменательно, что с 1881 г., – убийства Александра II, – правительство удушало даже самые невинные проявления оппозиционного духа во всех областях государственного управления, в том числе и в школьном деле.

Говоря, что Ульянов после 25‐летней выслуги был оставлен директором народных училищ вместо пяти лет только на год, биографы стремятся обойти молчанием вот какой факт: это распоряжение было сделано министром народного просвещения Сабуровым, слывшим в какой-то степени либеральным человеком и потому продержавшимся на своем посту только один год, но оно было немедленно отменено его заместителем, ультрареакционным министром Николаи, подтвердившим право Ульянова продолжать служить директором еще пять лет. Внимания заслуживает и другой факт. Ульянов в качестве директора народных училищ подобрал штат районных инспекторов, управлявших под его руководством школами губернии. «Как и И.Н. Ульянов, они были представителями разночинной интеллигенции, окончившими высшие учебные заведения, энергичными и идейными работниками. Они сплотились вокруг директора Ульянова в дружный коллектив, четко работавший в интересах народного просвещения». Если бы реакционеры в Министерстве народного просвещения действительно видели в Ульянове человека нежелательного в политическом отношении, то инспекторскую коллегию, воодушевлявшуюся опасными педагогическими взглядами Ульянова, правительство немедленно бы раскассировало. Этого не произошло, и именно один из «ульяновских» инспекторов – Ишерский – после смерти Ульянова был назначен на пост директора народных училищ Симбирской губернии и оставался на нем до 1908 г.

И.Н. Ульянов

Так же как И.Н. Ульянова, или еще меньше, можно заподозрить мать Ленина в какой-либо склонности к «оппозиции». Отклонение ею звезды, пожалованной покойному мужу, не является, вопреки намекам биографов, ни в малейшей степени политической демонстрацией. За жалуемые ордена нужно было платить, а после смерти мужа всегда расчетливая Мария Александровна считала подобный расход излишним, тем более что в это время она хлопотала о заслуженной ее мужем пенсии, каковая и стала ей выдаваться в размере 1200 рублей в год, сумма, на которую вплоть до середины девяностых годов могла безбедно жить целая семья.

Полностью разбивая легенду, что на детей Ульянова влияли антиправительственные взгляды их отца, его старшая дочь разъясняет, что И.Н. Ульянов, «не бывший никогда революционером», наоборот, хотел от этого духа «уберечь нас, молодежь». Он был непримиримым врагом террора. «…Помню его, – пишет А. Ульянова, – в высшей степени взволнованным по возвращении из собора, где было объявлено об убийстве Александра II и служилась панихида. Для него… царствование Александра II, особенно его начало, было светлой полосой…»[46] У той же Ульяновой можно найти объяснение и истории с пением революционных песен, которой сочинители всяких Dichtung’oв силятся придать значение неопровержимого свидетельства о революционном духе отца Ленина. И.Н. Ульянову случалось, гуляя с детьми в полях Кокушкина, затягивать «Песню Еремушки». «Песня Еремушки» Некрасова впервые появилась в сентябрьской книжке журнала «Современник» за 1859 г. Когда И.Н. Ульянов с детьми пел эту песню, могущую вызвать подъем неугодных правительству чувств? Его дочь отвечает: мне было тогда 14 лет, брату Саше – 12. Значит, то было приблизительно в 1877 или 1878 г. Ленину тогда было только 7 или 8 лет. Зная, что Володя Ульянов любил петь или, как говорила его старая няня Варвара Григорьевна, «очень уж любил кричать», можно (хотя из того, что сообщает А.И. Ульянова, этого не видно) предположить, что и он участвовал в пении с отцом. Однако даже при самой пылкой фантазии трудно допустить, что это пение имело какое-то влияние на формирование революционных взглядов у этого ребенка. И вот что важно: с 1878 г. революционное движение явно стало на путь террора. В этот год Вера Засулич стреляла в петербургского градоначальника Трепова. И.Н. Ульянов был очень устрашен таким поворотом общественного движения. Чтобы не возбуждать у детей мысли, что он, хотя бы отдаленно, может сочувствовать революционным идеям, И.Н. Ульянов перестал петь со старшими детьми, в сущности, и такую невинную вещь, как «Песня Еремушки». Это сообщает Анна – его дочь. Партийным биографам угодно ее свидетельство извратить. С конца 70‐х годов и после убийства Александра II (1881 г.) в доме Ульяновых никаких разговоров на политические темы при детях уже не велось. Особенно избегали этого при младших детях, и при Владимире в том числе. Выражаясь, по своему обыкновению, самым топорным образом, А.И. Ульянова писала, что этим детям их отец «никакого подчеркивания в смысле общественных идеалов не делал» [47](«Пролетарская революция», 1927 год, кн. I). Это означает, что никаких оппозиционных идей Ульянов своим детям не прививал. Он считал, что честный гуманный деятельный образованный чуткий человек может быть крайне полезен для народа даже и в рамках самодержавного строя. Подобное убеждение Ульянов не изменил и тогда, когда усилилась реакция.

Убийство Александра II. Литография 1881 г.

Несмотря на его лживость, тезис о раннем пробуждении революционного духа у Владимира Ульянова сочла нужным поддержать и г-жа Арнольд, подруга его младшей сестры Оли. Она это сделала с явным намерением обратить на себя внимание как на какую-то важную свидетельницу. В 1886 г., заявила она, «Владимир Ильич и Оля всею душою ушли в общественно-политическое движение». Старшая сестра Ленина (а в ее воспоминаниях несообразностей и идеологических прикрас несравненно меньше, чем у других) по этому поводу напоминает, что Оле тогда было только 15 лет. Опровергая Арнольд, она с явной иронией называет ее слова «преувеличением». Это не преувеличение, а просто выдумка. В 80‐х годах, да и позднее, в Симбирске не было ни малейших признаков «общественно-политического движения». В несуществующее движение дети Ульяновых, да еще «всею душой», уйти никак не могли.

