«Сарматский лес» — читать онлайн бесплатно

Глава 1. Странники в ночи

Пролог

Город наш не велик, но и не мал. Живет в нем дух времени и историю помнят старые дома. Глубокой древности он не застал, а построен был уже в годы правления императрицы Екатерины Великой.

Город наш расположился на юге, хотя южным его принято считать только по нашим, российским меркам. Для людей из теплых стран и краев может он вполне показаться и северным, с морозными зимами, снегами и студеными ветрами. На глобусе он расположен ровно посередине между экватором и северным полюсом – на сорок пятой параллели. Поэтому летом тут жарко, а зимой – холодно.

Город наш, может, и не самый богатый, но и бедным его тоже не назовешь. Жили и кутили тут когда-то щедрые купцы, зажиточные казаки и ссыльные вольнодумцы – невольные поэты и вольные каменщики. Заводов с фабриками тут было не так много, чтобы город считать промышленным, но в советские годы они все же появились, как выросли и сопутствующие спальные районы типовых многоэтажек. Их наличие отличало наш город от тихих курортов с живительным воздухом, тенистыми променадами и исключительно культурной судьбой. Одним словом, город моего детства и молодости был неприметным, но замечательным и, в целом, вполне достаточным. Можно даже сказать – самодостаточным.

Наверное, именно в таком городе и должно было произойти нечто, чего не следовало ожидать в других местах – до пошлости заурядных или неповторимо особенных. История эта может показаться читателю мистической и даже в каких-то проявлениях совершенно фантастической. Хотя, как это часто бывает в жизни, события самого сверхъестественного свойства, когда все же происходят, кажутся вытекающими из самых ординарных и естественных причин.

1

Начну свой рассказ с самого начала. А началось все на даче.

Место, о котором далее пойдет речь, называлось нами дачей весьма условно. Так мы нарекли не только отдельно взятый участок с домом, но и всю близлежащую округу. Дачный кооператив служил лишь отправной точкой наших путешествий, а поездки «на дачу» со временем превратились для нас в настоящий ритуал.

Так уж исторически сложилось, что дачная культура в нашей стране стала неотъемлемой частью жизни миллионов. Загородные дачи для богатых горожан, а позднее и мещан среднего достатка, сделались излюбленным местом сезонного отдыха еще до революции. А спустя несколько лет после того, как гражданская смута завершилась, и утвердилась советская власть, дачи вновь стали важным элементом, подчеркивавшим социальный статус и показывавшим пусть не богатство, но влияние. Размер и местоположение загородного дома многое говорили о ранге и заслугах владельца.

Уже на закате советской эпохи почти любой желающий получил в свое распоряжение земельный участок, но в отличие от старых госдач это были сплошь пустыри и огороды: несколько соток (это уж кому как повезет), на которых своими силами можно было построить лишь домик, не сильно больше сарая. Властям не очень-то хотелось, чтобы народ вкладывал много сил и творческой энергии в личные хозяйства, но даже такая дача служила немалым подспорьем, возможностью растить свой сад-огород для горожанина, оторвавшегося от деревенской грибницы. Она уже не была местом променадов, пленэров и музыкальных вечеров под открытым небом, как в дореволюционные времена. Теперь это был скорее увлекательный, но беспощадный квест.

Дача, с которой я начинаю рассказ, относилась как раз к тем самым советским кооперативным нарезкам. Наш кооператив назывался «Лесок» и был относительно небольшим: он состоял из нескольких десятков участков, а на карте образовывал ровный круг: кольцо дороги по периметру отделяло его от леса, а поперек кружок делили несколько параллельных улочек – настолько узких, что на каждой из них вряд ли бы разъехались два встречных автомобиля. Кооператив располагался в центре красивого леса, который скрывал под сводами старинное городище древних времен. Часто в летнее время на его полянках что-то раскапывали археологи и помогавшие им практиканты – студенты исторического факультета. Правда, в последние годы такие экспедиции встречались в лесу все реже и реже.

2

Лес назывался Сарматским. Такое необычное название он получил потому, что еще столетием ранее, когда местные поселенцы осваивали скалистые, поросшие лесом окраины города, они тут и там натыкались на множество старинных предметов и захоронений, сделанных, как считали историки, сарматами. Вплоть до раннего средневековья этот древний народ населял степи и предгорья от Уральских гор аж до Дуная. И в момент первых раскопок именно находки сарматской эпохи образовали основной археологический пласт, изучаемый собирателями ценностей и краеведами. Уже позднее здесь нашли и золото скифов, и стоянки племен кобанской культуры, и выяснили, что на месте Сарматского городища в средние века существовал большой город Хазарского Каганата. Люди жили в нем вплоть до тринадцатого века, после чего он оказался погребен оползнями и скрыт в тени реликтового леса.

Но что было делать? Название к тому времени уже твердо застолбили за собой сарматы. А потому и лес был Сарматским, и городище называлось Сарматским, и мы, регулярно встречаясь на даче и отправляясь на целые ночи в этот дикий заповедный уголок, превращались в сарматов – его полуночных обитателей.

3

Подступаясь наконец к рассказу, я кратко представлю моих друзей, и начну с действительного хозяина дачи – Александра Сергеевича Мирного (а для нас – просто Санька. Это для сотрудников и посетителей своего земельно-кадастрового управления пусть он будет Александром Сергеевичем).

В советские годы эту дачу получили его родители. Отец Санька, отставной военный, построил на участке небольшой добротный дом с погребом из ракушечника, остекленной верандой и мансардным этажом. В нем помещалась узкая, но необходимая кухня, две комнаты на первом этаже, еще одна спальня – на втором. Ну и главное – все удобства располагалась тоже в доме, а не в огороде. Позже был пристроен и гараж, и большой длинный навес. Яблони и орехи к тому времени сильно разрослись и накрыли весь двор густыми кронами, давая спасительную тень в жаркие дни.

Санек уже несколько лет встречался с девушкой, которую звали Эльмира. Через два года после описываемых мною событий она стала его законной женой. Мы все хорошо ее знали и на даче она бывала с нами довольно часто. Временами, особенно летом, казалось, что фактически они с Саньком уже живут вместе и бывают там чаще, чем в городе. Эльмира готовила еду, поддерживала в доме некоторый порядок после наших набегов, притом была незаметной, сторонилась общих посиделок, оставаясь для нас частью дачного уюта. Мне кажется, что с Саньком у нее и не было иного выбора: чтобы занять должное место в его сердце, ей пришлось стать органичной частью его дачной жизни.

Саня Мирный все время что-то мастерил и совершенствовал в своем хозяйстве: достраивал дом, строил баню, восстанавливал не пойми где найденный мотоцикл, вытачивал финки из стальных заготовок. Когда мы с ним познакомились я понял, что Саня мог делать своими руками любую работу, за какую ни брался. Самое важное, чему он меня научил собственным примером: человек способен создать очень многое, почти все, главное – точно знать: что, как и зачем ты хочешь сделать.

Он часто отправлялся в походы и умел без спичек добыть огонь, соорудить лежанку из мха, чтобы заночевать под снегом без спальника. Санек знал все тропы, поляны, закоулки и пещеры окрестного леса как свои пять пальцев. Он разве что не ловил голыми руками форель из ручья – и то лишь потому, что форель в мелких ручейках Сарматского леса отродясь не водилась. С альпинистским снаряжением он ходил горы, и даже как-то зазвал меня на старый заброшенный в лесу каменный мост бывшей железной дороги, построенный когда-то пленными немцами.

Колонны этого немецкого моста в высоту достигали двадцати метров. Мы, подобно скалолазам, поднимались по отвесным стенам: спустя время я научился перемещать свой вес и держаться за миллиметровые выступы в каменной кладке буквально кончиками пальцев. Со страховочными тросами, карабинами и всей необходимой снарягой мы доходили до уровня технических окон – сквозных будто бы бойниц высотой с человеческий рост. В таком окне мы даже как-то раз остались на ночевку. Его внутренний размер – примерно два на три метра – как раз позволял установить палатку и разместиться в спальных мешках.

