«Сирота» — читать онлайн бесплатно

I. С начала

1 июля 1911 года. Где-то посреди Атлантики.

Откуда начать? Мистер Блэксмит всегда говорил: «Если ты запутался, вернись к началу». Только где же начало? Я исчеркал и скомкал уже с десяток страниц этого журнала и все еще не нашел его. Вернее даже не то, чтобы не нашел — не определил, что ли. В какой именно момент я должен вернуться, чтобы понять себя, свою жизнь, чего я хочу? Мне повезло значительно больше, чем многим. Так почему же я все еще не чувствую удовлетворения? Карандаш бессмысленно зажат в пальцах одной моей руки в той же манере, что и сигарета в другой, однако пользы от сигареты сейчас куда больше. Она по крайней мере не сбрасывает с себя пепел, не принеся мне мгновенного удовольствия. Мой случайный приятель на сегодняшний вечер в соседнем кресле оживленно рассказывает о своей семье. Пять минут назад он говорил о своих делах. А спустя еще полчаса и три порции виски я услышу о его любовницах. Я ухмыляюсь при этой мысли, и мне уже не терпится ее подтвердить. Беседы в таких компаниях всегда очень схожи своим содержанием. Вообще-то уже довольно поздно, и большая часть пассажиров, включая заядлых любителей карточных игр, сигар и бренди, разбрелась по своим каютам. Но мне и мистеру Мерри отчего-то не спится. И вот мы сидим с ним в мягких креслах курительной комнаты, затянутые дымом, и путешествуем по своей жизни. Разница только в том, что я делаю это молча, а мистер Мерри вслух. Может, и мне стоит поделиться с ним чем-то, чтобы лучше понять, где же начать? Будто услышав эту внутреннюю борьбу, мой приятель задает очень нужный вопрос.

— Все хочу спросить, что это у вас за книжечка? Вы так смотрите на нее, словно в ней спрятан клад.

Он забавно подмигивает мне, обнажив в улыбке зубы. Я кладу карандаш на стол. Даже не кладу, бросаю. Словно не карандаш это вовсе, а кусок угля. Бросаю и беру освободившейся рукой свой стакан с виски. Не пропадать же добру из-за моих душевных мук.

— Да вот, пытаюсь систематизировать кое-что.

— А, дела-дела, понимаю. Нигде от них не спрячешься, верно? Вот взять нас с вами! Забыть хотя бы на время плавания о насущном, позволить себе отдохнуть, покутить… Да нет же! То и дело возвращаемся к разговорам о бизнесе. Кстати, вы знаете, я ведь давно подумываю вложиться в вашу компанию. Если, конечно, мое предложение заинтересует вас и мистера Блэксмита.

— Что же заставляет вас так долго думать над своим решением, мистер Мерри? Что-нибудь смущает вас в нашей компании?

Я нарочито выделяю голосом слово нашей, тем не менее сохраняя легкость в своей позе и выражении лица. Не стоит с оскалом бросаться на всех. Опять же слова мистера Блэксмита.

— Нет, что вы, меня ничего не смущает. Вот просто я такой… с детства что ли? Вынашиваю идеи как курица. Нет, не как курица. Они несутся быстрее. Как женщина дитя, вот. Нет. Как слон!

Мистер Мерри уже забыл о бизнесе. Теперь он ударился в путешествия. Я слушаю про слонов. Вы знали, что слоны вынашивают детей почти два года? Вот и я не знал. А мистер Мерри знает. Он бывал в Индии. Меня вообще не интересуют слоны, но мистер Мерри так увлеченно рассказывает — не хочу его разочаровывать. Мне редко попадаются приятные собеседники, а в море мы уже четыре дня. И пусть до английских берегов осталось немного, а все же хороших бесед на этом корабле меньше, чем монет в кармане нищего. Нищего. И вот я уже остервенело тушу сигарету в пепельнице, что озадачивает моего приятеля. Он спешит узнать у меня, все ли в порядке. А я ссылаюсь на какую-то нелепую причину, вроде головной боли. Такая типичная дамская штучка, что даже самому становится тошно. Мистер Мерри добродушно предлагает мне, не стесняясь, покинуть его и пройтись по палубам. Мы жмем друг другу руки, обещая продолжить наш разговор завтра. Я сгребаю со стола свой журнал, бросаю в карман карандаш.

— Все-таки чудесный виски! — восклицает за моей спиной мистер Мерри.

— Еще бы, он ведь рожден в Ирландии, — кивнув ему, отвечаю я.

Ночной воздух с моря приносит приятную свежесть после дымной комнаты, и хотя бы мое тело получает некое освобождение. Я брожу, разглядывая деревянный настил под ногами, как будто доски могли изменить цвет или форму с тех пор, как я последний раз их видел, и представляю, как рабочие укладывали его. Поднимаю голову, осматриваюсь, стараясь вырвать у полумрака очертания предметов. Днем такими вещами заниматься было бы проще, но подобные мысли почему-то посещают меня именно ночью. Видимо, потому что куда меньше шансов, что кто-то вторгнется в мое размышление. Я представляю себя мальчишкой, издали наблюдающим, как в доках возводят очередной шедевр. Мечтающим сбежать с моряками, отправиться в дальнее плавание. И настолько погруженным в свои мечты, что рука отца на плече становится неожиданностью. За спиной вдали что-то разбилось, вернув меня в реальность. Я на английском судне, рожденном в ирландском доке и плывущем из американского порта. Вернись в начало — говорил мистер Блэксмит. Мистер Блэксмит, владелец сталелитейной компании в Пенсильвании, англичанин, потомок древнего рода из Йоркшира. А я его опора, надежда. Его правая рука. Его наследник.