Рекорд уже не фантастических свидетельств о Ленине, а явной и наглой лжи побил некий Бушуев, учившийся с Лениным в гимназии. Во славу Ленина и самого себя, якобы «спутника и друга» его детских лет (что совершенно неверно!), он заявил, что Ленин в гимназии очень рано стал проявлять «живейший интерес к вопросам крестьянского и рабочего движения». Он будто бы «переносил сейчас же все волнующие его вопросы в среду сверстников, своих ближайших друзей. Повсюду, где только являлась возможность собираться на гуляниях, прогулках, в садах, а в зимнее время на катках, мы собирались своим тесным кружком, где Володя Ульянов ставил вопросы о демократии (?!), о крепостном праве, тяжелом положении рабочего класса. Все эти вопросы нами обсуждались и подвергались оживленной дискуссии».

Сие свидетельство можно прочитать в сборнике воспоминаний о Ленине, выпущенном издательством «Московский рабочий» под заглавием «Первая годовщина», появившемся в 1925 г., т. е. через год после смерти Ленина. Выдумка этого завравшегося «друга детства» Ленина была настолько очевидна, и притом так скоро разоблачена, что позднее абсолютно никто на нее не ссылался. Нет ссылки на нее и в официальной биографии Ленина, изданной Институтом Маркса – Энгельса – Ленина[48]. Раннее «освоение Лениным революционных идей» она силится доказать уже с помощью другого сорта аргументов. «Ленин, – читаем мы в ней, – рано стал задумываться над окружающей жизнью, внимательно вслушиваться в разговоры взрослых. Он много читал и уже в ранней юности прочел все (?!) лучшее, что дала революционно-демократическая публицистика России. В возрасте 14–15 лет Ленин познакомился с романом Чернышевского «Что делать?», который произвел на него сильное впечатление. Читал он также сочинения Добролюбова, Писарева и другие книги, считавшиеся в то время запрещенными. Он хорошо знал поэтов-демократов некрасовской поры. Большое влияние оказал на юного Ленина старший брат Александр, с которым он был очень дружен. Приезжая в 1885 и 1886 гг. на каникулы домой из Петербурга, где он учился на физико-математическом факультете, Александр привозил с собою «Капитал» Маркса. Ленин тогда же начал знакомиться с этим произведением»[49].

Доказательств как будто много, а когда до них дотрагиваешься, они рассыпаются. Неверно, что роман Чернышевского своим социальным содержанием произвел на 14–15‐летнего Ленина сильное впечатление. Лишь несколько лет спустя, живя в Кокушкине, он взялся по-настоящему за это произведение и под влиянием некоторых событий, о которых расскажем в свое время, стал почитать его для себя священным. В библиотеке его отца был полный комплект журнала «Современник». Будучи подростком, он иногда заглядывал в «Свисток» (приложение к «Современнику»), в котором «свистел» Добролюбов под псевдонимом Якова Хама и Конрада Лилиеншвагера. Серьезно же читать Добролюбова и Писарева (последним увлекался не он, а брат Саша и сестра Анна) Ленин стал много позднее, после окончания гимназии. А если исключить Добролюбова, Писарева, роман Чернышевского, какие же это «другие» книги, считавшиеся запрещенными, какую это «другую», да еще «всю» лучшую революционно-демократическую литературу читал юноша-Ленин? Авторы биографии ничего определенного не указывают. Вместо конкретного перечисления книг они ограничиваются общей фразой. Совершенно ясно, что они ничего не знают. Им нечего сказать. Остается ссылка на «Капитал» Маркса. Henri Guilbeaux передает в следующем виде приобщение Ленина к Марксу: «Александр познакомился с “Капиталом” Маркса и, в свою очередь, рекомендовал его Владимиру, и оба брата часто дискутировали со страстью теории Маркса»[50].

Так создаются вымыслы и рождаются легенды о 15‐летнем подростке, погруженном в изучение марксистской теории. Не Гильбо их творец. Он лишь передает слышанное им в Москве от партийных информаторов, считавших, что для возвеличения Ильича нужно признание его знакомства с Марксом в 15 лет. Дискутировать на эти темы нам нет ни малейшей надобности. Совершенно отчетливо, твердо и ясно помню, что на вопрос, когда он познакомился впервые с «Капиталом», Ленин в апреле 1904 года мне ответил: «В начале 1889 года, в январе».

Ленину в 1889 году было не 15 лет, а почти 19, разница большая. И вот, отбросив как необоснованное то, что в доказательство очень раннего формирования у Ленина революционного сознания пытаются выдвинуть его биографы, придется сказать, что в Симбирске «интереса к общественным вопросам Владимир Ильич ничем еще не проявил»[51].

Такую фразу, после всяческих зигзагов, произносят В. Алексеев и А. Швер в брошюре «Семья Ульяновых в Симбирске», изданной в 1925 году Институтом Ленина при Центральном комитете Коммунистической партии. (Этот институт позднее превратился в Институт Маркса – Энгельса – Ленина.) Заметим, они пишут: «Внешне не проявлял». Слово «внешне» мы выкинули. Оно лишнее. Оно вставлено для оправдания зигзагов авторов брошюры, хотевших хотя бы как-нибудь намекнуть, что, ничем не проявляя «внешне» интереса к общественным вопросам, юный Ленин мог «внутренне» ими интересоваться. Конечно, слова Алексеева и Швера находятся в резком противоречии с выше приведенной цитатой из биографии Ленина, изданной тем же Институтом в 1944 году, т. е. на 19 лет позднее. Ни в какой мере это не должно нас удивлять. Чем больше протекает времени со дня смерти Ленина, смерти его родных, чем меньше остается старой большевистской гвардии и людей, с ним сталкивавшихся, в какой-то мере его знавших, тем больше вносится в его биографию «поправок», добавлений, искажающих былое и безмерно затрудняющих попытку составления правдивой биографии Ленина. Это неустанно приходится повторять. Впрочем, те добавления в этой биографии, на которые мы только что указали, сущие пустяки в сравнении с другими, уже чудовищными. Например, теми, цель которых представить некоторых сотрудников Ленина в виде «негодяев, контрреволюционеров и шпионов иностранных держав».