Зачем мы ночевали на заброшенном мосту в глухой чаще, занимались альпинизмом, для чего на целые ночи уходили в лес – никто из нас теперь наверняка не скажет. Мы и тогда вряд ли бы смогли найти тому уважительную причину. Но было в этом что-то азартное, таинственное и романтичное, а главное – правильное…

Санек Мирный с ранних лет знал Максима Чеканова и Тимура Дамирова. Все они росли в одном дворе, ходили в одну школу – словом, были друзьями детства. Мы же с Максимом познакомились уже во время учебы в университете, где попали в одну группу и довольно быстро подружились. Благодаря Максу я узнал Тимура и Санька, а также побывал в Сарматском лесу.

Летом две тысячи одиннадцатого года, когда все и завертелось, Тимур пребывал в поисках постоянной работы. В тот год он вернулся из армии и несколько месяцев не мог найти хороших вариантов для начала карьеры, а потому в свободное время занимался спортом: ходил в качалку, каждый день бегал на длинные дистанции – через лес, вокруг городского пруда и обратно. Нужно сказать, что мы и так не были чужды здоровому образу жизни, а свободное время частенько коротали, занимаясь на брусьях и турниках во дворах нашего района. Но по следам Тимура и мы с Максимом, сами не заметив, стали по вечерам регулярно посещать тренажерный зал или бегать на пруду.

Тогда же в нашу дачную команду влился мой школьный друг Леха Кириченко, который к той памятной поездке осуществил свою давнюю мечту – приобрел бензопилу. Когда наш лесной отряд собрался в таком составе, выяснилось, что в городе все мы жили по соседству – не просто в одном районе, а в пределах одного квартала, и у всех нас оказалось много общих знакомых и друзей, но главное, что нас объединило – страсть к путешествиям по дебрям окрестных лесов, гор и степей. В поисках необычных мест, заброшенных сооружений и красот природы мы могли на много часов покидать город и бродить по чащам и полянам, пересекая реки и овраги. Бывало, мы прокладывали новые маршруты, исследовали балки и озера, заброшенные полуразрушенные мосты. Но даже когда мы не планировали какой-то дальний поход, почти каждые выходные мы собирались на даче. Оттуда, в полной экипировке и с необходимой провизией, мы отправлялись в Сарматский лес уже проверенными тропами, где облюбовали несколько удобных мест для привала. Чаще всего в лесу мы оставались на ночь: до утра мы готовили походный ужин, спали, медитировали. Трудно словами описать ощущения, когда в глухом лесу, в местах древних тысячелетних поселений, я оказывался под ночным небом и смотрел на те же звезды, которые до меня здесь видел какой-то скифский конник или хазарский лучник с колчаном стрел за плечами.

Мы не раз обсуждали, что в то же время, пока мы кашеварили в лесу или просто валялись на поляне, где-то в городе, что гудел и озарял небо в отдалении, тысячи других моих соплеменников скучно засыпали в своих кроватях. В паре метрах над ними, вместо звезд бескрайнего южного неба, нависали бетонные плиты перекрытий их многоэтажек. Вместо трескучего костра им не давали замерзнуть извилистые хитросплетения труб и батарейных секций, по которым неустанно струился кипяток. Без этих бетонных коробов с венами и артериями водоснабжения и водоотведения они оказались бы беззащитными и жалкими. Жители современных городов попали в зависимость сначала от сетей электричества, давшего им свет, а затем и телевидения, и интернета, принесшего в их бетонные коробки аттракционы и развлечения, шоу и новости, ощущение включенности во всеобщий ход истории.

И вот мы, вырываясь из своих, справедливости ради, таких же бетонных коробок, уходя в скитания по дикому Сарматскому лесу, получали хотя бы на время свободу именно от этой кирпично-неоновой зоны искусственного комфорта. Я понимал, что мы сможем, если вдруг в городе надолго отключится свет, закончится бензин и не будет воды, спокойно уйти сюда, а если нужно, то и еще дальше – и особо не переживать по поводу краха цивилизации. Это дарило нам всем какую-то иллюзию независимости от искусно свитой и опутавшей нас социальной среды обитания. Встречаясь на даче и исследуя окрестности, мы выстраивали свое маленькое сообщество, основанное на свободе, дружбе и вере во что-то большее, чем наши повседневные хлопоты. Наш девиз звучал примерно так: нас невозможно сбить с пути, нам все равно куда идти!

Может поэтому именно нам, а не каким-то археологам или случайным грибникам, открылось нечто в Сарматском лесу.

4

Наконец, пришло время представить последнего (по порядку, но отнюдь не по важности) участника нашего лесного отряда – чистопородную немецкую овчарку по кличке Бумер. Он появился на даче маленьким пушистым щенком и рос на наших глазах не по дням, а по часам. Санек пса обучал походной дисциплине, но тот был молод, горяч и прожорлив, притом характер имел очень добродушный, но своенравный. Роль Бумера в последующих событиях также оказалась весьма заметна, но – обо всем по порядку.

За сим, пожалуй, я завершу вступительные пояснения и перейду к сюжету, ведь в наше скоротечное время читатель может обвинить меня, как рассказчика, в нерасторопности и излишнем многословии. А я, к тому же, рискую завязнуть в воспоминаниях о днях минувших… Но, уверяю – мне менее всего хотелось бы, чтобы мой рассказ превратился в мемуар или скучную хронику, а потому впереди будет все как положено – и сюжетные повороты, и неожиданные герои, и светлые мысли, и темные личности.

5

История эта началась в предпоследний день августа две тысячи одиннадцатого года. Сезон дождей еще не подступил, но жара выдыхалось: хоть днем было еще тепло и сухо, ночи уже стали прохладными. Степь выцвела, пожухла трава, на тротуары первыми упали высохшие листья каштанов и акаций.

В тот день мы собрались в поход довольно быстро. По пути заехали в магазины, купили продукты и все необходимое. Хозяин дачи и главный сталкер Сарматского леса Александр Сергеевич Мирный уже ждал нас на месте. Его рюкзак – профессионально устроенный и столь большой, что сумел бы при необходимости вместить еще одного такого же, как он сам – уже был собран и стоял на скамейке под яблоней. В нем были карематы – складные коврики для сна, вода, котелки, шампуры, гречка, несколько банок тушенки, пара бутылок с мутными самогонными жидкостями: стандартный набор беззаботного странника примерно на три дня автономной жизни.

Навстречу нам вышел Бумер – хоть еще и подросток длинношерстной овчарки, но уже кабанчик внушительных габаритов. Я зашел во двор последним и быстро захлопнул за собой калитку, чтобы пес не выскочил на улицу и не скрылся восвояси. Мало ли, что взбредет в голову молодому немцу, окажись он один в нашей глубинке, не зная ни языка, ни русского менталитета? Уже к восьми часам небо было темным. Где-то вдалеке отрывисто лаяла собака, замолкала, опять лаяла, затем ей вторила другая. Над садами тянулись ароматные дымы: кто-то из соседей уже приступил к жарке мяса, а может, затопил баньку. Нередко мы тоже готовили шашлыки на самой даче, после чего могли просто погулять в лесу. Но коли уж вся компания была в сборе, к тому же Леха вооружился бензопилой, нужно было сразу идти в лес. И мы отправились без промедления, за пять минут переодевшись в камуфляжные костюмы, обув берцы и захватив каждый по каремату поверх рюкзаков или армейских вещмешков.