Я возвращаюсь в курительную комнату, в которой уже нет мистера Мерри. В ней вообще никого нет. Я дожидаюсь свою порцию виски — ирландского, разумеется — кладу перед собой журнал, беру в пальцы карандаш и наблюдаю, как стрелки часов минуют полночь, начиная следующий день. Начни с начала.

«Сегодня 1 июля 1911 года, я на борту судна Олимпик, на пути в Англию из порта Нью-Йорка. Меня зовут Джозеф Филипс, я родился 20 февраля 1879 года в Белфасте, в семье плотника…»

II. Просьба

«Меня зовут Джозеф Филипс, я родился 20 февраля 1879 года в Белфасте, в семье плотника. И я горжусь этим. Горжусь своим отцом и своим происхождением, какими бы камнями в меня ни кидали. Мой отец был честным человеком, руками зарабатывавшим себе на жизнь, поднимавшим сына в одиночку. Ему было нечего стыдиться: что заработал, то и имел. Последним куском хлеба мог поделиться с нищим. Многие ли могут сказать о себе то же самое?»

Июль 1911 года. Англия.

Ну вот: провел в Англии чуть больше дня, а уже собрал с ее улиц всю грязь на себя. Теперь отмокаю в горячей ванне. Приятно, не то слово. Мистер Блэксмит потащил меня погулять. Пикадилли, Бонд-стрит, Мэйфейр. Одним словом, все те места, которые любит бомонд, и не люблю я. Подумалось даже, что так он хочет лишний раз убедить нас обоих, что мы сделали правильный выбор, решив навсегда проститься с этими краями. Правда, что-то этот последний его визит затянулся: почти год он сидит здесь и все заканчивает и заканчивает сделки. Не передумал ли мой старик? Не хотелось бы возвращаться в Питтсбург одному. Последние годы он все больше и больше оставляет дела на меня, а сам будто только советов спрашивает. Вроде и не он все построил тут, а я, и мне лучше знать. Конечно, для того я и был ему нужен с самого начала. Лепил из меня мужчину первых кругов как мог, денег вложил и сил. Благодарен я ему за это буду до конца своих дней, но не могу отделаться от ощущения, что нахожусь не на своем месте. Скорее всего Англия на меня так влияет. Не припомню таких мыслей до того, как узнал, что мне надо прибыть сюда. Когда я был здесь последний раз, в третьем году? Кажется, именно так, уже после Принстона. В Принстоне было отлично, без всех этих… Да и Дьявол с ними. И с ванной Дьявол, вода все равно уже остыла. Там уже, наверное, и мистер Блэксмит заждался.

Комнаты здесь были не хуже, чем в Нью-Йорке, конечно. Но даже теплый халат не защитил меня от сквозняка, когда я покинул ванную комнату, чтобы найти своего старика за пролистыванием рукописного журнала.

— Много уже написали, дядя Эл?

— Как же иначе? Каждый день что-то пишу, а потом перечитываю. Мало ли что важное забыл.

— Каждый день что-то важное случается? — мой старый добрый дядя Эл, ничего не упускает.

Когда я заметил его с журналом первый раз, был еще совсем мальцом. Спросил, что он пишет. «Как прошел день, какие принял решения, почему, что думал об этом, о людях и событиях». Когда я спросил, зачем ему это, он сказал: «Чтобы моя жизнь осталась в словах, вдруг кому интересно будет. Ну и самому не забыть, конечно». Я был удивлен, что мистер Блэксмит хочет помнить так много. Тогда же я спросил его, что делать с тем, что не хочешь помнить. «Напиши, а потом брось в огонь, и пусть он заберет это». Я очень многое бросил в огонь.

— Как узнать, что что-то — важное?

— Джо, мальчик мой, а если что-то не кажется важным на первый взгляд, а потом ты не сможешь это найти?

— По вашему виду я бы сказал, что вы как раз не можете найти то самое важное.

— Возможно. Что будешь пить? Может чаю? Только принесли.

— К ночи можно бы что-то покрепче, хотя чай это так по-английски.

— Уже нагостился?

Мистер Блэксмит тихо посмеивался, и я сам не смог удержаться.

— Дядя Эл, чай так чай. Но я ведь сюда не традиционные напитки дегустировать приехал? Вы же не позвали меня сюда, чтобы гулять по достопримечательностям и обсуждать размер и форму чайных листьев? Я надеялся, что еду за вами, чтобы отправиться обратно.

Мистер Блэксмит отложил свой журнал и стал вертеть головой, меняясь в лице каждую секунду.

— Помнишь, я просил тебя посетить женщину в начале года?

— Миссис Ротнес, помню. Вы прислали прямо инструкцию к использованию. Я вам подробно отчитался и скажу снова — впечатление у меня осталось-то еще.

— А нашего инвестора мистера Оквуда помнишь? Он приезжал к нам с дочерью на Север. Здесь в столице тоже бывал, когда я еще дом не продал.

— Это та дочь, которая вломилась в мою спальню, чтобы повесить на меня чужой плод?

— Нет, это была дочь мистера Рэскала. Джеймс Оквуд владел типографией здесь, в Лондоне. Рассорился с отцом из-за жены и всегда приезжал со своей девочкой.

— Теперь вспоминаю. Он ведь умер, а вы продолжили использовать его инвестиции?

— Он хотел обеспечить дочь приданным, но тяжело болел. Я согласился ему помочь. И теперь я распорядитель его последней воли. Ты помнишь девочку?

— Помню: такая смешная с золотыми волосами, большими глазами и пухлыми губами. У нее два передних зуба торчали как у зайчишки. Забавная девчушка, звала меня Джо-Джо.