Чтобы показать, сколь непомерно фальшива составленная партийным институтом биография Ленина, сошлемся на одного последнего свидетеля. Мы намеренно оставили его показания под самый конец. После них дискуссию по данному вопросу нужно считать действительно законченной. Это все та же старшая сестра Ленина. Брата своего, надо полагать, она знала лучше людей, получивших в 1944 году заказ изобразить, как в 1885 году пятнадцатилетний Ленин вместе с своим братом погружается в изучение «Капитала» Маркса. Вот что мы узнаем от нее.

В последних классах гимназии Ленин «был не прочь зло подтрунить над учителями» и бросить (но уже после смерти отца, при жизни его это было недопустимо) насмешливое и резкое слово о религии. В этом отношении он ровно ничем не отличался от многих других гимназистов. Восьмидесятые годы по всей России, а тем более в таком городе, как Симбирск, были эпохой мертвого затишья, политического индифферентизма, отсутствия признаков общественного движения. В то время, весьма основательно замечает Ульянова, особенно в глухой провинции, молодежь в политическом отношении «не определялась рано». Владимир был резок, задирчив, самоуверен, «он был, так сказать, в периоде сбрасывания авторитетов». Однако вне «отрицательного отношения, главным образом к гимназии» – это сбрасывание авторитетов далеко не шло. Никаких определенных убеждений его сестра у него не видела. Вопреки тому, что выдумал Бушуев, у него, как и у его товарищей по гимназии, совершенно отсутствовал интерес к общественным и политическим вопросам. Присутствие этого интереса, замечает А. Ульянова, обнаружилось бы в «наших разговорах», он стал бы «меня расспрашивать о питерской жизни с этой стороны», но Владимир этого не делал. Приезжая из Петербурга на побывку домой, Александр привозил с собою много книг по общественно-политическим вопросам. Владимир Ульянов в них не заглядывал. Даже в руки не брал. Это его совсем не интересовало.

«Я помню, – пишет его сестра, – мы отмечали оба с Сашей, удивляясь этому, что Володя может по нескольку раз перечитывать Тургенева. Лежит, бывало, на своей койке и читает и перечитывает снова[52], и это в те месяцы, когда он жил в одной комнате с Сашей, усердно сидевшим за Марксом и другой политическо-экономической литературой, которой была тесно заставлена книжная полка под его столом».

Где это напечатано? В статье А.И. Ульяновой в журнале коммунистической партии «Пролетарская революция», № 2–3 за 1927 год, с. 287. Что остается от сказки о 15‐летнем подростке Ленине, погруженном вместе с братом в изучение «Капитала»? Ничего. Все же на каноны это никакого влияния не имеет. Невзирая ни на что, казенные биографы в 1944 году будут по-прежнему настаивать на том, чего не было, и Кондаков в 1948 году в книге об отце Ленина будет заявлять, что И.Н. Ульянов видел «влияние Александра на Владимира, который не расставался с ним в каникулярное время и читал с ним “Капитал” Маркса» (стр. 199). В большом и малом ложь в Советской России при нынешних правителях непоборима; ложь о Ленине есть лишь маленькая частица той ужасной лжи, которой, как раком, отравлен весь общественный организм СССР.

В истории с изучением юным Лениным Маркса очень любопытна поправка, внесенная в нее А.И. Ульяновой. Заявив, что Александр привозил из Петербурга «Капитал», она идет потом на попятную и говорит, что брат привозил в 1885 году много книг по политической экономии, а был ли среди них «Капитал» – на этом она настаивать не будет, этого «не могу сказать точно относительно “Капитала”». Но если «Капитал» Александр не привозил, на чем же тогда покоится заявление биографов, что Владимир начал его изучать? Для лжи нет преград. Она немедленно находит выход. «Капитала» на русском языке в руках Владимира не было, но будто бы откуда-то в его руки попал «Капитал» в подлиннике на немецком языке, и «если верить воспоминаниям одного (кого?) из товарищей Володи, они начали вдвоем его переводить». А.И. Ульянова, конечно, в это не верит и замечает: «Где же было зеленым гимназистам выполнить такое предприятие». Явно расходясь с партийными биографами, она заявляет, что «читать Маркса Володя начал уже в 1888–1889 гг. в Казани». Да, в Казани, но не в 1888 году. «Капитал» впервые попал в руки Ленина в январе 1889 года. Конечно, для последующих событий эта дата особо важного значения не имеет, и все-таки, если хотят устанавливать биографию Ленина, базируясь на фактах, а не на вымыслах, указанная дата столь же важна, как, например, и указание, что Ленин родился в 1870 году, а не в 1866 году.

В тесной связи с вопросом, что читал Владимир Ульянов и что его в то время не интересовало, – придется снова вернуться к Тургеневу и остановиться на отношении к нему Вл. Ульянова. Персианинов, товарищ Ленина по гимназии, одно время живший пансионером в семье Ульяновых, вспоминал, что он с Володей читал «Анну Каренину» осенью 1883 года, Ленину было тогда 13 с половиной лет. Года через два им была прочитана «Война и мир». Конечно, он читал, кроме того, Пушкина, Лермонтова, Гоголя, Некрасова и других авторов, все-таки каких-либо больших знаний литературы у него не было. Летом, посвящая все время удовольствиям и отдыху, он не брал в руки ни одной книги, а зимою тщательное выполнение уроков с бесповоротным намерением быть в гимназии непременно первым учеником не оставляло ему много свободного времени для чтения. Его знание литературы, по всей видимости, не выходило за узкие пределы гимназического курса. Исключение составлял Тургенев. Его он действительно знал неизмеримо более, чем это требовалось в гимназии. Никто не говорил, что он читал и перечитывал, например, Гоголя или Льва Толстого, тогда как Тургенева, начав читать с 12–13 лет («Записки охотника», возможно, даже раньше), он не переставал читать и перечитывать все последующие годы. Это совершенно необычное, настойчивое чтение Тургенева имело ли какое-нибудь влияние на духовную формацию Владимира Ульянова? Да или нет? Ни один его биограф этого вопроса не поставил. Все, ни минуты не останавливаясь, прошли мимо него. Вопрос же крайне интересен. Попытка проанализировать его может дать понимание очень многого – подтвердить отсутствие интереса у Владимира к общественным вопросам, расхождение с ним на этой почве брата Александра и особо тяжелые переживания, испытанные Владимиром после смерти Александра.

