«Кокон. Обольстительное пламя. Книга 2» — читать онлайн бесплатно
- Автор: Эйдзи Нацубара
夏原エヰジ
Natsubara Eiji
Cocoon. 蠱惑の焔 2
Cocoon. Kowaku no Homura 2
Копирайт © 2020 Eiji Natsubara
Иллюстрации © Satsuki Niku
Иллюстрация на обложке © Matsuo Hiromi
© Е. Ю. Старостина, перевод на русский язык, 2026
© ООО «Издательство АСТ», 2026
* * *
Главные действующие лица
Работники «Куроба-я»
Рури
Главная героиня. Для всего мира она красавица-ойран[1], каких не видел свет, однако втайне она руководит демоноборческим отрядом.
Цукаса
Работница в том же заведении, что и Рури. Третья по популярности в «Куроба-я».
О-Кику
Хозяйка заведения. По неизвестным каналам добывает заказы на изгнание демонов.
Эйдзиро
Младший из двух братьев-близнецов. Обладает куда более добрым нравом, чем старший. Вместе с Тоёдзиро создает защитные барьеры.
Тоёдзиро
Старший из двух братьев-близнецов, слуг в ученичестве. Вместе с Эйдзиро создает защитные барьеры.
Гондзо
Здоровяк, кормящий своими яствами все заведение. Раньше работал в рётэе[2]. Орудует ваджрой[3].
Дзёкити
Слуга пленительной наружности. Укладывает волосы Рури. Во время охоты на демонов орудует посохом-сякудзё.
Духи
Сиро
Нэкомата[4], то есть призрачный кот с раздвоенным хвостом. Мастер в искусстве превращений.
Тёсукэ
Содэбики-кодзо, обвязывающий огромную голову платком.
Цуюха
Опрятная красавица и горная ведьма. Молодится.
О-Рэн
Дух старинной статуэтки в форме приносящего благополучие тануки.
Гася
Призрачный скелет, который частенько получает тумаков от Рури.
Абурабо
Абура-сумаси, принявший вид горного монаха-ямабуси. Управляет огнем. Увлекается сакеварением.
Эн
С виду обыкновенная черепаховая кошка. Однако она понимает человеческую речь и на самом-то деле…
Иллюстрации выполнены Нику Сацуки
Префиксы и постфиксы
О- – это префикс, передающий вежливый оттенок, особенно часто добавляемый к женским именам, но иногда входящий также в состав других слов для выражения почтительного отношения к предмету.
Постфикс – дза обозначает театры.
Постфикс – дзи обозначает буддистские храмы.
Постфикс – рю обозначает названия стилей и направлений.
Постфиксы – ся и – дзя обозначают синтоистские святилища.
Постфикс – э значит «рисунок». Обозначение художественных стилей в живописи.
Постфикс – я – обозначение торгового дома, заведения; также – хозяев подобных мест, принадлежность к определенной династии профессионалов и др.
Пролог
– Слыхала? Говорят, в Про́клятом зале разбушевались неупокоенные души!
– Да-да-да. Ты же про бывшую ювелирную лавку в квартале Камакура-тё? С проклятыми хозяевами?
– Что там с ними сталось? Повесились? Да не просто всей семьей, а прямо со слугами!
– Еще говорили, будто и товар у них со сглазом.
– Ага. Шпильки правда дурные: людей губят. Оно и понятно, раз сам-то ювелир проклят.
– Я слышала, там до сих пор нечисть бродит…
– Это какая? Привидения?
– Хуже! Демоны.
– В Отяномидзу недавно демонов убили. В листовках писали!
– Что, опять работа черной пятерки? От них долго не было ни слуху ни духу, но с Нового года снова объявились.
– То-то и оно: их не пятерка изгнала.
– Чего? А кто тогда?
– Вот не знаю! Пишут, парочка какая-то.
– Поговаривают, они не люди. И лиц у них нет, только пустое белое пятно!
– Безликие…
– Они тоже как объявятся, так и исчезнут без следа – в этом они с пятеркой похожи. Только перед их уходом еще успевает мелькнуть девушка в прекрасном кимоно. Из-под земли вылазит!
– Ну это уж совсем странно. Чтобы девицы демонов изгоняли?
– Кто ж его знает? Потом она обратно под землю исчезает!
– Там, где поорудовали безликие, потом находят лужи черной крови. А пятерка за собой таких следов не оставляет!
– Видели новый спектакль «Цубаки-дза»? Народ в Кобики[5] так и повалил.
– Это не тот ли «Цубаки-дза», где четыре года тому назад разом скончался прошлый глава труппы Соэмон и его второй сын Сосукэ? Как же это они оправились после смерти сразу двух популярнейших актеров?