Я заулыбался от таких воспоминаний. Дитя действительно было забавное, похожа на куклу. Я развлекал ее, пока мистер Блэксмит обсуждал дела с ее отцом. Сам тогда был еще сопляк. В том третьем году я ее последний раз и видел. Стало быть, уже пришло время отдать ей наследство, это же сколько лет прошло? И вот тут-то на меня упала гора. Мистер Блэксмит, похоже, понял по моему лицу, что до меня дошло, и покивал. Я должен был спросить, пусть и был уверен в ответе.

— Мария?

Январь 1911 года. Калифорния.

— Миссис Ротнес, я здесь по поручению мистера Блэксмита из Blacksmith&Co. Не будете ли вы так добры помочь мне с некоторой информацией?

Женщина, разодетая как павлин, мне сразу была неприятна.

— Что вам угодно? У меня нет никаких дел с компанией, как вы сказали?

— Blacksmith&Co. Вообще-то нам очень нужно найти вашу дочь, Марию. Она, кажется, учится во Франции?

— Да, а что с того? Какие дела у вас могут быть с моей дочерью?

— В школе мадам Ригёр в Париже?

— Да. Но какое вам дело, мистер…

— Филипс. Скажите, вашей дочери ведь исполняется 16 лет в этом году?

— Мистер Филипс, вы мне скажете или нет, к чему все эти вопросы? Что вам надо от моей дочери?

— В Blacksmith&Co есть средства, принадлежащие ей, как я понимаю, от вашего покойного мужа. Завещателем указано, что средства могут быть переданы в распоряжение только ей под контролем доверенного лица.

— Ну так решали бы вопрос со мной, зачем вам моя дочь?

Следовать строго по письму мистера Блэксмита и не отступать.

— Доверенным лицом указаны не вы, миссис Ротнес. Согласно нашим сведениям, вы получали финансы на обучение дочери от матери вашего покойного мужа и отсылали их на счета школы, все верно?

— Это тут причем? Ну да, все верно.

— Когда вы увидитесь с дочерью?

— Вероятно летом.

— Она должна к вам приехать?

— Нет, думаю, я поеду к ней.

— Во Францию?

— Ну да.

— В школу мадам Ригёр?

— Да, разумеется.

— Миссис Ротнес, вашей дочери нет в школе мадам Ригёр.

— Что? Что вы такое говорите, это ошибка какая-то? Откуда вам знать?

— От мадам Ригёр. Миссис Ротнес, вашей дочери нет в этой школе много лет. Они получили от вас оплату только за первый месяц. Вы перевели ее в какую-то другую школу? Перевезли в другой город? Вы можете ответить мне на вопрос: где ваша дочь?

И маски были сброшены.

— Нет.

Июль 1911 года. Англия.

— Джеймс Оквуд порвал отношения с отцом, чтобы жениться. Старший Оквуд считал его выбор недостойным их семьи, грозил отречься от сына. Джеймс был хорошим бизнесменом, владел своими накоплениями, которые и вложил в дело, чтобы иметь какую-никакую независимость от отца. На это им и пришлось жить после женитьбы. Его мать, тоже не большого ума, родила сына и укатила с Севера к морю в Брайтон. Там она и живет сейчас. Миссис Ротнес, тогда еще миссис Оквуд, похоронив мужа, промотала все, что от него осталось, и пошла по родственникам. К Оквуду, разумеется, первому. Он предложил забрать девочку на воспитание, но такой вариант ее не устраивал. Тогда она поехала в Брайтон к матери мужа. К ней я ездил сам, тоже то еще впечатление. Сноха пожила у нее вместе с внучкой какое-то время, то и дело отлучаясь по делам, потом убедила в необходимости образования во Франции. Дескать, так покойный муж планировал. Удачно использовала неприязнь к главе семейства, и добрая бабушка с радостью сделала то, чего не сделал ее скряга-муж. Обеспечила их финансами.

— И никому не пришло в голову за 8 лет проверить, там ли девочка на самом деле.

Самое удивительное в том, что ничего удивительного в истории, которую мне передавал мистер Блэксмит, я не отметил.

— Нет, старший Оквуд, дед Марии, действительно хотел забрать девочку и хочет до сих пор. Он и поедет с тобой во Францию.

Я пролил чай на колени и ошпарился. Пришлось сорвать со стола салфетку, чтобы с этим разобраться. Мистер Блэксмит за моими страданиями наблюдал молча.

— Вы шутите? Зачем нам ехать во Францию? По известным адресам вы уже узнавали, там ее нет. Ничего другого мы не знаем.

— Денег за нее не получали, выгнать не позволила совесть. Мадам Ригёр написала прямо, без увиливаний, что единственным выходом было перевести девочку в прислугу. И, якобы не выдержав таких перемен, спустя какое-то время она сбежала.

— Какое-то время? Сколько?

— Она не прожила там и полугода.

Я решил, что надо помолчать: может, произойдет чудо, и мистер Блэксмит начнет видеть ситуацию трезво? Я ходил по комнате и выжидал.

— Дядя Эл, девочка убежала 8 лет назад. С тех пор никто не знает, где она. Я понимаю ваше желание исполнить обещание, данное покойному, но это невозможно. Откройте фонд ее имени, помогите нищим. Мы же оба понимаем. Она не прожила бы на улицах.

— Ты ведь прожил.

— Я из другого теста, я мужчина. В конце концов, я знал работу! И потом, это не 8 лет! Дьявол, да она же и не девочка больше! Ей 16, дядя Эл! Кто знает, как она выглядит вообще?

— Тебе когда-то повезло встретить меня. Может, повезет и в этот раз? Ты ведь везучий, Джозеф.