Максим Горький на предложенный ему однажды нами вопрос: как мог бы он объяснить, что Ленин питал такой большой интерес к Тургеневу, дал следующий ответ. Ленин был типичным русским интеллигентом, и такими же типичными русскими интеллигентами были и главные, наиболее видные персонажи Тургенева. Отсюда у него к ним сочувственное любопытство, как к «экземплярам одной и той же культурной природы». С другой стороны, Ленин обладал совершенно «нерусской чертой» – изумительной силою воли, и этим натура его глубоко отличалась от безвольной психической организации большинства типов Тургенева и резко от них отталкивалась. Подобного притяжения и одновременно отталкивания, симпатии и антипатии Ленин не ощущал совсем или не с такою силою, читая других писателей, и это объясняет, по мнению Горького, особый интерес Ленина к Тургеневу. Объяснение интересное, но обоснованно ли оно? Во-первых, не все видные фигуры Тургенева без воли. Базаров и Инсаров – люди с волей. Во-вторых, если допустить, что Горький прав, его рассуждение можно отнести к Ленину, а не к юноше Владимиру Ульянову. Иначе нужно предположить, что особый интерес, который Владимир Ульянов проявлял к персонажам Тургенева, вызывался каким-то смутным, но острейшим предчувствием, что с некоторыми «экземплярами этой культурной породы» потом, когда он станет Лениным, ему придется вести беспощадную политическую борьбу.

Оставив объяснение Горького, подойдем к вопросу с другой стороны. Тургенев, подводя итог своей литературной деятельности за 21 год, т. е. с 1855 года (когда был написан роман «Рудин», затем «Дворянское гнездо», «Накануне», «Отцы и дети», «Дым») по 1876 год (создание «Нови»), писал, что он стремился – «насколько хватало сил и умения, добросовестно и беспристрастно изобразить и воплотить в подлежащие типы и то, что Шекспир называет the body and pressure of time (самый образ и давление времени), и ту быстро изменявшуюся физиономию русских людей культурного слоя, который преимущественно служил предметом моих наблюдений».

Свою галерею типов этот замечательный писатель представил с редкой проницательностью, добросовестностью и объективностью. Он не виноват, что некоторые «образцы» людей, считавших себя призванными играть большую общественную роль и переустроить Россию, им показаны – одни фигурами симпатичными, но жалкими, другие – трагически беспомощными, третьи – не заслуживающими ни симпатии, ни малейшего уважения. Тургенев их не выдумал. Он нашел их в русской жизни и на них указал. Никакого «пасквиля» на общественное движение, на революцию он, конечно, не писал, но столь же несомненно, что он не мог вызвать к ней и энтузиазма. Тургеневу по складу его убеждений, характеру художественного таланта было чуждо служение «нас возвышающему обману», тем более – роль «буревестника» или трубача революции. В этом смысле он не был engagé[53]. Отношение радикальной, революционной интеллигенции к Тургеневу было сложным и двойственным: он притягивал к себе, но и отшатывал. Она чувствовала у Тургенева симпатию к ней и ее идеям, однако видела, что люди, которых он описывает, эту симпатию способны заглушить и уничтожить. После смерти Тургенева в издании «Народной воли»[54] (25 сен. 1883 г.) была помещена статья, превосходно резюмирующая отношение Тургенева к революционной интеллигенции и ее отношение к нему. Статья осталась неизвестной не только широкой публике, но даже иным историкам русской литературы, авторам монографий о Тургеневе. Ее полезно здесь воспроизвести, она поможет выяснить, в каком направлении Тургенев влиял на Владимира Ульянова.

Владимир Ульянов – гимназист старших классов

«Мы можем громко сказать, кто был Тургенев для нас и для нашего дела. Барин по рождению, аристократ по воспитанию и характеру, “постепеновец” по убеждениям, Тургенев, быть может, бессознательно для самого себя своим чутким и любящим сердцем сочувствовал и даже служил русской революции. Не за красоту слога, не за поэтические и живые описания картин природы, наконец, не за правдивые и неподражаемо талантливые изображения характеров вообще – так страстно любит Тургенева лучшая часть нашей молодежи, а за то, что Тургенев был честным провозвестником идеалов целого ряда молодых поколений, певцом их беспримерного, чисто русского, идеализма, изобразителем их внутренних мук и душевной борьбы, – то страшных сомнений, то беззаветной готовности на жертву. Образы Рудина, Инсарова, Елены, Базарова, Нежданова и Маркелова – не только живые и выхваченные из жизни образы, но, как ни странным покажется это с первого взгляда, – это типы, которым подражала молодежь и которые сами создавали жизнь. Борцов за освобождение родного народа еще не было на Руси, когда Тургенев нарисовал своего Инсарова. По базаровскому типу воспиталось целое поколение так называемых нигилистов, бывших в свое время необходимой стадией в развитии русской революции. Без преувеличения можно сказать, что многие герои Тургенева имеют историческое значение[55]. Глубокое чувство сердечной боли, проникающее “Новь” и замаскированное местами тонкой иронией, не уменьшает нашей любви к Тургеневу. Мы ведь знаем, что эта ирония не ирония нововременского или катковского лагеря[56], а сердца, любившего и болевшего за молодежь. Да к тому же не с подобной же ли иронией относимся теперь сами мы к движению семидесятых годов, в котором, несмотря на его несомненную искренность, страстность и героическую самоотверженность, действительно было много наивного. Господами Стасюлевичами, Я. Полонскими и Кº, якобы друзьями покойного, опубликованы как письменные, так и устные мнения И.С. Тургенева о русской революции, в которую он будто бы не верил и которой не служил. Но мы и не утверждаем, что он верил. Нет, он сомневался в ее близости и осуществимости путем геройских схваток с правительством: быть может, он даже не желал ее и был искренним постепеновцем – это для нас безразлично. Для нас важно, что он служил русской революции сердечным смыслом своих произведений, что он любил революционную молодежь, признавал ее “святой” и самоотверженной…» Катков с нами согласен. Согласно и правительство, разославшее 17 сентября всем петербургским редакциям циркуляры следующего содержания: «Не сообщать решительно ничего о полицейских распоряжениях, предпринимаемых по случаю погребения И.С. Тургенева, ограничиваясь сообщением лишь тех сведений по этому предмету, которые будут опубликованы в официальных изданиях».