6

Шли мы обычно молча, вытянувшись в цепочку: один за другим. Проходили через дачные улочки, а затем, в самом лесу – шагали по протоптанным тропинкам. По пути я часто слушал музыку. Выбирал что-то, что всегда соответствовало настроению. Чаще всего в моих наушниках играли долгие психоделические композиции старых британских рок-групп шестидесятых-семидесятых годов. Тяжелый рок или попса казались мне совершенно чуждыми и неподходящими для прогулок по ночному лесу, а иногда лучше всякой музыки и вовсе оказывалась тишина. Лес, если прислушаться, тоже звучал – трели или одиночные выкрики птиц, журчание ручьев с небольшими водопадами, что мы пересекали по пути, шорохи листвы под ногами, поскрипывание высоких деревьев, усиливавшееся в ветреную погоду.

Но в тот раз в моем плеере вопреки обыкновению играл «Nautilus Pompilius». Как правило, я слушал альбомы целиком, как единые произведения – от первой до последней песни. Помнится, в тот раз я включил альбом «Яблокитай», хотя Наутилусы были далеко не в топе самых моих любимых рок-команд и вообще их музыку я слушал довольно редко. Видимо, чтобы разнообразить репертуар и оживить в памяти давно забытые песни, я скинул себе на плеер несколько их альбомов. Ровное и гулкое звучание напомнило мне о школьных годах, когда я впервые услышал этот диск, а также навеяло цитаты из фильма «Брат», где именно эта музыка успешно легла на текст балабановского повествования.

«Словно странники в ночи

мы по улице прошли…»

«Да, это про нас», – подумал я.

Бывает так: музыка и текст, казалось бы, не очень содержательные и совсем абстрактные, в нужное время и в нужном месте обретают неожиданный смысл. И смысл этот уже совсем не тот, который хотел вложить в них их автор. Мало ли, о чем вообще он думал и что чувствовал, когда писал стихи?

Главное – теперь они попали в цель.

И в этом заключается маленькое чудо поэзии или музыки. Она в таком случае уже существует сама по себе, она уже оторвалась от автора и исполнителя, который, быть может, уже давно не жилец…

…а оживает она в любом, кто ее слушает, кто ее воспринимает, и через кого она проходит.

«…И пошли своим путем,

Словно странники в ночи,

Не жалея ни о чем.

Но я верю мы умрем,

Чтобы встретиться опять

И по улице пройти

И друг друга не узнать.

И пойти своим путем

Не жалея ни о чем…»

Вряд ли Кормильцев, написавший эти строки где-то в далеком дождливом Петербурге, думал о пыльных улицах дачного кооператива «Лесок».

Над нами – тусклые фонари.

Слева – сменяют друг друга заборы дач; за ними – уснувшие садовые домики.

Справа – темный, стрекочущий, зовущий в глубину Сарматский лес.

Но песня была именно про нас. Да, мы еще не раз, спустя годы жизни, будем встречаться, чтобы опять пройти по этой улице… словно странники в ночи. А каждый из нас потом действительно пошел своим путем.

Не жалея ни о чем.

7

Улица, тем временем, покинула пределы дачного кооператива и превратилась окончательно в проселочную дорогу, что пролегала меж зарослей камыша. Еще немного, и мы вышли на поляну, ярко освещенную луной. По периметру поляны чернел лес, а в самой глубине светлым пятном выделялось трехэтажное здание. Если приглядеться, то было видно, что ни одно окно не светится, напротив – все они, как бойницы старинной крепости, чернели пустотой. В проемах не было ни рам, ни стекол. Между этажами выпирали задуманные как балконы горизонтальные плиты без перил или иных ограждений.

Этот заброшенный недострой был спроектирован как профилакторий или санаторий для бойцов афганской войны. Но когда случилась перестройка, а затем государство, посылавшее бойцов на войну, буквально растворилось, ввести в эксплуатацию практически достроенное здание как-то забыли. За суетой забытья из окон стали пропадать стекла и рамы, из дверных проемов – двери, из стен – медная проводка, из стояков – водопроводные трубы.

Окна профилактория сверху имели форму скругленных арок, что добавляло ему сходства с каким-то зданием в любой арабской стране (можете подставить любую на выбор), хотя и уцелевшим после бомбежки израильской военщиной или американским империализмом, но уже явно непригодным к проживанию. Профилакторий за долгие годы запустения со всех сторон обступили кустарники, высокие камыши, молодые деревца. Некогда он был выплюнут цивилизацией, оставлен людьми на границе заповедного леса, уже наполовину переварен и проглочен природой и скоро, казалось, совсем должен раствориться в чаще как нелепое недоразумение. Отчего-то дикий лес все никак не решался заглотить это железобетонное лакомство. Может, процесс ферментации еще не достиг нужной стадии?

Мы миновали этот советский зиккурат, от которого веяло сыростью штукатурки и гнилью. Обошли тропой какие-то бетонные кубы, утопшие в земле на входе в Сарматский лес, и попали, наконец, в чащу – под густые своды ветвей, скрывших небо и лунный свет.

Добро пожаловать в зону. Именно такие слова сказал мне когда-то Максим Иванович Чеканов на этом самом месте, когда я приехал с ним на дачу, познакомился с Саньком и впервые в жизни очутился в Сарматском лесу.

8

И пошли своим путем, словно странники в ночи.

9

Дневная прогулка по лесу не идет ни в какое сравнение с ночной, пусть и по тому же лесу, и той же тропою. Во тьме все чувства обостряются, все шорохи в ночи слышатся громче и явственнее. Слух старается отделять шелест листьев под ногами от посторонних звуков, что доносятся издалека.

В ясную лунную ночь прорехи в кронах деревьев пропускают свет, который падает на землю и освещает путь. Тогда можно вовсе не включать фонарь, но идти в этом случае нужно осторожно, чтобы не споткнуться на пути об острые камни или торчащие из земли корни. Зато через пару минут, когда глаза привыкнут, лес уже не кажется столь мрачным и все вокруг становится различимым почти как в сумерках.

От профилактория дорога несколько километров вела только вниз – под уклон. Мы спускались по кособочинам и уступам, обходя острые углы камней, торчавших из земли. С каждым проливным дождем они оголялись еще сильнее, и так, из года в год, незаметно изменялся весь лесной рельеф.

Нужно сказать, что Сарматский лес, как, впрочем, и наш город, вырос на плоских известняковых плитах. В их разломах и трещинах со временем появлялись провалы. За столетия они углублялись, почва из них вымывалась ручьями и потоками дождевых вод. В результате весь лес разделился на множественные плато, между которыми пролегали овраги, ставшие руслами небольших речек. Их глубина достигала местами десяти-двенадцати метров, а значит, лесное путешествие было связано с постоянной необходимостью то идти вниз, то взбираться в гору, то спускаться по крутому каменистому валу, то карабкаться по осыпающемуся песчаному обрыву.

Наш долгий спуск от профилактория продолжался как раз до ближайшего такого оврага, в низине которого шумел водопад. Речка по его порогам устремлялась вниз на несколько метров. Бывало, что в жаркие дни мы даже принимали душ, становясь в полный рост прямо под ледяной поток. А за несколько метров до водопада, выше по течению, из стволов упавших деревьев была сооружена импровизированная переправа через речку.

Саня прошел первым на противоположную сторону, казалось, даже не заметив водного препятствия. Не сбавив ход, он наступил на какие-то ветки, голыши, лишь обернувшись к Бумеру:

– Рядом!

Тот резво перепрыгнул через мелкую речку следом за хозяином. Санек специально учил пса держаться рядом – в дальних походах, например, в горах, Бумер должен был всегда следовать в ногу и не отставать.

За Саней переправлялся Максим. Не так быстро, проверяя ногами бревна и рассчитывая каждый свой шаг, он сделал пару прыжков – под его берцами что-то хрустнуло. Одно из бревен провалилось и ушло под воду. Но Максим все же успел переступить дальше и был уже на том берегу.

– Ты что, убил нам все масти и мостик утопил? – спросил Тимур, двигавшийся следом.

– Я не утопил, он сгнил уже.