– Да, обоих так неожиданно не стало. У Сосукэ вообще жизнь еще только начиналась, такой талант пропал!
– А ты не забывай, какой красавец наследник, Сонодзё. Стоит ему в спектакле заявиться – все: места разлетаются! С ним театр точно преображается, зрители только с раскрытыми ртами и сидят, как дурачье.
– Девочек из Ёсивары и тех затмевает. И у него каждая роль не похожа на предыдущую! Настоящий дух сцены.
– Кто, по-твоему, красивее? Сонодзё из «Цубаки-дза» или Рури-ойран из «Куроба-я»?
– Лучший оннагата[6] или лучшая ойран? Да уж, так и не скажешь…
– Рури-ойран в конце прошлого года совсем не появлялась. Заболела? Кто-нибудь знает?
– А она вообще никогда крепким здоровьем не отличалась. Наверное, простыла и отошла от дел, чтобы укрепить силы. Теперь-то вернулась как ни в чем не бывало. Зато другая девица из того же «Куроба-я», Цукаса, померла…
– Жалко, прекрасная работница была. Не ойран, конечно, но ее все равно любили. Говорят, кто-то из гостей так оплакивал ее смерть, что в конце концов зарекся не появляться больше в Ёсиваре.
– Оттуда, кстати, вроде недавно еще какая-то ойран сбежала, весь район на уши поставила.
– Ага, и не простая, а одна из Четырех благороднейших. Слуги с ног сбились, разыскивая ее!
Глава 1
Прохладным весенним ветерком принесло аромат юных саженцев. Едва забрезжил рассвет, проснулись птицы, возвещающие начало нового дня. Вдыхая свежий воздух кладбища при маленьком старинном храме Дзикёдзи, что в Имадо, стояла одинокая женская фигура. Укутанная в лиловый платок окосо-дзукин, она краем уха слушала болтовню прохожих, но все ее внимание сосредоточилось на могиле. У надгробия, подписанного: «Сэйдзи-ин Цукаса-но синнё», красовались свежие цветы.
– Надо же, я-то гадаю: кто к нам пожаловал ни свет ни заря? А тут такая красавица. Знал бы, раньше бы принес свои старые кости! – обратились к прихожанке из-за спины, и женщина поспешно обернулась.
Изящное личико под платком почти светилось, подобно росе, в ясных глазах и на длинных ресницах сверкали рассветные лучи.
– Я думал, тебя по утрам не добудиться, Рури-ойран!
– Почтенный Антоку! – Блестящие губы девушки изогнулись в улыбке.
– И не боишься, что хозяйка выбранит за такую вылазку? Непутевая ойран!
Антоку рассмеялся, раскрыв старческий рот, которому заметно не хватало зубов. Старик, отличавшийся ростом даже более высоким, чем у Рури, служил в храме настоятелем.
– Захотелось – и выбралась. Меня больше поражает, что вокруг этой тихой и мирной обители водится столько шумных пичужек, гораздых до сплетен.
Девушка со вздохом покачала головой.
– Они все работают в окрестных лавках. У нас тут что ни утро – щебет и веселье.
Какое-то время монах и девушка молча смотрели на маленькое надгробье.
– Спасибо вам еще раз большое, что поддерживаете тут такую чистоту.
– Что ты, голубушка! Ты нашей обители жертвуешь побольше иных прихожан, это я тебя благодарить должен. Уверен, и госпожа Цукаса с удовольствием любуется свежими цветами, – улыбнулся Антоку, поглядывая на подношение.
Увы, от его ответа Рури только потупила взор:
– Теперь-то я для нее больше ничего сделать не в силах.
Зашелестела на ветру листва. Девушка поплотнее укуталась в лиловый окосо-дзукин.
– Почтенный Антоку, я слышала, в прошлом месяце «Марухата-я» закрылись.
– Да? Ну, Саитиро был у них единственным наследником. Как без него вести дела? Тебе, ойран, о них жалеть нечего.
Вместо ответа Рури молча смежила веки. Для всего света она была ойран, куртизанкой высочайшего класса, но за фасадом скрывалась глава тайной организации борцов с адскими исчадиями, «Кокуун».
Демоны обладали про́клятой силой, отнимающей жизни. В городе «Кокуун», боровшихся с этой напастью, почитали за героев. Помимо Рури, в отряде состояли четверо мужчин-помощников, и сама она владела зачарованным клинком Хираем, способным сразить демона. Девушка блистательно справлялась с обеими ролями – и воительницы «Кокууна», и куртизанки в Ёсиваре… прежде.