Итак, авторы из «Народной воли» с величайшей симпатией говорят о Тургеневе как изобразителе революционной интеллигенции, ее внутренних мук, душевной борьбы, беззаветной готовности жертвовать собою. Но для них столь же ясно, что он относился с «иронией» к революции и ее участникам, не веря в возможность революции и ее не желая. Даже признавая, что в революции есть ее воодушевляющий «беспримерный чисто русский идеализм», Тургенев все-таки самым решительным образом был против революции. Мы утверждаем, что, когда Владимир Ульянов «читал и перечитывал» Тургенева, именно вот эта «против революции» сторона произведений Тургенева и имела на него большое влияние. Проверяя предположение, бросим взгляд на романы Тургенева, постоянно «перечитывавшиеся» Ульяновым.

Оставим «Дворянское гнездо», о нем уже говорилось. Относительно «Накануне», восторженно принимавшегося революционной интеллигенцией, нужно сказать, что до 1888 года (исключения Владимира Ульянова из Казанского университета и высылки в Кокушкино) эта вещь в Симбирске совершенно не привлекала его внимания. Об этом сам Ленин говорил Воровскому. Она «ударила его как молния» только в 1888 году, когда он стал читать «Накануне» «серьезно» с комментариями Добролюбова[57]. До этого времени, пояснил Ленин, я относился к «Накануне» чисто ребячески. То обстоятельство, что главное лицо романа Инсаров – болгарин, уроженец какой-то маленькой неинтересной захолустной страны, а не русский, не француз, не немец или англичанин, словом, не уроженец «великой страны», люди которой могут быть взяты как пример – делало для меня «Накануне» и менее интересным, и менее поучительным, чем другие романы Тургенева – «Рудин», «Новь», «Дым». Малое внимание к «Накануне» возможно объяснить и таким фактом. Во время войны России с Турцией за освобождение балканских славян – тогда мне было семь лет – моя нянька, у которой родственники были взяты на войну и некоторые из них там убиты, постоянно с плачем говорила: «Русская кровь зря льется из-за каких-то нам чужих проклятых болгар. На что они нам, у нас самих забот по горло». Не исключено, что такое внушение няньки, с которым, насколько помню, совпадало отношение к этой войне и моих родителей, как-то влезло в меня и, держась бессознательно, надолго убило интерес «к болгарину» из «Накануне».

И.С. Тургенев. Художник А.А. Харламов

Объяснение Ленина мне кажется искусственным. Здесь Ленин, видимо, скрытничал. Не проще ли признать, что «Накануне» потому и было от него далеко, что до лета 1887 года он не испытывал ни малейшего интереса к общественной, а тем более революционной деятельности?

Нет никаких и ни с какой стороны указаний, чтобы судить, как Владимир Ульянов относился к третьему роману Тургенева – «Отцы и дети». Его брату Александру, поглощенному естественными науками, возившемуся с козявками, червями, лягушками, был, конечно, очень по душе тургеневский Базаров, ловивший для своих опытов лягушек, разных насекомых и даже нашедший «редкий экземпляр водяного жука – dijtiscus marginatus». Но то, что в естественнике Базарове должно было нравиться Александру Ульянову, хотя он не мог согласиться с Базаровым (Писарев его в том же не убедил), что произведения Пушкина «ерунда» и «Рафаэль гроша медного не стоит», возможно, Владимира Ульянова как раз и отталкивало. Он не любил естественных наук. Эксперименты же, практикуемые его братом, и главная область, которой тот интересовался, – препарирование лягушек, коллекция разных видов червей, возня и наблюдение над ними, у Владимира вызывали отвращение. На этот счет у нас есть прямое свидетельство самого Ленина. Когда дети Ульяновы были маленькими, родители им запрещали кататься в Симбирске по Свияге на лодке без старших, обычно без Александра, на четыре года старше Владимира. Младший Ульянов, Дмитрий, с большим удовольствием усаживался в лодку с Александром. Владимир же, несмотря на желание покататься, от этого часто отказывался. Он знал, что в каждой такой прогулке Александр начнет непереносимые для Владимира розыски разных гадких обитателей воды. Ленин говорил, что он никогда не пробовал ловить рыбу удочкой, так как для этого нужно было насаживать червя на крючок, а к червям у него было отвращение, почти идиосинкразия[58].

Исключив три перечисленные романа Тургенева, останутся «Дым», «Новь», «Рудин». Конечно, нельзя сказать, что только их «читал и перечитывал» Владимир Ульянов, но несомненно, что он их читал много раз, очень внимательно и усердно. Об этом неоспоримо говорит тот факт, что и через два десятка лет (его товарищи этого не замечали) он часто пользовался словами и образами именно из этих романов. Характеристику, например, Ворошилова из «Дыма» знал почти дословно.

На какие мысли могли его толкнуть эти романы? В «Дыме», разумеется, привлекали внимание не только любовные отношения Ирины и Литвинова. Из романа нельзя вычеркнуть фигуры Губарева, Суханчиковой, Ворошилова и других. Все они воображают себя людьми передовыми, говорят о революции, будущности России, Лассале, ассоциациях, артелях, общине, положении крестьян, о пролетариате, национальностям и т. д. Однако эта «авангардная» публика такова, что, кроме презрения и насмешки, ничего другого вызвать не может. «Глава и наставник» этих общественных деятелей – Губарев. Он «славянофил, и демократ, и социалист». Он «всему матка», «первенствующее лицо», от «него ждут указаний». Ему излагают свои сомнения, повергают их на его суд, на что Губарев отвечает «мычанием, подергиванием бороды, вращением глаз или отрывочными незначительными словами, которые тотчас же подхватывались на лету, как изречения самой высокой мудрости». Убеждения Губарева самые «благороднейшие», а когда на почтовой станции ему нескоро подают лошадей – от губаревского «демократизма и социализма» ничего не остается и Губарев кричит: «Мужичье поганое! Бить их надо, по мордам бить, вот какую им свободу – в зубы».