Тимур быстро подытожил это наблюдение со знанием человека, недавно вернувшегося из армии:

– Как и все в нашей стране, – и он звонко загоготал так, как умел только он один. Не особо переживая о судьбе разрушенной переправы, он прошлепал ботинками прямо по ручью. Следом прошел и Леха с бензопилой наперевес. Я замыкал шествие и видел, как бревно, подхваченное быстрым потоком, закрутилось и, проплыв по течению несколько метров до водопада, упало в овраг.

Мы услышали звонкий плюх воды, после чего водопад вновь вернулся к мерному гулу, растворявшемуся в низовьях.

В моем плеере Наутилус в это время что-то пел про сестер печали:

«У реки, где со смертью назначена важная встреча,

У моста, где готовятся к страшным прыжкам,

Кто-то нежно кладет тебе руки на плечи

И подносит огонь к побелевшим губам…»

10

От водопада и до места нашего расположения дорога теперь шла в гору. Подъем был пологим, но занимал почти все время оставшегося пути. Справа от широкой тропы, промытой дождями, овраг падал вниз, к речке. По мере подъема поток оказывался все дальше от нас – он еще шумел где-то внизу, но уже слабее и тише. Затем дорога увела нас в сторону от реки, а вскоре мы вышли на поляну. В эту ночь весь открывшийся нам простор оказался залит лунным светом.

Я не любил ночи, когда луна висела над нами подобно светильнику. Почти все звезды, кроме самых ярких, исчезали. Нельзя было увидеть всю глубину южного неба: млечный путь, множество созвездий, метеоры, сгорающие в атмосфере. Если до предрассветного часа луна так и не зайдет, насладиться звездным небом не выйдет.

Наше укромное место располагалось не на самой поляне, а чуть в стороне – в лесу. Когда-то мы специально выбрали его – чтобы огонь костра был не различим издалека, но при этом за пару минут можно было дойти до склона, с которого открывалась завораживающая панорама окрестностей.

Эта Поляна в негласном языке нашей компании давно стала именем собственным. В мире существовало множество разнообразных полян, но при этом лишь одну – ту самую, каждый из нас подразумевал без дополнительных пояснений. Она не была ровной и однородной: верхняя часть была плоской и довольно обширной, а примерно на том уровне, где мы размещались, начинался спуск, и ковер разнотравий скатывался к центру городища, который археологи обозначили на картах как цитадель. Когда-то здесь была неприступная сарматская крепость, а теперь остались лишь насыпные валы, развалины стен, а в центре – круг каменного фундамента аланского храма. Но в конце концов цитадель оказалась захвачена не людьми, а реликтовым лесом, на века скрывшим тайны древнего города.

Наш привал на склоне поляны находился в самой верхней точке городища, и мы могли видеть, как вдалеке, за пределами Сарматского леса горят огоньки дальних и ближних поселений. Яркой изогнутой нитью мерцала трасса, то выныривая, то вновь скрываясь за холмами и лесополосами. И так, волнистой простыней, уходила в ночную даль бескрайняя степь с городами и дорогами, балками и взгорьями, пока не упиралась в горную цепь Большого Кавказского хребта. В редкие ясные дни, чаще в утренние часы – пока пыль еще не поднималась во весь рост – с этой точки можно было увидеть и снеговые вершины Кавказа, и величественный Эльбрус. Такой была наша локация: сидели мы высоко, глядели – далеко.

11

В какой-то момент Поляна в Сарматском лесу стала буквально местом свершения культа, а какой культ обходится без соответствующих ритуалов? Ритуалы были негласными, но в них не могло быть мелочей – они оттачивались годами, совершенствовались и практиковались нами как истинными жрецами культа.

Верховным жрецом нашего братства был Саня. Он приносил в жертву костру невидимое дуновение, после чего огонь сходил из его рук быстро и в любую погоду. Отсыревшие коряги от заклинаний Санька воспалялись с яростью сухого хвороста. Мы, как ассистенты верховного жреца, собирали по лесу дрова с запасом, чтобы хватило до самого утра.

В лес я брал мачете, что носил на поясе – полуметровый бразильский нож, всегда заточенный как лезвие бритвы. При своей остроте он был достаточно тяжелым, что позволяло мне использовать его как топор. Десятком ударов я срубал ствол засохшего деревца средней толщины, которого хватило бы для костра не менее, чем на пару часов.

Леха же всегда брал в лес топор. Подобно леснику с картинки, с топором за пазухой, мой друг выдвигался на поиск самого большого сухостоя. Когда сам, а когда с нашей помощью, он подрубал и валил его, после чего волок бревно к костру. Но в какой-то момент в глубине Лехиных глубин стали происходить размышления и даже смелые прожекты новых – совершенных форм заготовки дров. Он все чаще сетовал, что мы уже не дети, и все эти шалости и игры в индейцев с топорами и мачете пора прекращать. Как я уже говорил, незадолго до нашего похода он все же приобрел бензопилу. Не самую большую и мощную, но вполне достаточную, чтобы за пять минут превратить взрослое дерево в аккуратную кучку дров.

Насколько духи дачи и призраки леса в целом отнеслись бы к такому значительному и, я бы даже сказал, вызывающему отступлению от ритуала, угадать было сложно. Но факт остался фактом: Лехина пила в тот вечер звучала в лесу первый и последний раз. Исправно пилила она примерно десять минут. Потом замолчала навсегда…

Все-таки ритуалы, как составные действия любого культа, элементы не случайные, а напротив – даже необходимые. Ведь часто сам процесс для нас важнее результата. Как знать, возможно наши лесные походы и сохранились в моей памяти как самые яркие впечатления молодости именно из-за трудностей и препятствий, что мы преодолевали все вместе, подобно древнему племени. Наверно потому, что в лесу не было бензопил, шезлонгов, мангала и готового угля, а каждое бревно добывалось потом (а иногда даже кровью), те шашлыки и были столь хороши, как никакие после. И даже гречневая каша с говяжьей тушенкой, приготовленная в военном котелке, была так изумительна лишь потому, что путь к ней пролегал через ночной лес и сопутствующие ритуалы. Они не просто заставляли нас что-то делать, но не давали забыть, почему мы это делаем и зачем. А может, духи дачи просто не оценили тогда всего блеска рационализаторской идеи Лехи? Как бы то ни было, но грохочущий дебют бензопилы в ту же ночь оказался ее последней гастролью в Сарматском лесу.

Помню, как сегодня: было выбрано самое высокое, еще не упавшее, но уже полностью высохшее изнутри дерево, стоявшее на краю поляны. Леха заранее изрядно повозился с пилой, что-то откручивал, а затем усердно затягивал гаечным ключом. К ночной свежести леса примешивались запахи бензина и машинного масла. В какой-то момент, сдув волосы с запотевшего лба, он обвел нас триумфальным взглядом, в котором сверкнули искры не только отразившегося костра, но и демона прогресса. Это был даже не Лопахин со своими топорами против вишневого сада, а нечто большее! Несколько раз Леха дернул за тросик – стартер зарычал, завелся и пила довольно громко зарокотала в ночи. Триумф техники с двигателем внутреннего сгорания, пусть и кратковременный, подарил нам запас дров практически на всю ночь. А вот все дальнейшие попытки оживить агрегат оказались тщетны. Что-то в ней чихало, что-то рычало, но повторно у Лехи запустить бензопилу уже не вышло. Он тогда говорил что-то про гарантию, про то, что дома разберет ее и все отладит.

Забегая вперед, скажу, что впоследствии пила так и не ожила, а Леха Кириченко не скоро поехал с нами на дачу.

12

Надеюсь, рассказом о подробностях наших походов, немного сбивчивым и ностальгическим, я не сильно утомил внимательного читателя. События того вечера и все последующее происходило действительно так (ну или почти так), как я описываю. Детали повествования и характеры моих друзей, равно как и других героев, будут раскрыты далее непременно. Но хотелось бы, чтобы читатель понимал полноту нравов и обстоятельств, что в те годы определяли саму суть нашей дружбы, нашего (если можно употребить это старинное французское слово) шарабана.