Столько тоски было в глазах мистера Блэксмита, в его постаревшем за прошедшие годы лице. Я смотрел на него и видел человека, которому всем обязан. Да, затея была глупая, но видимо ему было это очень важно.

— Помоги мне, Джо. Я хочу знать, что сделал все, что мог.

Когда я был мальцом, я мечтал убежать с моряками на одном из кораблей, которые строили в наших доках. Представлял себе жизнь с приключениями, борьбу со стихией, крепкую дружбу, взаимопомощь. Я вырос, получил отменное образование, стал серьезным и важным, ворочал дела большой компании и забыл о приключениях. А вот приключения обо мне не забыли. Так я и нашел себя на борту очередного корабля уже к августу по пути во Францию в компании английского сноба.

III. Париж

14 августа 1911 года. Париж, Франция.

В 1751 году Людовик XV принял решение о создании Военной школы для мальчиков из обедневших аристократических семей. Открытая обширная территория перед зданием новой школы была названа Марсовым полем в честь бога войны Марса и использовалась как военный плац и для парадов. Именно здесь была торжественно принесена присяга первой французской конституции 14 июля 1790 года, здесь происходили события народного восстания 17 июля 1791 года.

В 1783 году физики Жак Шарль и братья Робер проводили на Марсовом поле первые опыты по аэростатике. В 1784 году один из пионеров воздухоплавания Бланшар впервые совершил управляемый полёт на воздушном шаре.

После Великой революции на Марсовом поле устраивались патриотические праздники. С 1833 по 1860 год проводились скачки. С 1867 года здесь стали регулярно проводиться всемирные выставки.1[1]

Рассказать еще что-нибудь о Париже? Я разузнал здесь кое-что любопытное о некоторых местах. О Марии Оквуд только вот ничего не узнал. Мистер Бенджамин Оквуд отправился во Францию не только со мной, но и с целой охапкой прислужников. Дядя Эл — благослови его, небо — попросил своего старого знакомого встретить нас. Господин Рескью жил здесь давно, владел модным домом и тоже был обязан своим финансовым благополучием сделанным некогда вложениям в Blacksmith&Co. Дядя Эл, сколько людей вы прикормили? Я посетил ту самую школу, поговорил с той самой мадам, с прислугой, которая еще не сменилась за 8 лет. Из воспитанниц Марию, разумеется, никто не вспомнил. Мистер Оквуд занимался какими-то своими изысканиями — уверен, что темными путями — но также ничего не нашел. Затея была глупой с самого начала. Я знал это, и мне все равно мерзко думать, что я приеду ни с чем и расстрою своего старика. Я все больше рассматривал Париж и все меньше занимался делом. Моим утешением было то, что компанию мне составлял мистер Рескью, а не мистер Оквуд. С его репутацией и манерами даже благородный порыв во что бы то ни стало найти внучку и вернуть ее к жизни, для которой она родилась, не вызывал к нему сострадания.

— Не могу простить себя за то, каким жалким дураком я оказался. Я был уверен, что Джим мне уступит, как делал всегда. Дрянная девка вскружила ему голову. Папашка разорился, мамаша под стать своей дочери — такая же меркантильная и распутная. Самое печальное, что я оказался прав…

Мистер Оквуд запрокидывал стакан за стаканом, распахивая передо мной душу. Я никак не мог найти в себе хоть крупицу жалости к его участи, как он не клял себя.

— Он ведь ни разу ко мне не пришел. Я увидел Марию первый раз, когда эта девка пришла просить у меня деньги. Я должен был силой забрать ее тогда. Не буду рисоваться, мистер Филипс. Мне было лень решать эти проблемы. Я вынес предложение на своих условиях и умыл руки, когда его не приняли. И моя дура-женушка тоже хороша. Поверила всему, лишь бы лишний раз облить меня помоями. Да и я такой же дурак: услышал, что Марию устроили в школу и успокоился. Хах, тыкала мне в лицо, что ее собственного капитала от ее родимого батюшки хватит и без моих денег. Успокоился… А когда спохватился, было уже поздно. Мария… Где же она теперь? Это ведь все, что осталось от сына. Мы даже не простились: каждый цеплялся за свою обиду…

И все равно я не мог найти в себе духа его пожалеть. Мистер Оквуд любил власть. Какой дурой была его жена, а сбежала в Брайтон она именно от его власти. Сын, очевидно, надеялся справиться с бесконечной тиранией отца, но так и не смог. А по поводу миссис Ротнес — бывшей миссис Джеймс Оквуд — он действительно оказался прав. Ничего, кроме денег ей не было надо. Но это я узнал от мистера Блэксмита. Не просто так Джеймс Оквуд принял решение об инвестициях, придумал такие сложности с наследством. Она тратила больше, чем они могли себе позволить. Преимущественно на себя. Устраивала скандалы за растраты на учителей дочери. Дескать, можно и не таких дорогих найти, раз уж они все равно не в тех кругах вращаются, что его отец. Не на той высоте полет. Вот разочарование, правда? Надеялась, что выйдет замуж за наследника, а получила мелкого дельца. Особенно лишними ей были уроки балета и скрипки. Но Джеймс Оквуд не позволял ей вмешиваться в воспитание дочери. Он понял сущность своей жены, но поздно. Потому-то девочка и была так часто в компании отца в его деловых визитах к мистеру Блэксмиту.

Пока я перебирал все это в мыслях, мистер Оквуд окосел окончательно.

— Мистер Оквуд, давайте я провожу вас до каюты. Прибудем в Париж, опросим школу, может что-то еще можно сделать.

— Мистер Филипс, столько лет в высшем обществе, а все еще предлагаете услуги.

Вот этот разговор мне был больше знаком, вот это английский сноб. Никогда не забудет напомнить мне, откуда я на самом деле. Дьявол с тобой, старый пес.