В прошлый хадзуки[7] на традиционном параде в белых кимоно сиромуку она вынужденно сразилась с бывшей подругой по веселому дому, Цукасой, обратившейся демоницей. В свое время та не пожалела сил, чтобы сблизиться с одинокой волчицей Рури, и битва совершенно истощила ойран. Три месяца она провела в забытьи, а проснувшись, узнала о тайне собственных необычайных способностей.
Оказалось, она перерождение царя драконов Сорю, обладателя мощи, которую человек не способен даже постичь. В сердце же ее запечатан еще один драконий царь – Хирай. Именно в его честь получил свое имя зачарованный клинок, которым орудовала истребительница зла.
В стародавние времена на свете жили три великих дракона – Кайэн, Сорю и Хирай. Из них последний обладал злыми силами и сеял разрушения. Драконы вступили в смертельный поединок, и Кайэн пал, а его душа переселилась в тельце кошки. Один муж прислушался к мудрым словам погибшего дракона, выступил плечом к плечу с Сорю и запечатал изможденного Хирая в клинок. Жизнь его соратника в бою тоже подошла к концу.
Спустя долгие годы в роду того воина появилась на свет девочка с душой Сорю. Ею как раз и была Рури. Несложно догадаться, что Хирая заключил в клинок ее далекий предок, и в селении, где он жил, поколениями стерегли печать… Увы, когда девочке исполнилось пять лет, по неведомой причине сущность Хирая раскололась на две части, одна из которых осталась в мече, вторая же угнездилась внутри Рури.
Узнав о своей истинной природе, девушка тем не менее так и не вспомнила, как в ней оказался Хирай. Не узнала и что сталось с ее родом. Терзаемая раскаянием в убийстве Цукасы, она чуть было не бросила навек демоноборчество. Без преданных товарищей из «Кокууна» Рури бы, верно, уж никогда не оправилась.
Антоку обратился к отвернувшейся девушке, спрятавшей лицо за платком:
– Ты все та же: капризная и упрямая, но ранимая и чувствительная. Поэтому-то к тебе люди и тянутся. Своим удивительным очарованием ты как две капли похожа на него… на Со.
Настоятель издавна дружил с приемным отцом Рури, Соэмоном.
– Сдается мне, вы так говорите не без ехидцы.
Она обиженно поджала губы. Тот в свой черед беззаботно рассмеялся.
Когда-то пятилетнюю девочку чуть ли не при смерти принесло водами реки Оокавы. Ее подобрал и принял в семью хозяин театра «Цубаки-дза», Соэмон. Рури уже тогда позабыла все, что с ней приключилось. Не по-детски угрюмую и печальную сиротку актер воспитал как собственную дочь. Поначалу девочка всех дичилась, но Соэмона ее мрачный нрав не отпугнул.
Он был человеком широкой души. Его ничуть не беспокоило, что Рури, возможно, никогда не вспомнит, откуда взялась, и он только смеялся, какие все это мелочи. Соэмон заставлял приемную дочь есть досыта и хорошенько намывал. Трещал без умолку о любимом саке и блюдах, о подругах сердца, торгующих любовью, и забивал голову юной воспитанницы всякой чепухой, даже когда она, казалось, и не слушала вовсе. И если поначалу малютка дрожала от страха за себя, оттого что она приемыш без роду и племени, то постепенно раскрыла сердечко перед великодушным Соэмоном и даже научилась огрызаться, когда он совсем забывал меру за болтовней.
– Ох и огорчаете вы меня, почтенный Антоку: чтобы я – и вылитая копия моего папаши, великовозрастного ребенка? Впрочем, спасибо ему за то, что приютил непонятную девчонку, да и как актера я его… – Рури замялась на мгновение, – не то чтобы совсем не уважала.
Очутившись на сцене, Соэмон невообразимо менялся и блистал – не зря говорили, что основанный им «Цубаки-дза» прославился на весь Эдо. Рури многое раздражало в приемном отце, но она искренне восхищалась игрой этого знаменитого татияку[8].
– Хо-хо, к чему смущаться своих чувств? Уж на что ты людей не жалуешь, к Соэмону-то явно питала привязанность!
Рури зыркнула на веселого старика.
– Зря вы так обо мне. Это не я людей не жалую, а они меня.
С самых первых дней детства девочка ясно видела нечисть и призраков. Увы, в столь же нежном возрасте юное сердце осознало, что такое зрение обычным людям не дано. У нее не появилось друзей, она никогда не играла на улице, только забивалась вглубь «Цубаки-дза». Тоску же ее разгоняли ежедневные репетиции Соэмона.