«Дым» Тургенева с включенными в него едкими речами Потугина дает злую карикатуру на не выдуманный, а несомненно существовавший в России особый слой людей, прикасавшийся к революции и даже каким-то боком в нее входивший. Для Тургенева эти люди – «дым, дым и больше ничего». Какие мысли у 15–16‐летнего Владимира Ульянова могло пробудить чтение этого романа? Конечно, не вкус к общественной деятельности. «Дым» мог его только притупить. Фигуры «Дыма», в частности Суханчикова и особенно Ворошилов, навсегда вошли в его память как типы, заслуживающие крайнего презрения. Кличка «Ворошилов» в его глазах сделалась сильнейшим оскорблением, и мы знаем, сколь часто в своих сочинениях Ленин наклеивал ее на своих противников.

Возьмем другой роман, «Новь». Нежданов, Марианна, Маркелов, дети дворянских гнезд, идут в народ. Они убеждены, что их долг – быть в рядах угнетенного, несчастного, страждущего крестьянства. Марианна хочет «опроститься», носить крестьянские платья, ходить босиком, «пожертвовать собою», служить народу, слиться с ним. Тургенев ничего не выдумывает. В 70‐х годах сотни таких идеалисток Марианн пошли «в народ». Нежданов и Маркелов думают, что в русской жизни налицо все условия для социальной революции. Несколькими речами, зажигательными возгласами – «за свободу, вперед!» – они надеются поднять крестьянство на восстание. Здесь нет никакой выдумки. Вроде этого рассуждал не один только Бакунин. Встреча пропагандистов с народом оказалась плачевной. Кое-кого, например Маркелова, крестьяне, предварительно выпив с ним водки, связывают и передают полиции. Разочарованный в результатах пропаганды Нежданов кончает самоубийством:

«Вот уже две недели, – пишет он другу, – как “я хожу” в народ, и, ей-ей, ничего глупее и представить себе нельзя». «Да, наш народ спит, но, сдается, если что его разбудит, это будет не то, что мы думаем».

Замечание умное.

Разочарован и арестованный крестьянами Маркелов, но после неудачи его пропаганды у него рождаются особые мысли: «Не так я принялся. Надо было просто командовать, а если бы кто воспрепятствовал, стал упираться, пулю ему в лоб. Тут разбирать нечего. Кто не с нами, тот права жить не имеет»[59].

Какие выводы из «Нови» мог делать в Симбирске «юноша с калмыцкими скулами и глазками», как в своем памфлете Чириков называет Владимира Ульянова? Какие у Ульянова мысли будут позднее – мы знаем. В 1919 году он скажет лишь немного измененными словами тургеневского Маркелова: «Ты за кого? За революцию или против? Ежели против – к стенке». В Симбирске он, конечно, так еще не рассуждал. Подобная мысль юному Ленину была абсолютно чужда. Печальная картина попытки делать революцию, нарисованная «Новью», могла лишь укреплять во Владимире Ульянове его равнодушие к общественным вопросам. Почти с уверенностью можно сказать, что из «Нови» он вместе с Неждановым делал вывод, что «ей-ей, ничего глупее этого хождения в народ и представить себе нельзя». В этом он сильно расходился с своим братом Александром. Тот, по свидетельству А.И. Ульяновой, относился очень отрицательно к выводу Нежданова.

Обратимся к третьему роману – «Рудин», заметив мимоходом, что герои его – типы не только 40‐х и 50‐х годов. Черты Рудина можно было и позднее, в течение многих десятилетий, наблюдать у русской интеллигенции всех политических оттенков. Рудиных было много и в 1917–1918 гг. Плеханов, весьма не любивший Ламартина, называл их «ламартинками». Главные помыслы тургеневского Рудина обращены к будущему. Он умеет и любит со страстью говорить о будущности человечества, высоких идеалах, правде и пр. Его слушают с восторгом, у слушателей пылают щеки, бьется сердце. Но это «слова, слова, а дела не было». У Рудина много блеска и большой внешней убежденности и нет глубокого, настоящего знания. Приобретение большого знания требует от человека больших усилий, а Рудин ленив. У него лишь легко приобретенные красиво звенящие абстрактные формулы, при столкновении с жизнью оказывающиеся пустыми. Тургенев особенно упрекает Рудина за то, что тот своей страны не знает. «Строить он никогда не умел». Строить значит преодолевать препятствия, а на это у Рудина нет воли. Пред препятствием он теряется: «В нем натуры, крови нет». Его, «как китайского болванчика, постоянно перевешивала голова». В минуту самоанализа он признает: «Природа мне много дала, но я умру, не сделав ничего достойного сил моих, не оставив за собою никакого благотворного следа». Тот же тип Рудина одновременно с Тургеневым Некрасов очертил в лице Агарина в поэме «Саша»:

Ничего не сделав прочного и полезного в России, Рудин каким-то образом и неизвестно почему оказывается за границей и в июльские дни 1848 года погибает от пули на баррикадах в Париже. Никто даже не знает, кто он, откуда. Да и сам Рудин, вероятно, не смог бы убедительно объяснить, почему он здесь? Фигура Рудина, разумеется, не могла внушить к себе уважения самоуверенному, заносчивому, дерзкому и волевому юноше Владимиру Ульянову. А отсутствие уважения к тем, кто, как Рудин, представлял «общественное дело», даже сражался за него на баррикаде, должно было укреплять у Владимира Ульянова мысль, что вообще все это дело, т. е. в том числе и хождение в народ Марианны и Нежданова, – глупость, дым или «гиль»[60], как тогда любил говорить юный Ульянов.