— Для этого есть лакеи, мистер Филипс. Пусть они делают свою работу.

Да, вот таким я и был в их глазах. Никто из ниоткуда, без породы. Мне доводилось слышать выражения и резче. И когда я был моложе, то позволял им как лезвию пройти глубоко в сердце. А потом кидал в огонь. Наверное, потому я не мог найти в себе жалости для мистера Оквуда. Я ни для кого из них не мог ее найти. Ни для мисс Рэскал, чей отчаянный визит в мою комнату не только не обеспечил ей будущего, но и полностью уничтожил его, сделав достоянием общественности ее грехопадение. Ни для Брайна Рустера, орущего просьбы поручиться за него, когда его выкидывали из клуба, где он не смог расплатиться. Я смотрел на него, дергающегося в руках дуболомов, а видел только улыбающиеся рожи его и его дружков, когда они запирали меня в чулане с метлами. С мисс Рэскал вышло, конечно, забавнее. Ее просчет был в том, что мне тогда было всего 17 лет, я женщин и не нюхал еще. Самому стыдно вспомнить, но орал я знатно, когда кто-то залез ко мне под одеяло. Поднял всех гостей дяди Эла.

— Какие дальше будут действия, мистер Филипс?

Я так погрузился в себя, что уже забыл, где нахожусь. Мистер Рескью выглядел таким же растерянным, каким я себя чувствовал.

— Я боюсь, мы сделали все, что могли. Единственная служанка в школе, которая припомнила Марию, рассказала только то, что труд был ей не по силам, и сбежала она почти без вещей. У нас есть всего одна фотография с восьмилетней девочкой. Понятное дело, что вблизи школы если кто ее и видел, то уже не вспомнил. Мы искали призрака. Мистер Оквуд, похоже, проверил даже все дома терпимости. Он не так оптимистичен, как мистер Блэксмит. Никого хоть чуточку напоминающего в чертах его сына, а значит, и внучку, не нашел.

— Отправитесь домой?

— Сначала в Англию. Как не хочется мне расстраивать мистера Блэксмита, а придется. И если это все, что задерживало его, подпишем продажу поместья и вернемся в Питтсбург.

— Может, хоть развлечетесь здесь? Вы же впервые в Париже?

— По девочкам меня сводить хотите? Их везде хватает.

— Да нет, что вы, я совсем другое думал. Театр, галерея, концерт.

— У вас здесь на каждом углу концерт, мистер Рескью.

— Есть одно представление, которое я хотел посмотреть, но не нашел себе спутников. Ничего криминального, просто труппа бродячих артистов. У них обитель на окраине города, в старом заводе. Шатер. Они давно тут, но сами понимаете: не жалуют люди нашего круга в такие места ходить. Все тайком да тайком. Шепчутся потом, дразнят. Одному как-то…

Фортуна прямо отдохнула на мне. Ну вот, еще один старичок, которому я чувствую себя обязанным за помощь. Утешу и его, посмотрю в Париже что-то, кроме достопримечательностей. Мечтал же о приключениях, так вот они — протягивай руку и бери. И мы с мистером Рескью протянули и отправились на окраину Парижа.

Деревянный забор с налепленными пестрыми афишами, за которым высились шатер и обветшалое здание какой-то заброшенной фабрики. У входа стояли размалеванные красками — я даже не могу понять кто это, собственно. Я видел таких в детстве в страшных снах. Всмотревшись в афиши, я осознал, почему мистеру Рескью никто не хотел составить компанию. Надо обладать силой духа и крепким желудком, чтобы хотеть такое посмотреть.

LE CHAPITEAU DES CURIOSITÉS DE JACQUES D'ARGENT

Christoph Magnifique — Dompteur du feu!

Babou — Le fils de la jungle!

Claire LaRoux — Le petit oiseau!

Margot Franc — Dame des couteaux!

Albert et Michel — Les hommes fusionnés!

En payant le bon prix, vous verrez quelque chose que vous êtes sûrs de ne jamais revoir!2[2]

Я ничего не понял. Но было интересно. Картинки на афишах выглядели жутковато: видно, что были нарисованы художником. Я мало понимал в этом. В художнике дело, или такие они все в действительности, я мог узнать только внутри. Не за тем ли я сюда и пришел? Мистер Рескью уже покупал билеты у одного из размалеванных, я рассматривал собравшихся зрителей. Каких посетителей я ожидал здесь увидеть — я не знаю, но все были разные. Мужчины в дорогих костюмах, в дешевых, в рабочей одежде, в единственной судя по виду одежде. Дети разных мастей, женщины разных мастей.