Каждое свободное мгновение приемный отец тратил на то, чтобы рассказать девочке о пьесах и чувствах героев. Этим дело не ограничивалось: он давал ей читать всевозможные книги, начиная с девятитомного конфуцианского канона, и вкладывал в ее голову основы актерского мастерства – верно, хотел поделиться любимым искусством. И Рури оказалась куда более способной ученицей, чем он смел чаять, а всякое знание впитывала, как губка.
Когда девочка взглянула на театральные подмостки с высоты прочитанного, увидела все действо под совершенно иным углом. Соэмон умел даже без слов, а лишь выражением лица и композицией на сцене выразить чувства своего персонажа. Казалось даже, будто вымысел стал явью. Рури очень увлеклась работой отчима.
– Выдающийся был актер, – мечтательно проговорил Антоку, вспоминая друга. Он тоже преданно почитал его искусство. – Такой оболтус, но удивительно точно чувствовал душу персонажа. Невероятный человек.
Рури еле заметно улыбнулась.
– Даже меня своей игрой завораживал, а про дам я и вовсе молчу! – с задором добавил он.
– Но так больше и не женился. Может, с женщиной стало бы куда лучше. Чудак, – пробурчала Рури, и Антоку внимательно на нее посмотрел.
– Не женился… Да, возможно, твоя жизнь сложилась бы совершенно иначе.
Девушка и без слов поняла, что он хочет сказать, и ответила старому священнику таким же пристальным взглядом. На лице Антоку отразилась забота.
Соэмон не женился, но у него был сын – тот самый прославившийся на весь Эдо оннагата Сонодзё. Парень всей душой ненавидел взявшуюся ниоткуда сестру. Задирал ее при любом удобном случае и получал за это от отца, однако с каждой взбучкой ненависть его только росла. Их отношения с Соэмоном разладились из-за Рури. Девочка же совершенно не представляла, чем так перед ним провинилась.
Сонодзё был старше сестры на пять лет и уже успел выйти на сцену. Перед зрителями он представал в виде даже более пленительной девушки, чем настоящие красавицы. Рури не переносила брата за бесконечные нападки, но с жадностью самого преданного поклонника пожирала глазами каждое его прекрасное движение.
Соэмона не стало, когда приемной дочери исполнилось пятнадцать. Безвременную гибель на него навлекла чрезмерная страсть к возлияниям. Подкараулив, когда сестра будет биться в припадке от безудержного горя, Сонодзё оглушил ее и погрузил в сундук.
В себя девушка пришла уже на кухне в «Куроба-я». Сонодзё воспользовался смертью отца, чтобы навсегда избавиться от проблемной сестрицы, и продал ее в Ёсивару.
– Я давно и думать забыла… – поджав губы, фыркнула Рури.
– Это я к тому, что, будь в доме женская рука, эта грубиянка, вся в отца, глядишь, исправилась бы.
– Чего? – Рури одарила старика гримасой демоницы хання[9], а тот только просиял. – Сами посудите: ну разве неотесанная, как ее отец, девушка способна стать ойран?
– Ах, что за скромница! Да ведь ты еще в «Цубаки-дза» умела не только норов показать, но и грациозную ойран изобразить!
– Опять ваши неуемные колкости…
Рури смерила его многозначительным взглядом, но старого монаха ничуть не напугала. Он с давних пор держал себя совсем не так, как пристало бы человеку его сана. Прежде настоятель постоянно наведывался в «Цубаки-дза», чтобы повидаться с Соэмоном. Эти двое отлично спелись, и девочке нередко приходилось прямо в зал подносить дорогому гостю саке. Лишь позже она узнала, что монахам, оказывается, пить не пристало.
Ойран доверила ему уход за могилой Цукасы потому, что не сомневалась в этом пройдохе, неуловимо напоминавшем покойного отчима. Оказавшись в Ёсиваре, она растеряла всех прежних знакомых, но только не Антоку, который долгое время утешал Рури. Он не пытался выяснить, что случилось между ней и Сонодзё и каково живется в квартале удовольствий, и за это девушка питала к нему благодарность.
– Вот что лучше мне расскажи: у вас там все вверх дном из-за побега Ханаоги-ойран, одной из Четырех благороднейших?
– А вы-то откуда знаете? – еще вкрадчивее поинтересовалась Рури, прекрасно зная, что священникам через главные ворота Ёсивары вход заказан.