Казенные биографы, как мы уже видели, лгали, выдумывали сказки, силясь для прославления Ленина доказать революционность его с ранних лет. Никакого интереса к общественным вопросам он не проявлял, никаких следов политических убеждений не имел и книгами социально-политического содержания, имевшимися у брата, не интересовался. Пробудить у него интерес к общественным вопросам тургеневские Рудины, Неждановы, Губаревы, Ворошиловы ни в коей мере не могли. Отсутствие у Тургенева, которого он так усердно читал, веры в революцию, его ироническое и подчас жалостливое, скептическое отношение к ее участникам, совпадая с общественным индифферентизмом Владимира Ульянова, лишь укрепляло в последнем убеждение, что это дело действительно «дым» и «гиль». И если бы не случилось одно событие – Владимир Ульянов, вероятно, никогда бы не стал Лениным. Какое это событие? Покушение на царя Александра III[61], участие в нем брата Александра, казнь брата. На все, что с этим связано, нужно обратить максимальное внимание. Тут мы у истоков формирования той исторической личности, которая, проклинаемая одними и воодушевляя других, наложила на весь мир свою печать.

Брат Ленина – А. Ульянов

Брат Ленина – Александр, Саша, как его звали в семье, окончив гимназию с золотой медалью, осенью 1883 г. поступил на естественное отделение физико-математического факультета Петербургского университета. Еще в гимназии он погрузился в самое серьезное изучение естественных наук, в частности зоологии. При его огромных способностях, влюбленности в науку, трудолюбии, знании трех языков, позволявших ему следить за иностранной литературой, все говорило за то, что этот выдающийся молодой человек мог стать крупным ученым. В возрасте 19 лет во время летних каникул в Кокушкине он написал солидную работу об «органах сегмантерных и половых пресноводных annulala (кольчатых червей)». Его отец, скоропостижно умерший в январе 1886 г., не дожил двадцати пяти дней, чтобы узнать, что Саша, на которого именно как на будущего ученого он возлагал большие надежды, будет за эту работу награжден золотой медалью Советом Петербургского университета.

Ни в 1883, ни в 1884 г., ни в 1885 г. Александр не принимал участия в студенческих политических кружках. Он относился к ним даже отрицательно. «Болтают много, а учатся мало. В революционные организации не вступаю потому, что не решил многих вопросов, касающихся лично меня, и, что еще важнее, вопросов социальных. Больно уж сложны социальные явления. Ведь если естественные науки только теперь вступают в ту фазу своего развития, когда становятся науками, то что же представляют собою социальные науки? Я предполагаю, конечно, научное решение. Иное не имеет никакого значения. Смешно, более того, безнравственно профану в медицине лечить больных, еще более смешно и безнравственно лечить социальные беды, не понимая их причин».

Ясного, а тем более научного решения социальных проблем не имел в это время не один только Александр Ульянов. Все, что было так ясно еще совсем недавно, теперь раздиралось противоречиями, сомнениями. Прежний лозунг гласил: «Иди в народ!» И в семидесятые годы сотни молодежи, среди которой преобладали дети дворян, двинулись в народ. «Движение это, – как писал Кравчинский, – едва ли можно назвать политическим. Оно было скорее каким-то крестовым походом, отличаясь заразительным и всепоглощающим характером религиозных движений. Люди стремились не только к достижению определенных практических целей, но вместе с тем к удовлетворению глубокой потребности личного нравственного очищения. Тип пропагандиста 70‐х годов принадлежал к тем, которые выдвигаются скорее религиозным, чем революционным движением. Социализм был его верою; народ – его божеством». На хождение интеллигенции в народ правительство ответило арестами, тюрьмами, ссылками в Сибирь. И тогда встал вопрос – как отвечать на репрессии правительства и возможна ли какая-либо деятельность среди народа, пока существует деспотическое правительство?

Но велико было смятение в народнических, революционных кругах, когда беспощадную критику их идеологического святая святых они услышали от своих же, от тех, которые еще вчера разделяли их воззрения. Эту критику повела в начале 80‐х годов группа эмигрантов, возглавленная Плехановым, сменившая народничество на марксизм. Написанные в 1883 и 1884 гг. произведения Плеханова «Социализм и политическая борьба» и «Наши разногласия»[62] колебали основные взгляды народнической идеологии.

Товарищ Александра Ульянова, Говорухин, вспоминая это время, говорил, что «Наши разногласия» Плеханова произвели громадное впечатление на радикальную молодежь. «Их читали и перечитывали, читали в кружках и в одиночку. Явились ярые сторонники социал-демократизма и ярые противники его». Однако большинство в растерянности не могло дать себе твердого ответа – верны ли воззрения Плеханова? Для Александра Ульянова все эти вопросы были совершенно новы. Впервые он с ними столкнулся, приехав в Петербург. В гимназии, увлекаясь Писаревым и в этом отношении крепко поддерживаемый отцом, он твердо усвоил его девиз: «В человечестве главное зло – невежество, и против этого зла только одно лекарство – наука, но это лекарство надо принимать не гомеопатическими дозами, а ведрами и сороковыми бочками». Саша своим товарищам все время говорил, что не будет участвовать в революционном движении, пока для себя научно не решит выдвигаемые этим движением проблемы. До сих пор одной из любимейших им книг была «Что делать?» Чернышевского. Она дала ему представление о справедливом общественном социалистическом строе, способствовать появлению которого, по глубоко вкоренившемуся в него убеждению, – «долг» каждого морально развитого человека. Из вставшей перед ним сложности социально-экономических проблем вытекало ясно, что одной этой книгой они не решаются. Лекарство – науку – нужно принимать не гомеопатическими дозами, нужно обширное знание. Проштудировав «Наши разногласия» Плеханова, он принимается за «Капитал» Маркса, читает всякие курсы политической экономии, достает книги по социальным вопросам на немецком и французском языках.