13

Ритуал приготовления мяса был в самом разгаре. Саня неспешно помахивал картонкой и угли, на которых жарился шашлык, вспыхивали красным, желтым и даже глубоко-фиолетовым жаром.

– Сегодня все мясо уместилось на три шампура? – спросил Тимур, возникший откуда-то из мглы.

– Да.

– Это шикарно…

– Это кошерно, – сказал Саня.

– Как хорошо-то, – уселся Тимур к костру, – пацаны, если все-таки случится конец света, то я хочу встретить его здесь.

– Я тоже… Только там, на камнях, на краю поляны, – уточнил Санек.

Разговоры про конец света в две тысячи одиннадцатом году были довольно распространенным явлением, потому как наступления его ждали всего-то через год – в две тысячи двенадцатом. Тогда якобы заканчивался календарь племени Майя и множество фильмов, сериалов, публикаций в желтой прессе были посвящены этой теме. Они плодили нелепые слухи, домыслы и шутки. Обсуждали, в частности, каким этот конец окажется, а также что лучше делать, когда он все же наступит. Поэтому остроты про скорый армагеддон были в ту пору естественным продуктом эсхатологического маркетинга. Как известно, ожидание конца света очень хорошо продавалось практически во все времена, хотя мало кому в истории удавалось его дождаться.

Когда мясо было прожарено и все было готово к ужину, на месте углей вновь следовало разжечь костер, чтобы он осветил полуночный мрак. Тогда Максим извлек из своего вещмешка какой-то старый журнал. Такие раньше в изобилии печатали еще не на глянцевой, а на газетной бумаге – теперь она пожелтела, а текст и фотографии на страницах выцвели. Видимо, журнал много лет валялся где-то на даче у Санька, ожидая своего часа как полезная макулатура. Обложка уже была оторвана и использована ранее для розжига, а потому даже названия этого во всех смыслах желтого чтива откуда-то из конца девяностых я не назову.

– Максим Иваныч, поджигай! Дай света, – сказал Саня. Он частенько обращался к Максу по отчеству – не фамильярно, а тепло и уважительно, словно в старом советском кино. Поэтому я в своем рассказе тоже иногда буду называть Максима именно так – по имени-отчеству. Хотя все мы были сверстниками и, разумеется, на «ты», полное обращение «Максим Иваныч» уже вошло в наш компанейский лексикон.

– Погоди, Саня, – отозвался Макс, – я тут одну заметочку оставлю, – и он аккуратно вырвал из журнала один лист, который отложил в сторонку.

– Что там? – поинтересовался Леха. – Очередная сенсация про то, как оборотень, убивавший бирюлевских проституток, оказался сводным братом губернатора?

– Ну почти, – улыбнулся Максим Иванович, – тут про могилу Тамерлана. Пишут, что над ней неоднократно было зафиксировано какое-то свечение, а приборы до сих пор показывают повышение электромагнитного фона.

– Да, я когда-то читал про то, что гроб Тамерлана нельзя было вскрывать, и что с ним якобы связано проклятье, – сказал Саня, – вроде бы из-за того, что гробницу вскрыли, и началась война.

– Раскопки могилы Темура начали утром 21 июня 1941 года, – прочитал Максим, – это документальный факт. Участники экспедиции отмечают, что с утра у всех было угнетенное и подавленное настроение. Сначала погас свет по неизвестным причинам, затем остановилась лебедка. Оператор Малик Каюмов вышел на перерыв в чайхану, где встретил троих стариков, которые указали на место в старинной книге, где упоминалось, что нельзя раскапывать могилу Темура, так как начнется война: «Кто вскроет могилу Тамерлана – выпустит на волю духа войны. И будет бойня такая кровавая и страшная, какой мир не видал во веки вечные...»

– Правильно. Когда Тимур отдыхает, его лучше не будить, понятно вам, сынки? – с назиданием сказал Тимур и показательно улегся под дуб.

– Так он Тéмур, а ты – Тимур! – заметил Леха.

– К черту мелочи… – ответил Тимур.

После зловещей паузы, которой поверил бы и Станиславский, Максим продолжил:

– Свет включился так же, как погас, сам по себе, и работы возобновили. Могильная плита была очень тяжелая, но под ней было еще две. У скелета, извлеченного из могилы, была повреждена коленная чашечка, и это стало подтверждением, что в могиле похоронен Великий Хромец. Члены экспедиции вернулись в гостиницу, включили приемник и услышали на английском канале новость о том, что немцы вторглись в СССР. Фактом также является и то, что практически сразу после захоронения (с соблюдением канонических обрядов) останков Тимуридов, Советская Армия одержала победу под Сталинградом. Это, в свою очередь, стало переломом в ходе всей войны.

Когда Максим дочитал до этих слов, тлевший в углях журнал, из которого были вырваны страницы про Тамерлана, резко вспыхнул и озарил наши лица ярким огнем. Я подсел к пламени поближе, протянул руки, как будто хотел согреться, хотя совсем не замерз. Последняя летняя ночь была хоть и свежей, но еще не столь холодной. А Максим Иванович бросил в огонь несколько веток, после чего костер возродился и теперь ярко освещал опушку меж деревьев, и нас, сидящих кружком. Ни я один, а все мы практически одновременно подались к огню. Никто не поднял пятых точек и не подсел ближе, просто взоры, наклон корпуса, вытянутые руки – все указывало на то, что костер стал точкой притяжения для всех пятерых.

Мне думалось, что неслучайно человек, приручив огонь, в последующие века переманил его вслед за собой в свое жилище и поселил в печах и каминах, подкармливая дровами и заговорами. А когда огонь физически стало невозможно, да и не нужно держать в многоэтажных коробках, быстро придумал ему замену в виде телевизора. Огоньки в овальных кинескопах стали из черно-белых цветными, а позже они возгорались в матрицах из плазмы или в жидких кристаллах. По меркам ранних эпох огонь был не только стихией, но целой магической ретортой, способной показывать и рассказывать человеку истории из всех уголков земли, проповедовать новые идеи и смыслы. А в наши дни уже не камины, а экраны собирали по вечерам семьи, заставляя их заворожено вглядываться в мелькание огоньков, пытаясь в этих свечениях прозреть прошлое и будущее.

Саня, словно услышав мои мысли, спросил:

– Почему человека всегда так тянет к огню? И почему люди так любят смотреть на огонь, могут часами вот так глядеть, как под гипнозом?

Говоря это, Санек сам смотрел на костер не отрываясь.

– Я вот заметил, что все светловолосые, – продолжил он, – особенно рыжие, вообще от огня не отходят.

– Кто? – переспросил Максим, не расслышав. – Рыжие люди?

– Да, рыжие. Когда мы собираемся, не отходят от костра, постоянно подбрасывают ветки, что-то поправляют. Даже когда огонь не нужен. Их будто тянет к нему магнитом. Черт его знает, наверное, это уже сформировалось за тысячи лет в нас. А рыжие – они же потомки викингов. А там всегда очень холодно, очень суровые условия. На севере, если нет огня, это – смерть.

Нужно пояснить, что Санек имел в виду не только всех рыжих вообще, но и говорил о конкретных своих друзьях, двух братьях с яркими рыжими волосами и веснушками, что частенько гостили на даче. Кроме как по имени, он часто называл их рыжими за глаза (да и в глаза тоже).

Трудно сказать наверняка, насколько с его рассуждениями согласились бы генетики или антропологи, но в этом была своя правда, и основывалась она не только на наблюдениях Санька.

– Огонь помогал выжить, – ответил я, – защищал от хищников.

– Да, ночью, как сейчас, огонь заменяет нам солнце. Это как частичка солнца на земле. Поэтому все языческие ритуалы поклонения солнцу были связаны с огнем. Прыжки через костер, и прочее.

– А древних персов вообще называли огнепоклонниками, – добавил Леха.

– Так что мясо, приготовленное на огне – это вкус древности, – заключил Саня и взял один из шампуров, – приступим.