Четырьмя благороднейшими издревле называли композицию из благородных растений: сливы, хризантемы, бамбука и орхидеи. В двух больших домах, «Оги-я» и «Тама-я», и в наиболее процветающих средних, «Тёдзи-я» и «Мацуба-я», с детства взлелеивали четырех ойран, которые в будущем несли на своих плечах всю славу Ёсивары. Их-то знатоки чувственных удовольствий и уподобили благородному сочетанию. Ханаоги из «Оги-я», Ханамурасаки из «Тама-я», Хинадзуру из «Тёдзи-я», Сэгава из «Мацуба-я» – четыре лучших цветка Ёсивары, и с ними пятая, Рури. Именно им выпала честь выступить парадом в сиромуку на минувший Хассаку[10].
– Я-то что? О побеге в листовках писали! – невозмутимо возразил Антоку. – С месяц тому назад!
Рури припомнила, что ей доводилось слышать от знакомых:
– Да. В покоях госпожи Ханаоги мертвым обнаружили ее гостя. В опочивальне царил страшный беспорядок, и все решили, что влюбленные задумали вместе уйти из жизни, но ойран не удалось покончить с собой, и она, растерявшись, бежала.
– Да только ее не просто след простыл: никто даже не понял, как ей удалось улизнуть. Преследователи уже с ног сбились!
Рури не стала поддевать старика, мол, он чересчур осведомлен. Пока жила в «Цубаки-дза», она успела не единожды застукать почтенного монаха отправляющимся в ночные похождения вместе с Соэмоном.
– Что ж, меня другие дома в свои дела не посвящают, и Ханаоги я почти не знала, так что больше вам ничем помочь не могу.
За время разговора по надгробию вскарабкалась божья коровка, и Рури молча изучала выпуклого жучка. Не поддаваясь порывам весеннего ветра, божья коровка добралась до самой верхушки камня. Там же она, казалось, о чем-то задумалась. Затем решилась, распахнула алые половинки панциря и улетела к солнцу.
Рури подняла голову и вдохнула полной грудью чистый воздух.
– Пожалуй, мне пора.
– Не торопись так. Заходи в храм, чаю налью. У меня твои любимые мандзю[11] припасены!
Видимо, Антоку все еще видел в Рури прежнюю малышку.
– Благодарю за внимание, не стоит. Боюсь, задержусь еще немного – и меня распорядительница хватится, – с безразличным лицом отозвалась девушка, забрала ведерко, принесенное на могилу, и откланялась.
– Очень жаль. Тогда хоть передавай привет Дзёкити!
– Почтенный Антоку, вы ведь приходились ему наставником? Уж поздороваться с бывшим учеником извольте сами.
Дзёкити был одним из напарников Рури в «Кокууне». Прежде он служил в храме Дзикёдзи, но четыре года назад покинул святую обитель. Отчего – никто не знал.
– Гм-м, пожалуй. Ради ойран и в Ёсивару заглянуть всегда приятно. Что ж, надо наведаться на склон Эмондзака[12], позаимствовать там широкополую амигасу![13] Хо-хо…
– Невоздержанный ты святоша! – закатив глаза, усмехнулась Рури. – Поверить не могу, что у нашего прилежного Дзё был такой наставник. Перенял бы он от тебя хоть толику характера, ему бы стало намного легче жить!
– Не говори так. Не каждый ученик выдержит испытание негодным учителем! – отчего-то грустно улыбнулся Антоку. Его лицо лучилось не по годам. – О, взгляни! Весной такое ласковое, такое теплое солнце! Это благословенный свет, пробуждающий новую жизнь. Глядишь, эдак и на моей лысой башке волосы проклюнутся. Вот тогда никто мне в воротах Ёсивары и слова не скажет!
– Как? Вы разве не бреете голову? – поразилась Рури, во все глаза глядя, как старик чешет блестящую макушку.
Все выше поднималось солнце, и двор обветшалого храма заливало живое сияние. Эдо наполнялся голосами просыпающихся горожан, запахами с кухонь – напоенный свежим утренним воздухом город пробуждался.
По опустевшему кладбищу пронесся порыв ветра. Он сорвал один из цветов с могилы Цукасы, и тот воспарил. Когда цветок упал, по нему один за другим протопталась целая вереница прохожих. Весь в грязи, раздавленный и опавший, никем не замеченный, он лежал на земле.
Глава 2
Ёсивара. Единственный в Эдо веселый район, официально признанный государством в годы правления десятого сёгуна, Токугавы Иэхару. Вокруг пяти кварталов, окруженных рвами охагуро-добу, куда ни глянь, простирались поля. Со вторых этажей вдали виднелась невысокая горка Мацутияма. Ёсивару построили в захолустье, дабы защитить нравы горожан. Однако мужчины стекались сюда со всего Эдо, несмотря ни на какие трудности. Торговцы из других городов, путники и даже самураи, прибывшие на службу ко двору сёгуна, – все, раздувая ноздри, стремились в этот цветник.