Внутри шатра было чисто. Я действительно удивился этому. Все было завешено яркими тряпками, горели свечные фонари и целые факелы. Лишь бы все это не вспыхнуло. Увидеть Неаполь и умереть — не для меня. Пока я изучал обстановку, зрители расселись. Мистер Рескью достал нам отличные места. Он уже замер в почтительном ожидании. Вышел низкий круглый мужчина и торжественно произнес что-то на французском. Первой перед нами предстала девушка, едва прикрытая одеждой. Она выставляла тонкие ножки сквозь разрез укрывавшей ее ткани и как веер демонстрировала публике ножи. Два дуболома выкатили деревянное колесо, к которому был привязан маленький человечек. Раскрутили его, и девушка принялась метать ножи в несчастного. Я успевал заметить только блеск лезвий. Следующим номером было нечто среднее между змеей и женщиной. Она изворачивалась так, что я был уверен: рано или поздно она запутается сама в себе. Ее одежда сверкала в скудном освещении, как чешуя. Лицо было полностью покрыто краской в имитации рептилии, движения которой она повторяла. Было действительно интересно. Картинки не врали. Ярко раскрашенная тощая кукла выехала на спине лощади, играя на скрипке. Играя на скрипке, спустилась со спины, прошла по доске, качающейся на какой-то бочке. А по висящим вокруг нее веревкам скакала огромная обезьяна в костюме. Вернее, то был человек, я понимал это. Но на его руках было так много волос, а лицо было темным и заросшим. Он спустился на землю, обхватил все еще играющую девушку за талию и посадил на плечо. Там она и закончила свою мелодию. За ними вышли те дуболомы, что ранее выкатывали колесо, два здоровенных детины. Мне никогда не приходилось видеть таких больших людей. Они кидали друг другу тяжелые гири, рвали цепи, а потом на потеху зрителям подняли скамью прямо вместе с сидящими на ней людьми. За ними вышли акробаты. Я видел акробатов раньше, но таких — никогда. Эти были в тандеме буквально. Две головы на одном теле. Показывали такие ловкие вещи. Ходили на руках, кувыркались, изображали ссоры. Вы когда-нибудь видели драку между людьми, которые не могут друг от друга отойти? Мне стало интересно, чувствуют ли они каждую пощечину, или только ту, что получает их лицо. Я был в плену у зрелища и почувствовал тот восторг, какой испытывал в детстве, глядя на корабли в доках. Я снова был мальчишкой. Я непременно запишу это и расскажу мистеру Блэксмиту. Он избегал водить меня по таким местам, я никогда не спрашивал почему. До сего дня я только слышал о существовании того, что называлось цирками уродов. Признаю, я ожидал и женщины с бородой. Но представление обошлось без нее. Несмотря на это легкое разочарование, мой восторг был полным. Кто знал, что на окраине Парижа я найду давно забытые чувства в своей черствеющей душе?

Мне показалось, что представление закончилось слишком быстро, но часы говорили, что мы провели здесь уже два часа. Я не могу вспомнить, когда два часа пролетали для меня столь волнующе и незаметно. Пробираясь к выходу вместе со всеми, я старался запомнить все, что хотел записать: составлял предложения, повторял их, чтобы ничего не забыть. За всем этим лишь за забором я заметил, что потерял мистера Рескью среди зрителей. Собрание расходилось довольно быстро, место пустело. Я подошел к афишам еще раз рассмотреть жуткие картинки в ожидании мистера Рескью. В редеющей толпе заметить его будет проще.

Babou — Le fils de la jungle!3[3]

Здесь был нарисован портрет волосатого человека-обезьяны. И это последнее, что я видел, когда мой затылок поразила вспышка боли.

IV. В неизвестности

— Эй, крыса!

Не слушай, просто иди. Не слушай.

— Эй, я к тебе вообще-то обращаюсь!

Толчок. Стоять. Что бы ни произошло, стоять. Не смей перед ними падать.

— Ни один костюм в мире не сделает из тебя человека, крыса! Я бы на твоем месте как можно быстрее свалил отсюда.

Не слушай. Ты здесь не для них.

— Вы посмотрите на него, парни… Послушай меня, урод. Склони голову в смиренном почтении: к тебе обращается твой будущий хозяин.

Какой мерзкий смех. Гадкий ублюдок. Пламя в груди мешает сделать вдох. Кулаки сжаты, зубы стиснуты.

— Куда ты топаешь? Твое место не в классе, а среди слуг, ты, ирландская крыса.

Перед глазами встала красная пелена. Я бил наотмашь. Куда попало. Кулаки разбиты. И нос, и губы. Я не упал.

«Брось в огонь, Джозеф. Брось в огонь.»

День? Место?

У меня в голове соборный звонарь, который еще и дела своего не знает. Это было моей первой мыслью. Второй то, что надо открыть глаза. Я попытался, затея была дурацкая. С той стороны век, судя по свету, меня ждет или Петр или лимб. Не уверен, но, кажется, я хрипел.

— L'eau! Donnez-lui a boit!

— Il... s'est réveillé?

— Ses lèvres bougeaient.4[4]

Что-то мокрое попало мне в рот. Вода. Я сделал попытку глотнуть, к счастью, с успехом. Стало легче, звонарь начал играть тише. Глаза открыть не пробовал, но попытался ощутить свое тело. Болели голова и локоть, саднило спину. Кажется, больше ничего. Пошевелил пальцами на руках и ногах: вроде бы, тоже ничего. Двигаются. Я стал слышать голоса за гулом звонаря, но не мог различить слов. Какой-то бессмысленный гам.

— Où l'as-tu trouvé, Babou?

— Sur la place derrière la cloture.

— Il était très bien là où il était. Regardez ses vêtements, ils vaut plus que ma vie.

— Pour l'amour de Dieu, ferme-la, Christoph! Monsieur? Vous m'entendez? Monsieur?

— Il est de nouveau inconscient, Claire. Laisse-le.

— Я не понимаю вас…

— L'étranger…5[5]

Сквозь щель, на которую я мог открыть глаза, я видел кучу цветных пятен. Потом все снова стало черным.

Я, кажется, заснул. Потому что сейчас я проснулся. Глаза открылись с меньшей болью, и, к моему удовольствию, вокруг было темно. Я пытался вспомнить, где я. Вроде на кровати. Во всяком случае мягко. Не мостовая — уже что-то хорошее. Дышалось тяжело, и голова болела. Мало по малу я смог разобрать свое окружение: впереди меня что-то серое и какая-то белая тряпка, насколько я могу судить. На сером полу полоса света Луны. Я только сейчас понял, что кто-то шепчет. Осматриваться решил осторожно: сначала надо понять, в какой я ситуации. Под квадратной дырой — видимо окно — на полу в свете Луны лежал кто-то большой. Кто-то, потому что шевелился. И рядом сидела особа явно женского пола. Они о чем-то переговаривались.