Мы разлили по походным металлическим рюмкам горькую настойку на травах, о которой я еще скажу далее, достали бутыль с острым соусом, разложили свежие овощи и зелень, после чего принялись за трапезу. Куски нежного куриного филе мы не снимали с шампуров в тарелку, а сразу отправляли в рот, обхватив куском лаваша.

После еды можно было отдохнуть. Кто-то проваливался в сон, а кто-то медитировал и созерцал природу до самого восхода. Мы с Максимом обычно до рассвета так и не засыпали. Остальные, напротив – отваливались от костра и могли кипеть под шелестящими сводами ясеней и дубов до прихода солнца. Рядом с Саней послушно лежал Бумер. Он иногда приподнимал голову, смотрел в костер, а потом опять клал морду на лапы и мирно дремал.

Я же, как и Максим, в лесу испытывал прилив бодрости и крепко заснуть не смог бы даже при желании. Поэтому мы после трапезы какое-то время сидели у огня, подкидывали свежих дров в костер, спорили о политике, после чего отправлялись на поляну.

Близился рассвет.

14

С Максимом Ивановичем судьба свела нас в одной группе на первом курсе юридического факультета. С тех пор мы сошлись во многих общих интересах: от политики и экономики до музыки и кино. К тому же, сразу после окончания учебы мы оказались с ним в одной конторе на государевой службе. После недолгого периода обретения нами первичного стажа я закончил аспирантуру и остался преподавать в университете, а Максим через несколько месяцев перешел на работу в правительство нашего края.

Он сидел в самом центре города, с парковкой за шлагбаумом и окнами, выходящими на центральную площадь и филейную часть Ильича. Что и говорить, все мы знали Ильича в лицо, с кепкой в руке, прижатой к груди… Ежедневно, прогуливаясь по площади, горожане видели его в фас или профиль. Но только для чиновников правительства – обитателей бывшего Дома Крайсовета – открывался особый, эксклюзивный вид на обратную сторону личности Вождя Мировой Революции (можно сказать, темную сторону Луны). Несомненно, что тот, кому открывалась столь сокровенная перспектива, мог уверенно сказать про себя: «Государство – это Я!».

Впрочем, Максим Иванович, оказавшись внутри аппаратной работы, денно и нощно обеспечивающей всеобщее благоденствие, не рассматривал ее как какую-то привилегию. Напротив, он отзывался о своей работе как о рутине, ничего общего не имеющей с романтизируемыми в массовом сознании представлениями о политических процессах и властных интригах. Давно подмечено, что в представлениях населения нашего могущество верховной власти сильно преувеличено. В то время народ управляется скорее промыслом Высших сил, хотя верит, безусловно, во всесильность верхних этажей правительственных зданий. Подковерные интриги, при этом, в основном касаются лишь борьбы за должности, кабинеты и служебные авто, а также возможности контролировать бюджетные потоки, которые данные должности и кабинеты дают. Максим Иванович, зная его воспитание и характер, был чужд лизоблюдства и, напротив, исполнен честолюбия, чтобы за эти самые верхние этажи бороться иначе, чем добросовестною службой. А тогда, в молодости, начинать ему свою карьеру в правительстве приходилось с самых нижних этажей.

15

В предрассветный час мы с Максимом, свесив ноги с выступавшей известняковой плиты, сидели на краю верхней части поляны, откуда начинался долгий пологий спуск. Возвращаясь к альбому «Наутилуса», который сегодня сопровождал меня на пути через лес, мы сидели на склоне холма, у которого действительно не было вершины. Но в этот раз я слушал не музыку, а лишь степной ветер. Когда небо на востоке должно было светлеть, он разгонялся над поляной, волновал травы и цветы и сильнее обычного, даже теплой летней ночью, шелестел в кронах деревьев.

Луна уже норовила нырнуть за горизонт. Звезды проступали над нами все отчетливее, их становилось больше, и небо над головой сразу казалось глубже на несколько сотен тысяч световых лет.

В такие минуты, когда я глядел вдаль, в ночную степь, слушал шепот трав, думать и говорить можно было или о чем-то важном, или же ни о чем. А потому как давно доказано, что молчать о чем-то важном гораздо продуктивнее, нежели о нем говорить, мы с Максимом Ивановичем могли подолгу молчать. При том каждый молчал о своем.

Минута за минутой, и ночные контрасты незаметно распадались в сумеречной дымке. Фиолетовое тонуло в сером и розовом. С рассветом в лесу замолкли совы. Зато в траве по всей поляне, со всех сторон, все громче щебетали на разные лады луговые птицы. Свистели, щелкали, а иные – почти по-лягушачьи квакали.

Слоеный пирог горизонта светлел, и виднелись теперь отчетливо очертания плоской Стриж-горы. Все ее плато было обрамлено таким же диким и заповедным лесом, в центре которого колосилась похожая на нашу поляна, только в несколько раз больше. Там тоже росли заповедные цветы и травы, занесенные в Красную книгу. Несколько веков в этих краях их собирали знахари и врачи, готовили из трав настойки, рецепты которых потом легли в основу легендарного «Стрижика». Эта сорокоградусная настойка даже здесь, на Кавказе – в краях вин и коньяков, считалась эликсиром, соединяющим эгалитарную форму и элитарное содержание. Именно «Стрижик» мы пили сегодня, и вообще считали его вкусовой букет лучшим аперитивом для употребления в Сарматском лесу.

В советские годы один из генеральных секретарей, выходец из этих мест, построил себе на Стриж-горе резиденцию-пансионат прямо в центре заповедного Черного леса (так он назывался). К той резиденции вел извилистый серпантин, упиравшийся в шлагбаум посреди чащи. Кто знает, может, это было и к лучшему для нетронутой природы и заповедной поляны. Глядя на ее пологие спуски, я подумал, что неплохо было бы как-нибудь сходить в поход на Стриж-гору.

Как-нибудь…

А может, не как-нибудь, а прямо сейчас? Это «как-нибудь» может значить в нашей жизни то же самое, что и «никогда».

Тогда на поляне, оказавшемуся, без сомнения, в центральной точке мироздания, мне казалось после уже пройденного, съеденного и выпитого, посилен любой маршрут, а любое приложение силы будет успешным, ведь Космос был со мной заодно. Со своей Земли я смотрел на Него, Он – на меня, и земное расстояние, равно как и время, казались не столь значительными и даже смешными. К тому же, Космос был заодно с вечностью.

А как там, интересно, в вечности? Там ведь все так же, как всегда и везде, только вот незадача – там нет ни «всегда», ни «везде». Откуда, спрашивается, в вечности может найтись место для пространства и времени? Как бы то ни было, поляна под звездным небом была для меня ближе к вечности, чем любое другое место. Да и много еще чего мне могло показаться в такие минуты миросозерцания. Я становился мистиком, причем в самом что ни на есть буквальном, древнегреческом смысле этого слова. Ведь все мистическое – это лишь то, что мы способны узреть с закрытыми глазами. Увидеть не видя.

Чтобы прикоснуться к чему-то запредельному, для начала надо приблизиться к пределу. А пределом этого мира для меня, как и для моих друзей, оказывался обрыв нашей поляны – в самом сердце древнего Сарматского городища. И, как мы выяснили в самом скором времени, в этом месте действительно пролегла одна из границ нашего обыденного мира.

16

Из вязкой дремы философских размышлений меня выдернул шелест травы и быстрых шагов, которые были все ближе и ближе. Я обернулся и заметил чуткие уши, что торчали над луговой зеленью. Оказалось, что к нам прибежал Бумер. Он что-то вынюхивал, а затем присел между мной и Максимом, сложив лапы и положив на них морду. Следом из леса вышел его хозяин – Александр Сергеевич. Санек, судя по заспанному виду, только встал и решил взглянуть на последний рассвет этого лета.