Пролетел приятный весенний ветерок, и кварталы окутал мягкий свет фонарей. Под темным небосводом бессонная Ёсивара преображалась.
Наряженные куртизанки хвастались друг перед другом обновками. Играли в догонялки камуро[14], а за ними носились распорядительницы. Вовсю торговались повара с лоточниками над свежепривезенными овощами. Повсюду гудели те же безмятежные разговоры, что и всегда.
– Ойран, дозвольте войти?
– Прошу!
В просторные, занимающие три зала покои Рури на втором этаже одного из лучших домов Ёсивары, «Куроба-я», ступил слуга. Ойран красилась перед туалетным столиком.
– Как ты быстро!
Девушка бросила белить кожу и обернулась к отодвинутой фусуме[15]. Меж накрашенных алых губ показались жемчужные зубки. При виде такой широкой улыбки Дзёкити опустил глаза.
– Да, мне только что сообщили, что вас уже причесали. Остальные тоже вот-вот подойдут, – сказал он, устроился чуть поодаль и отвернулся к окну.
Рури следила за красавцем-слугой через отражение в зеркале. Он сидел с прямой спиной и чинно сложенными на коленях руками, думая о чем-то и не шелохнувшись.
– Да-а, прекрасная сегодня погодка, правда? Пусть я весну недолюбливаю, но от весеннего ветра свежеет на сердце. А тебе как, Дзё?
– Обыкновенная погода…
Рури, распахнувшая объятия навстречу сквознячку, несколько растерялась.
– Как же, обыкновенная?.. А! Ты, верно, больше любишь лето?
– Нет, терпеть не могу, – отозвался слуга, даже не обернувшись в сторону собеседницы.
Обескураженная такими ответами, она полностью сосредоточилась на макияже. Поджала губы и скрыла под слоем белил шрам на груди. Однако вскоре не выдержала тишины и заговорила вновь:
– Ах да, совсем запамятовала: наведалась тут на днях в Дзикёдзи.
Казалось, брови Дзёкити еле заметно дрогнули, но взгляд продолжал блуждать за окном.
– Поминали Цукасу? Понимаю, вы прячете лицо, но одной ходить по улице опасно. В следующий раз обязательно предупредите.
Рури скривилась, будто жука проглотила, но Дзёкити этого не заметил и нерешительно поднялся на ноги.
– Что-то товарищи запаздывают. Посмотрю, где застряли, – молвил он и покинул покои.
Ойран обернулась к закрытой перегородке и обиженно надула губы.
– Какого демона мне приходится вести пустую болтовню о погоде?
Из-за спины раздалось протяжное «мяу».
– Негодный отрок Дзёкити так и не смеет взглянуть тебе в лицо? Что же за неприязнь питает он к тебе, коли не изволит поддержать вежливую беседу? – заговорила с хозяйкой комнаты черепаховая кошка Эн.
Питомица с улыбкой прошагала из внутренних покоев. Под личиной обычной кошки скрывался один из царей драконов, Кайэн. Он пал в свирепой схватке с собратом, но далекий предок Рури спас его жизнь, пусть и ценой утраты почти всех драконьих сил.
Насмешливый тон Эна только окончательно разъярил ойран.
– Издеваешься? Чем я его обидела, а? Он, конечно, никогда болтливостью не отличался, но не до такой же степени… Только я обрадовалась, что подростковый бунт Тоё вроде проходит, и вот тебе раз, теперь Дзё чудит! – Рури глубоко вздохнула.
С тех пор как она очнулась от долгого сна после боя с Цукасой, отношение Дзёкити переменилось так, что невольно заметишь: избегал девушки, во время беседы отделывался ничего не значащими фразами – даже говорить с ним было неохота. Когда дело доходило до работы, честно исполнял все обязанности, но холодно и отстраненно. Рури понятия не имела, что стряслось, оставалось только день за днем ломать голову над этой загадкой.
– Если что не нравится, так и сказал бы прямо. А то ничем не лучше местных девиц. Тоже мне, безмолвный интриган нашелся! – накричала Рури на кошку, не в силах унять раздражение.
– Не мне о том жалься. Лучше побеседуй с ним самим, без обиняков.
– Ага, умник, так ему прямо все и скажешь. Я ж понятия не имею, что у него там в голове творится. Мне страшно!
– Ойра-а-ан! – весело позвали из коридора, и Рури поспешила сменить гнев на милость. Влетев в комнату, Эйдзиро поздоровался: – Ой, и Эн уже не спит! Доброе утро! Чудесная погодка!
– Гм-гм. А вот из тебя, отрок, речи о погоде льются непринужденно, – съязвила кошка, бросив украдкой взгляд на хозяйку.