— Es-tu... es-tu en colère contre moi?

— Non.

— Je ne pouvais pas le laisser là-bas.

— Tu as fait le bon choix, Babou. Endors-toi, n'y pense pas.

— Chante-moi un morceau de la chanson.

— Mon cher ami… Tu sais, je ne peux rien tu refuser.6[6]

Женский силуэт повернулся спиной к лежачей горе. Я пытался разглядеть какие-нибудь черты лица — хоть что-то, чтобы понять, с кем я оказался. Все выглядело серым. Шепот перешел в тонкий голос, мелодичный. Она пела. Тихо, но пела.

— Au clair de la lune, mon ami Pierrot,

prête-moi ta plume, pour écrire un mot.

Ma chandelle est morte, je n'ai plus de feu.

Ouvre-moi ta porte, pour l'amour de Dieu.

Au clair de la lune, Pierrot répondit:

«Je n'ai pas de plume, je suis dans mon lit.

Va chez la voisine, je crois qu'elle y est,

Car dans sa cuisine, on bat le briquet.»

Au clair de la lune, s'en fut Arlequin

frapper chez la brune. Elle répond soudain:

«Qui frappe de la sorte? Il dit à son tour:

Ouvrez votre porte, pour le Dieu d'Amour!»

Au clair de la lune, on n'y voit qu'un peu.

On chercha la plume, on chercha du feu.

En cherchant d'la sorte, je n'sais c'qu'on trouva.

Mais je sais qu'la porte sur eux se ferma.7[7]

Кажется, песня кончилась. Я слышал только ровное дыхание.

— Bonne nuit, Babou.8[8]

Особа женского пола поднялась со своего места и погладила лежащий валун. Я начал думать, что мне все мерещится, и крепко зажмурился. Я призывал себя проснуться, голова моя снова начала звенеть. Боль стала сильнее. Я был на представлении, остановился ждать мистера Рескью. Что случилось потом?

— L’etranger?9[9]

Шепот был совсем близко. Вынужден признать, я боялся открыть глаза, но перестал жмуриться.

— Ne vous en faites pas, monsieur L'Étranger, vous êtes en sécurité. Nous allons vous aider. Croyez-moi, vous pouvez dormir tranquille.10[10]

Я решился приоткрыть глаза. Передо мной на коленях сидела девушка, обычная. Никаких ярких пятен. Я плохо видел ее лицо. Она улыбнулась мне. Потом взяла стакан с водой и протянула к моим губам. Я отпрянул и поморщился. Девушка вернула стакан на место — какой-то стул рядом со мной, — улыбнулась еще раз и поднялась на ноги. Я видел, как она отодвинула тряпку и повернулась ко мне.

— Bonne nuit, monsieur L'Étranger.11[11]

Тряпка вспорхнула за ее спиной, и я остался один с огромным дышащим валуном под окном этой серой комнаты, все еще не понимая ничего. Я стоял перед афишей. Потом, очевидно, кто-то здорово приложил меня по затылку. Если это были они, зачем приволокли меня сюда? Что им нужно? Деньги? В какую дрянь я попал? Надеюсь, мистер Рескью ищет меня. Я попытался сесть, и меня замутило. Пришлось лечь обратно. Разглядеть я ничего не мог. Где нахожусь, не знал. Голова болела, и глаза закрывались сами. Я поддался темноте.

— И ты снова уедешь?

— Да. Теперь уже навсегда, я думаю.

— Почему?

Потому что мне здесь нет места. Потому что они никогда не примут меня как своего. Потому что я ирландец. Нищий, которому повезло. Потому что я ненавидел английскую школу. Потому что из-за этого дядя Эл решил отправить меня в Принстон. Потому что там я смог найти свое место среди людей.

— Там наша компания, Мария, и мы должны управлять ей. Заботиться о людях, которые там работают, и о своих делах. Там мое будущее. Я должен помогать дяде.

— Я буду скучать, Джо-Джо.

Она так крепко прижалась ко мне. Наивное маленькое дитя. Большие глаза, большие губы, пухлые щеки, блестящие золотистые волосы. Как кукла, с которой она везде таскается. Мне стало грустно, что я вижу ее последний раз. Она наверняка станет не лучше остальных. Поймет, кто я, и будет думать с таким же презрением. Не знаю, почему я так подумал. Ее отец никогда не смотрел на меня так. Почему я решил, что она станет? Потому что хотел скорее порвать со всем и уехать.

— Я тоже буду скучать.

— Ты не забудешь меня?

— Конечно нет. Я буду вспоминать, как мы играли.

— Мария! Мария, идем. Попрощайся с Джозефом и мистером Блэксмитом.

Пухлая ладошка помахала мне, когда за ними закрывалась дверь.

Я нехотя открыл глаза и зажмурился опять. Похоже, было утро, и теперь солнце освещало эту комнату. Почти мгновенно я вспомнил свое положение и сел, придерживая больную голову руками. Утро не сделало мою ситуацию лучше. Я был один здесь. Комната действительно была серой и вместо дверей действительно была белая тряпка. Простыня или что-то в таком роде. Я сидел на кровати, или на том, что должно было ее заменять. Мой пиджак висел на стуле. Кошелька в нем, конечно же, нет.

— Frère Jacques! Frère Jacques!

Dormez-vous? Dormez-vous?

Sonnez les matines! Sonnez les matines!

Ding ding dong! Ding ding dong!12[12]

Боже, зачем так орать? Звонарь в моей голове проснулся. Я подумал о том, что стоит лечь обратно.