– Часто, когда я сижу на этом склоне, – сказал Саня, – представляю себе, что это мог бы быть берег моря. Почему-то у меня не проходит ощущение, что как-то раз я приду сюда, а тут будет песок, или галька, а дальше – бескрайняя вода. И что волны будут накатывать прямо к спуску с поляны, одна за одной.

– Да, было бы неплохо, если б тут был пляж, – сказал Максим Иванович, – только тогда здесь будет полно марамоев, и мы тут уже так спокойно не полежим.

Я улыбнулся про себя словам Макса. Умел он лаконично обозначить острую социальную проблематику даже в теоретическом контексте.

– Нет, Максим Иваныч, никаких марамоев мы к морю не допустим. Это был бы наш, частный пляж. Кооперативный. Со своим блэк-джеком…

– Тогда можно, – успокоился Максим.

– А ведь здесь и впрямь когда-то было море, – сказал я, поднимаясь с земли и усаживаясь поудобнее на большой желтый валун из ракушечника, – Сарматское море. Все эти камни, на которых мы сидим – из ракушек, вы же не забыли? Под плодородным слоем земли – тоже песок и спрессованные ракушки. Выходит, мы и так сидим на пляже. А может, и на дне морском.

– Да, хорошо здесь было тогда. Всех этих домов еще не было, – добавил Максим, указав большим пальцем куда-то за спину. Там, за лесополосой, действительно подбиралась к лесу многоэтажная городская застройка: за последние годы скорость ее движения только возросла. В подтверждение его слов откуда-то с недалеких дач залаяла вдруг проснувшаяся собака.

– Кто-то из древних говорил: когда поднимается вода, рыбы едят муравьев, но когда вода уходит – муравьи едят рыб, – сказал я, – это значит, что никто не должен полагаться на свое сегодняшнее превосходство. Если раньше тут плавали рыбы, то потом их доели муравьи… а теперь люди построили на их муравейниках дома.

– Люди построили на муравейниках свои муравейники, – сказал Максим, – которые тоже когда-то сравняются с землей…

– А до людей? Получается, тут был остров? – спросил Санек.

– Археологи говорят, что весь город, как и Стриж-гора, и некоторые другие холмы – были островами. А потом Сарматское море, видимо, с движением континентов, ушло, испарилось. И от него остались три осколка: Черное и Каспийское море, а также наш Центральный пруд.

Мое упоминание пруда, того самого, вокруг которого мы регулярно нарезали круги, вызвало всеобщее одобрение и даже улыбки.

– Выходит, мы тут сидим на берегу обмелевшего моря. А край поляны – вместо набережной, – подытожил Санек, – а все, кто там ниже, в селе – ихтиандры.

– Это точно, – пробормотал Максим, но как-то неожиданно тихо и настороженно, – Саня, глянь-ка, от тебя справа на два часа, у леса. Что это там за ихтиандр всплыл?

17

По выражению лица Максима Ивановича, а также тону, которым он произнес последние слова, я понял, что кто-то находится помимо нас на поляне. Медленно, стараясь не выдать себя движением, мы с Саньком повернули головы и вгляделись в лес.

Внизу поляны, метрах в ста от нас, действительно кто-то стоял. Судя по фигуре, это был скорее мужчина. Он находился в тени деревьев, а поскольку рассвет еще не успел разогнать ночь, был виден только темный силуэт. Больше никаких особенностей и деталей. Даже лица его было не рассмотреть – лишь очертания фигуры в сумеречной чаще.

Нельзя сказать, что мы втроем были на виду, так как лежали в высокой траве на походных ковриках. Даже Саня не стоял в полный рост, а прилег к нам, когда подошел. Бумер тоже был спокоен. Но не было понятно, как долго незнакомец здесь находился? Может, он стоял там давно и даже мог слышать долетавшие обрывки нашего разговора... Если он был здесь уже более пяти минут, то наверняка видел Санька, когда тот выходил из леса.

Я протянул руку к поясу, чтобы для успокоения нащупать в чехле рукоять своего мачете. Но вместо рукояти я ощутил лишь пустоту – стало быть мачете остался воткнутым в какой-то пень у костра.

– Кто это может быть? – спросил я Санька шепотом.

– Не знаю.

– И чего он там стоит? Давно, интересно, он за нами наблюдает?

– Когда я подходил, его там не было. Может, был за деревом? Иначе я бы его срисовал, – сказал Санек.

– Не егерь? Костер-то он увидел наверняка.

– Тут нет сейчас егерей. Не должно быть.

Помолчали.

Я опять медленно повернул голову, чтобы разглядеть черный силуэт. А когда всмотрелся, то понял, что вижу лишь кряжистый ствол дерева, выросшего особняком от других.

Посмотрел на Макса: тот в ответ на меня. Он тоже был удивлен.

– Где он?

– Не вижу. Исчез.

– Саня? Видишь?

– Нет, Максим Иваныч. Ушел.

Я начал всматриваться правее, левее. Никого на поляне уже не было.

– Ты видел, как он уходил?

– Нет.

– И я нет. Как растворился…

Саня, почти не вставая, как-то по-пластунски, отполз от края поляны.

– Сбегаю, разбужу пацанов. Мало ли…

Не поднимаясь в полный рост, все так же вприсядку, будто в бою под огнем, он быстро стал удаляться в сторону нашего привала. Там все еще тлел костерок, а Леха с Тимуром мирно спали.

– Ну и что это было? – спросил я.

– Понял, что мы его увидели, и куда-то сквозанул, – сказал Макс.

– Как-то он бесшумно… был – и нет.

– Да… – Максим повернулся к Бумеру, который даже ухом не повел. А сейчас предпочел остаться с нами и не побежал за хозяином. – А ты, малой, чего же не учуял чужого? На кой ты нам тут тогда нужен, если ты нос не держишь по ветру?

В ответ Бумер одарил Максима Ивановича таким преданным и даже обиженным взглядом, что стало очевидно: чуйка его с ним и совесть его, по собственному убеждению, совершенно чиста.

Выходило, что наш незваный ихтиандр как всплыл, так и ушел на дно.

Бесследно.

18

Когда рассвело, лес вокруг было не узнать. Теперь он был зеленым, ярким, а небо в просветах стало совсем голубым. Несколько минут мы молча сидели у тлеющего кострища. Новых веток не подбрасывали, ведь пришла пора собирать вещи и возвращаться на дачу.

– В такое время суток мы здесь никогда не встречали людей, – нарушил я затянувшуюся тишину, – мне казалось, что кроме нас никто сюда ночью не забредет.

– Раньше, несколько лет назад, я как-то ночью тут встречал язычников. Человек пять. Молодые парни, примерно, как мы. Они на капище приходили, – Санек показал рукой в сторону спуска, – мы с ними тогда поздоровались и дальше пошли. Но в последние годы я их тут не видел. Капище совсем забросили.

Языческим капищем мы называли одну рощицу близ цитадели. Когда-то неоязычники там выложили камнями круг, а в центре установили резной столб, изображавший некое божество из славянского фольклора – Перуна или Сварога. В позднесоветские годы, а затем и в девяностые, славянское неоязычество активно распространялось и пропагандировалось. Тогда многие неокрепшие умы в поисках оригинальных сакральных практик вдруг называли себя волхвами и обращались в родноверие. В поисках священных рощ и магических дубрав, в окружении леших и русалок, искатели якобы утраченной идентичности из местных, подобно нам, облюбовали Сарматский лес, но, видимо, в какой-то момент переросли это увлечение и больше тут не появлялись. А может, сегодня кто-то из них и впрямь решил прийти на капище?

Назад, на дачу, мы пошли другим путем. Решили сменить маршрут как раз для того, чтобы зайти на место языческих сборищ и посмотреть – нет ли там свежих следов.

– Будь это язычники, они бы разожгли костер, – сказал Саня, – а огонь мы с поляны не смогли б не увидеть. Ночью было бы зарево.

– Может, они где-то дальше сидели, в овраге, а не на опушке? – предположил я.