– Ойран, что такое, почему голову сжала? Болит? – с тревогой наклонился к девушке Эйдзиро.
– Да она с нечистью две ночи кряду пьянствовала, как будто ей саке нипочем, – сердито пробурчал его близнец Тоёдзиро.
– Ну что ты! Как по мне, когда ойран выпьет и лицо раскраснеется, она такая хорошенькая!
– Пфе! – фыркнул старший из братьев. – Еще б она при этом всякий пьяный вздор не несла и не валялась потом растрепанная, развалив руки-ноги. Или что, раз клиенты не видят, так можно про женственность позабыть? Надоело эту тушу потом на тройной футон взваливать.
– Цыц! Постеснялись бы меня в лицо так обсуждать. Знаешь что, Эн? Беру назад все свои слова. Этот паршивец так и не повзрослел.
– В-вы о чем это? – Тоёдзиро покраснел, как вареный осьминог.
– Что за шум с утра пораньше? – прогремел здоровяк размером чуть ли не с саму фусуму. – Когда вы уже усвоите, где слуги, а где ойран? Никогда не вырастите, если так и не поймете: вы ей не друзья-приятели так запросто щебетать!
Великан Гондзо покачал головой, и близнецы присмирели.
– А сам-то, – заворчал Тоёдзиро, но Гондзо тут же схватил неугомонного мальчишку здоровенной ручищей за шкирку.
– Вижу, все в сборе? Тогда приступим к делу, – заметила хозяйка «Куроба-я», О-Кику.
Из-за ее спины молча шагнул обратно в покои и Дзёкити, закрыв за собой фусуму. Рури смерила его неодобрительным взглядом.
– Хозяйка, куда нас отправляют с новым заказом?
Рури, Дзёкити, Гондзо и близнецы Тоёдзиро с Эйдзиро расселись в просторной гостиной, в которой помещалось двенадцать татами. Вся эта команда служила в «Куроба-я» и в то же время изгоняла демонов от имени «Кокууна».
– В Камакура-тё, в ювелирную лавку «Вакаса-до», где уже никто не живет, – сообщила О-Кику, замыкая кружок сидящих.
Именно ей заказчик передавал задания, которые она затем поручала истребителям зла. Об истинном положении дел знали только пятеро членов отряда, О-Кику, хозяин заведения Кобэй и распорядительница О-Сэи.
– Ах, в ювелирную лавку в Камакура-тё?.. – вздохнула Рури и прикрыла веки. Слух, который долетел до нее намедни, подтвердился.
– А не в Проклятый зал, случайно? – полюбопытствовал Эйдзиро, и его старший брат тоже нахмурился.
Близнецы пока только начинали путь истребителей зла, потому не привыкли спокойно слушать страшилки, которые ходили по городу.
– Да, лавку называют и так. Все началось где-то полгода назад.
Тогда в Камакура-тё из Киото перебралась семья ювелира, и он открыл лавку «Вакаса-до», где торговал красивыми шпильками и металлическими деталями для мебели. С ним под одной крышей жили жена, маленькая дочь и двое подмастерьев, не достигших еще десятилетнего возраста.
Слухи о лавке, в которой торговали украшениями по последней столичной моде, тут же разнеслись по округе. Эдоски, падкие до диковинок, бросились скупать товар.
– Но вскоре слава заведения омрачилась. Горожане стали толковать, будто хозяин проклят демонами, – продолжала О-Кику. – Слухи множились, и вот наконец все уверились, будто прокляты даже созданные им шпильки. А когда дочь одного самурая умерла, упав и пробив себе голову украшением, люди убедились окончательно.
– Но ведь бывают же несчастные случаи! – попытался напустить на себя храбрости Тоёдзиро.
– Тут уж ничего сказать не могу. Одно ясно: ее погубила шпилька. Хозяин «Вакаса-до» тем временем таял на глазах и в прошлом месяце закрыл дело. А два дня спустя и его, и семью, и подмастерьев обнаружили мертвыми: они повесились в доме на потолочной балке.
Близнецы шумно выдохнули.
– Вслед за ними принялись душить и других соседей. Уже четверых, включая позавчерашний случай. Есть основания полагать, что демон все еще там.
– Значит, Проклятый зал… – Рури еле сдержала зевок. – И якобы демон, загубивший семью, до сих пор рыскает по Камакура-тё в поисках новых жертв? Чем, интересно, хозяин лавки так его прогневил?
– Если верить слухам, мастер был молчалив, дело свое делал на совесть, покупателям никогда не грубил. Да и с женой жил душа в душу, – отозвался Гондзо.