Январь 1886 г. принес Саше Ульянову огромное горе: 12‐го числа скоропостижно умер отец. Вследствие медлительности транспорта того времени Саше не удалось быть на похоронах отца. Эту смерть он переживал столь мучительно, впадал в такую безутешную тоску и грусть, что его сестра Анна, бывшая в это время студенткой женских курсов в Петербурге, опасалась, как бы он не кончил самоубийством. Горе свое Саша хотел подавить усиленным умственным трудом. Работая в университете, подготовляя магистерскую диссертацию, он, кроме того, с головою уходит в изучение социальных и политических вопросов. К этому времени – т. е. к началу 1886 г. – относится его сближение с тремя студентами – Лукашевичем, Говорухиным, Шевыревым. Первый считал себя марксистом. На допросах после ареста он показал, что «труды Маркса, Энгельса, Лассаля, Плеханова указали ему путь к исканию истины». Но, в отличие от Плеханова, Лукашевич придавал громадное значение террористической борьбе «Народной воли»[63] и убежденно отстаивал «существование террора как роковую необходимость, как стихийное явление, до тех пор, пока будут в полном разладе политика правительства и убеждение передовой части русской интеллигенции». Приблизительно тех же воззрений, соединения, вероятно, примитивного марксизма с терроризмом, придерживался и Говорухин. Что касается третьего студента, с которым сближается Ульянов, – Шевырева, для него вопросы теории и доктрины не имели значения. С ранних лет, еще с гимназической скамьи, он проникся чувством ненависти к самодержавному строю. Этого ему достаточно. Терроризм у него в крови. Неутомимый и ловкий организатор, он стремится в университете создать тайные кружки. В кружках он хочет вербовать подходящий элемент для настоящего дела, а это, по его мнению, только террор.

Тройка, встречаясь с Ульяновым, часто указывала ему, что его отказ от вступления в революционное движение, пока «научно» не решен весь цикл социально-экономических проблем, не может почитаться обоснованным. Они говорили, что фактически это является примирением с действительностью. Лукашевич, Говорухин, Шевырев хотели переубедить Сашу, понимая, что его помощь революционному движению была бы очень ценной, что их двадцатилетний товарищ – большая сила и личность недюжинная. У него дар быстро, литературно писать и излагать свои мысли, знание иностранных языков, блестящие научные способности, признанные самим Советом университета. У него знание химии, и оно, как увидим, будет утилизировано. Кроме того, он превосходный товарищ, на которого всегда, без колебаний, можно положиться. «В отношении к товарищам, – характеризовал его Говорухин, – он был редкий человек. Он равно уважал и собственное достоинство, и достоинство других. Это была натура нравственно-деликатная. Он избегал всяких резкостей, да был к ним и неспособен. Никогда я не видел его беззаботно веселым, вечно он был задумчив и грустен. Он любил театр, понимал поэзию, особенно любил музыку, и когда слушал ее, становился еще грустнее и задумчивее».

Убеждаясь, что его уклонение от революционной деятельности до момента, когда все вопросы получат окончательное «научное» решение, может быть истолковано как трусость и осуждено с моральной точки зрения, Ульянов от своего отказа отошел. Однако он хотел быть осторожным, чтобы не подвергнуться за какие-нибудь пустяки высылке в Симбирск, город «оцепенелого покоя и застоя».

«Это ужасная перспектива, – говорил он, – жить, например, в Симбирске, там можно совсем отупеть, ни книг, ни людей».

Осенью, в ноябре 1886 г., он вступил в кружок радикальной части студенчества высших учебных заведений Петербурга. У кружка были большие планы: организовать студентов по всей России, выработать программу и каталоги для систематического чтения, распространить повсюду кружки самообразования, обмениваться рефератами, обосновать программу революционных требований, издавать подпольную газету и, конечно, при каждом подходящем случае оказывать демонстрациями давление на правительство. 19 февраля 1886 г. кружок (до вхождения в него Ульянова) организовал манифестацию по случаю 25‐летия освобождения крестьян от крепостного права. «Полиция прозевала демонстрацию, и все обошлось благополучно». 17 ноября того же года, в 25‐летнюю годовщину смерти Добролюбова, тот же студенческий кружок хотел повторить демонстрацию. На этот раз она не удалась; в городе произошли обыски и аресты, несколько десятков студентов высланы из Петербурга. Резко критикуя правительство, кружок выпустил на гектографе прокламацию. В ее составлении и распространении вместе с Шевыревым, Говорухиным и Лукашевичем самое большое участие принял А. Ульянов.

С этого времени он все более и более прислушивается к террористическим призывам Шевырева. Когда правительство, говорил Шевырев, берет за горло уже наших близких товарищей, уклонение от борьбы с деспотизмом особенно безнравственно, а при нынешних условиях действительной борьбой с царизмом может быть только террор. Болезненно чуткий к указаниям на безнравственность, А. Ульянов после мучительных колебаний начинает разделять эти взгляды и, раз на то пошло, делается уже сторонником не случайного, а, как он заявляет, систематического террора, устрашающего, способного сотрясти самодержавие. Инспирируемая главным образом Шевыревым террористическая организация, ставящая ближайшей целью убийство Александра III, складывается с конца 1886 г. и быстро вырастает. А. Ульянов, конечно, не может сказать, что к этому времени все вопросы у него «научно» решены, но уже не знание руководит им, а загоревшееся, охватившее его чувство «долга» пред страной, ради освобождения которой он готов немедленно принести себя в жертву.

В качестве метальщиков бомб в организацию вступили студенты Андреюшкин, Осипанов, Генералов, в качестве разведчиков, наблюдавших за передвижением и выездами царя, были привлечены студенты Канчер и Горкун. Другие лица косвенно разными способами оказывали помощь опасному предприятию, предоставляя заговорщикам квартиру и выполняя их поручения. В январе 1887 г. Лукашевич принялся за фабрикацию бомб, Александр Ульянов – за выделку для них нитроглицерина. Он вступил в полосу жизни, полной опасности. Он не живет, а горит. Он участвует в обсуждении всех деталей организации покушения, в подборе и подготовке необходимых для него лиц и средств. Но не отходит и от науки, с присущим ему рвением продолжая много работать над диссертацией об органах зрения червей. Вместе с тем по ночам он сидит за изучением социальных вопросов. Ему удалось у студента Водовозова достать «Deutsch-Französische Jahrbücher»[64]