– Сейчас посмотрим.

Мы шагали по поляне, теперь уже под утренним солнцем, которое в семь утра ощутимо припекало. Природа вокруг преобразилась после ухода ночи не только внешне, даже запахи трав и цветов резко изменились. Ночью они были сырыми и утонченными, а теперь, на солнце, стали гораздо более насыщенными, терпкими и глубокими. Проснувшиеся цветы раскрывались новому дню и выпускали в воздух какую-то сладкую пыльцу. Тут и там кружили трутни и шмели, мошки и бабочки, все они ожили на солнце и искали свой нектар. Из глубины трав все громче трещали цикады. Трескотня, жужжание, гудение, стрекотание – все сливалось в единый деловитый гул, какого еще пару часов назад тут не было. Поляна буквально дышала, гудела, пела, цокотала, как множество разноходных хронометров в часовой лавке.

Утопая по пояс в травах, с мокрыми от росы берцами, мы спускались в самый низ поляны, пока не зашли под своды высоких дубов. Отсюда до капища оставалось метров пятьсот. Саня шел первым. Бумер при нем. Мы – по следам. В этот раз шли молча, прислушивались. Не спешили и сами старались шагать потише. Но никого пока не встретили.

У капища Саня скинул лямки рюкзака и поставил его на землю. Размяв плечи, обошел круг из камней. Сам деревянный столб с вырезанным на нем бородатым ликом божества был с одного бока подпален. Кто-то его пытался поджечь, но дело почему-то не закончил. Впрочем, эта черная угольная полоса вдоль бревна была тут уже не один год.

– Ну, если тут кто-то и был, то мимоходом, – резюмировал Санек, – трава даже не примята. Костер не разводили тут уже давно, – он указал на некогда выжженное черно-серое пятно в центре круга.

– Значит, это был не язычник, – сказал Тимур, – может тут и помимо нас какие-то полуночники завелись?

– На кой они нам упали? – сказал Максим Иванович. – Нечего тут ходить по поляне. Пусть по парку гуляют!

19

От деревянного идола мы прошли к роднику, расположенному в сотне метров. Несколько камней обрамляли трубку, из которой, как из крана, непрерывно струилась чистая вода. Ниже уровня поляны таких родников было немало – все они питались дождевыми водами, которые просачивались в землю, проходили как через фильтр сквозь пески и пористые пласты ракушечника, и в итоге кристально очищались, попутно обогащаясь солью земли. Но этот родник кто-то приспособил для удобного сбора воды – установил кусок трубы и выложил из камней подобие бювета. Мы выстроились в очередь к источнику ледяной родниковой воды. Когда я умыл лицо, всю усталость бессонной ночи как рукой сняло.

У родника мы пробыли не дольше пяти минут, возвращая бодрость и слушая птиц, что щебетали без умолку в высоких кронах над нашими головами. Но в этот момент мы почувствовали, что вновь оказались не одни в лесу…

На сей раз и Бумер не подвел. Молодой пес резко развернулся куда-то в сторону леса. Не стал лаять, а тихо, утробно зарычал. Следом за подопечным обернулся Санек. Заметив его движение, мы с Тимуром, стоявшие к ним ближе всех, также посмотрели в направлении его взгляда. Где-то чуть ниже капища, где холм заканчивался и опадал к речке…

…на краю обрыва, между деревьями кто-то стоял. И опять я почему-то не смог различить никаких примет – ни черт лица, ни одежды.

Только силуэт.

Похожий на того, что мы видели на рассвете внизу поляны.

Саня плавно, почти незаметно потянулся к ошейнику Бумера. Он чувствовал, что тот напружинился и готов броситься на незнакомца. Но овчарку было не удержать. Бумер рванул вперед...

– Бумер, ко мне!

Впустую.

– Ко мне! – еще раз крикнул Саня. Но уже напрасно.

Пес за несколько секунд преодолел разделявшее их расстояние. Только вот странного человека там уже через несколько секунд не оказалось. Он как будто сделал шаг в сторону, за дерево… и пропал из виду.

– Бумер! Мать твою! Стоять! – кричал Саня. – Ко мне!

Но Бумер, казалось, не слышал хозяина. Более того, его как будто и не смутило исчезновение незнакомца, к которому он кинулся. Пес по прямой траектории удалялся от нас и спустя считанные мгновения скрылся за земляным валом. Где был тот тип, никто из нас не видел и не знал. Возможно, спрыгнул куда-то в овраг – там был достаточно крутой земляной спуск – пришлось бы катиться вниз метров пять. Тем не менее, Бумер, если у него была такая цель, мог бы все равно легко его догнать. Молодая овчарка в самом расцвете сил даст фору любому, самому ловкому человеку.

Санек, спустя секунду, словно вышел из оцепенения и побежал следом. Домчал до края холма, осмотрелся по сторонам, глянул вниз. Под ногами открывался вид продольного оврага – русла речки. Он опять крикнул:

– Бумер! Ко мне! Ко мне!

Но Бумера уже и след простыл. Не было слышно никаких, даже отдаленных звуков. И второй раз появившегося нам, подобно наваждению, странного человека тоже нигде не было. Не мог же он раствориться!

Позднее, когда я пытался восстановить в памяти те мгновения, я сам не мог вспомнить точно – куда он делся и как скрылся из виду? Просто пропал? Или, сделав шаг в сторону, спрятался за деревом? Но куда исчез потом? Чем больше я пытался вспоминать, тем сильнее я сомневался в том, что видел. Да и видел ли? Или мое воображение заполняло пробел различными вариантами, ни один из которых не был настоящим. А на самом деле, возможно, я лишь на долю секунды отвел взгляд, моргнул, и в этот самый момент силуэт просто исчез.

Я знал, что это невозможно с точки зрения банальной физики, но в глубине души понимал, что так оно и было. Скажу наперед, это была только одна из первых, но далеко не последняя странность во всей этой истории. Многое из того, что происходило после, существенно перевесило эти первые, еще тонкие трещинки в бетонной и, как казалось, незыблемой стене привычной для нас реальности.

Максим Иванович и Леха с бензопилой наперевес догнали нас спустя несколько секунд. Мы с недоумением смотрели вниз на речку, прислушивались. Но все тщетно.

– Надо идти. Я пойду прямо над рекой, параллельно оврагу, – сказал Санек, – этого мелкого поганца надо найти.

– Пойдемте всей толпой, – сказал Тимур, – только рассредоточимся. Будем держаться на расстоянии друг от друга. Может быть, он где-то в стороне будет пробегать? Чтобы охватить большую площадь.

– Давайте, – в глазах Санька помимо тревоги за Бумера я увидел решительность и даже азарт. Теперь наша утренняя усталость окончательно испарилась.

– Что это за тип? Вы его видели? – спросил Максим.

– Да, всего несколько секунд. Потом исчез.

– Я тоже. Хотя был подальше вашего. Куда он исчез? Саня, ты видел?

– Нет, Максим Иваныч. Да ладно, мы его разъясним, если всплывет снова…

– Это он же был? Тот, что и на поляне?

– Похоже…

– Ладно, пойдем, – сказал Тимур, – не будем терять время.

И мы пошли.

20

Мы шли вверх по течению реки примерно полчаса. Прислушиваясь к затихшему лесу, ловя каждый шорох, шаг за шагом мы приближались к дачам кооператива «Лесок».

Сарматский лес, как будто бы чувствуя наше напряжение, тоже притих. Все замерло: ветер совсем не колыхал кроны деревьев, птицы не пели и даже ручей в овраге, вдоль которого мы шли, казалось, остановился и не шумел как раньше. В отличие от звонкой поляны в глубине леса царила зловещая тишина.

Первым, откуда-то справа от меня, крикнул Леха.

– Бумер! Саня, он тут!

Санек напролом через кусты и молодую поросль свернул на Лехин голос. Я тоже пошел за ними следом. Прорвавшись ч