Шпильки из «Вакаса-до» пользовались подспудной любовью даже у обитательниц Ёсивары, и в «Куроба-я» тоже находились почитательницы его работы. Куртизанки доверяли Гондзо любые тайны, поэтому о чудесном ювелире тот, конечно, слышал.
Рури сонно потерла глаза:
– Надо же… Впрочем, клиенту вообще лучше ни слова поперек не говорить. Значит, втайне отыгрывался на учениках? Мы навидались жертв демонов.
– Да нет же, все утверждают, будто оба супруга относились к мальчикам как к сыновьям, да и сами дети их любили как родных родителей.
– Чего? – воскликнула ойран, немало напугав близнецов.
– Ч-что такое, Рури?
– Не сходится что-то! Получается, они простые добрые люди? За что их тогда демону ненавидеть?
– Точно, – согласились братья.
– И вообще, где это видано, чтобы жертв полгода медленно, но верно сживали со свету?
Порой случалось и так, что от скверны люди сходили с ума. Да и убивал каждый демон по-своему: это зависело от истоков его ненависти и способов мести. Но так, чтобы по полгода?
– Может, тварь и хотела, чтобы они помучились подольше, однако ведь со следующими жертвами она уже так не церемонилась… Не нравится мне что-то этот заказ.
Рури сложила руки на груди, недовольная белыми пятнами. Хозяйка бросила на нее косой взгляд и обратилась к остальным:
– На сей раз нас просят поторопиться. В последнее время демоны все чаще пропадают.
– В каком это смысле «пропадают»? – удивился Эйдзиро.
– В прямом. Цепочки убийств, по всему похожие на дело рук демонов, внезапно обрываются. Но мы пока мало знаем, и точнее сказать сложно.
– В листовках писали о неких «безликих». Может, они тоже как-то замешаны? – наконец заговорил молчавший до сего момента Дзёкити, и Рури вскинула бровь.
С Нового года то и дело разносились новости об истребителях демонов, с «Кокууном» никак не связанных. Безликие боролись со скверной так же, как и отряд ойран. Свидетели говорили то о двух воинах, то еще о нескольких, и никто о таинственных фигурах ничего не знал, так что ходили разные толки: люди ли они?
«Кокуун» со своей задачей справлялся благодаря волшебному клинку Рури, Хираю, но он был один на весь мир. Как же тогда убивали демонов безликие?
Ойран и ее помощникам до сих пор доводилось только слышать о новых коллегах, однако они ни разу не сталкивались лично. Сама ойран сильно сомневалась, в самом ли деле таинственные демоноборцы вообще существуют.
– Мы не знаем, на что они способны, и не можем утверждать, связаны ли с исчезновением демонов. Тем не менее на всякий случай имейте их в виду.
Мужчины покорно кивнули, а Рури устало вздохнула и неопределенно пробурчала:
– А было ли кому исчезать? Вдруг людей вовсе и не демоны убивали? Горожане друг друга куда как более горазды вырезать.
– Ах да, Рури… – прервала цепочку ее мыслей О-Кику, устремив на ойран ничего не выражающий взгляд.
– Что такое?
– На Нивака в этом году будет выступать «Цубаки-дза» в полном составе.
Равнодушие Рури как ветром сдуло.
Нивака называли уличные выступления, которые устраивали в Ёсиваре в месяц хадзуки. Так же как в яёй любовались сакурой, а в фумидзуки проводили Тамагику-доро, Нивака относилась к трем крупнейшим торжествам района. Все началось с того, что хозяева чайных домиков затеяли выступление в подражание любимому кабуки, а затем балагуры и музыканты раздобыли театральные инструменты и прошлись по округе, отплясывая и разыгрывая спектакли.
Обычно два крупнейших злачных района находились в немом противостоянии, а малым театрам и актерам вовсе запрещалось открыто посещать Ёсивару, но на праздник Нивака выступления все же устраивались. В этот день зевакам выпадала удивительная возможность вблизи поглазеть на изящных и недосягаемых артистов, поэтому его ждали с замиранием сердца.
– На время приготовлений и репетиций в Ёсивару будут приходить актеры. Разумеется, и Сонодзё в их числе.
Мужчины и мальчики переглянулись, услышав имя того самого негодяя, что продал Рури в Ёсивару. Ойран намеренно избегала разговоров о своей жизни в «Цубаки-дза», и никто доподлинно не знал, с какими чувствами она вспоминает прошлое. Тем не менее несложно догадаться, сколь глубокую ненависть она питает к тому, кто от нее избавился.
– Зачем вы мне об этом сообщаете? Меня это не касается. Я терпеть не могу актеров, и театр ко мне больше никакого отношения не имеет, – процедила девушка. В ее глазах читался холод.