— Claire, mon petit oiseau, nous serions heureux écouter ta chanson quelques heures plus tard!

— Mais regardez le ciel! C'est le matin, mes amies.

— Si tu veux chanter, que ce soit "Au clair de la Lune".

— Claire de la lune chante pour nous à la nuit. Au matin, c'est Claire du soleil! Chante, Claire! N'écoute pas ce fou.

— Frère Jacques! Frère Jacques! Dormez-vous?13[13]

Звенящее пение продолжалось, к тому же к нему прибавился еще и топот, звон посуды, кажется, и Дьявол пойми чего еще. На шатающихся ногах я добрался до окна.

Вот же Дьявол. Дьявол. Дурацкий шатер прямо под окном. Я среди тех, на кого вчера пришел смотреть. Меня повело, прошиб холодный пот. А тем временем песня приближалась. Я отошел в угол комнаты и стал ждать. Колыхнулась простынь-дверь, и, вопреки моим ожиданиям, появилась одна тощая девушка с тазом в руках.

— Sonnez les matines! Sonnez les, oh! Bonne matin, monsieur L' Étranger.14[14]

Я внимательно следил за ней: как она ставит на стул таз, вытирает руки о передник.

— Мисс, я благодарен вам за заботу, но мне бы хотелось попасть домой. Вы можете мне помочь?

Девушка повернулась ко мне — бледное тонкое лицо, худая как трость, тусклые рыжеватые волосы, одни только губы на пол лица. Губы были, пожалуй, самой пышной из ее форм. Мне стало казаться, что ее можно сдуть.

— Je m'appelle Claire LaRoux. Vous étiez complètement inconscient quand vous avez été apporté ici. Mon amie vous a trouvé sur la place.15[15]

Она продолжала говорить, а я не понимал ни слова. Как я собирался выбраться из этого, я не знал. На место пробирающего до костей ужаса пришел гнев на девчонку, у которой рот не закрывался. Уже уши резало от ее речей.

— Мисс, послушайте. Я не знаю, как я здесь оказался и зачем. Уверен, мы можем договориться. Если вы хотите денег, вам нужно найти кого-то, кого я смогу понять. Я не говорю по-французски, я не понимаю вас!

Я сорвался на крик. Плохо, я знаю. Не до манер мне в этом месте и в такой ситуации. Я смотрел на макушку девушки, свесившей голову. Надеюсь, я не довел ее до слез своим ором. Я решил попробовать тише.

— Я не хочу пугать вас, но я не понимаю ни слова из того, что вы говорите.

Ее голова поднялась так резко, что я подумал — ее тонкая шея не выдержит и надломится. К моему облегчению она не плакала. Наоборот, казалась очень спокойной. Я снова услышал ее голос, такой же тонкий, как она сама.

— Я знаю.

V. Вавилон

— Я знаю.

Назальный акцент, но все же английские слова. Ни обрадоваться, ни удивиться я не успел. Белая тряпка сорвалась со своего места в дверном проеме, и, пыхтя как паровоз, в комнате появилась горилла. Она закрыла собой девушку и вперила в меня свой взгляд, раздувая ноздри. Выглядел я, видимо, жалко, потому что несмотря на грозный вид и явное желание раздавить меня огромной лапой, горилла не двинулась в мою сторону. Орать на девочку было просто, но стоило задуматься, что она здесь не одна. Учту. У меня были все причины обмочить штаны, никто бы меня не осудил. А кто посмел бы, пусть сам постоит вот так в углу перед гориллой в два своих размера.

— Tout va bien, ne t'inquiète pas, Babou. Monsieur L'Étranger est seulement effrayé.

— Il t'a hurlé.16[16]

Вот здесь удивиться я успел. Горилла говорила. Я постепенно оправлялся от шока и осознавал, что передо мной человек. Я и вчера его за обезьяну принял. Он темный, огромный и заросший. У него не только губы были на пол лица, нос тоже. И глаза.

— Laisse-moi lui parler.17[17]

Девушка вышла из-за огромной спины человека и взяла его волосатую лапу. Признаюсь: я был зачарован контрастом между ними, особенно заметном сейчас, когда они стояли передо мной рядом друг с другом. Спокойная тощая девушка и пыхтящий примат. Он шлепал губами, хотел что-то сказать, а она продолжала молчать и смотреть на него, будто он был обычный. Я вспомнил яркую куклу и обезьяну на представлении. Пытался увязать то, что я видел вчера, с тем, что я вижу сейчас. Кукла выглядела так неестественно, почти ужасающе со своим без меры ярким раскрасом. Зато человек-обезьяна в пестром костюме и веревках не вызвал у меня ничего, кроме любопытства. А сейчас я чувствовал себя таким же серым, как эти стены. Я шевелиться-то боялся, не то что рот раскрыть. Мне больше нравилось, когда со мной здесь была только девушка. И дурак бы заметил, насколько я уступаю в физической силе ему одному, а я себя дураком не считал. Бессмысленно было надеяться победить в рукопашном, а моя внезапно прояснившаяся голова напомнила мне, что их здесь много. Погруженный в свой ступор, я наблюдал, как они общаются, и обезьяна уходит, не забыв посмотреть на меня своими жуткими глазами. Девушка приладила обратно простыню и подошла ко мне, протягивая какую-то ткань. Я просто послушно взял ее в руки и остался стоять на своем месте. Не знаю, чего я ждал: приговора или помилования? Что я должен делать? Связать себе руки? Глаза завязать? Для меня где-то уже готова яма? В голове моей были самые пессимистичные мысли.

— Это вытираться. Вам нужно умыться, месье Л’Этранже.

Девушка кивнула головой на таз. Из предоставленной мне приватности для утренних процедур была простынь в дверном проеме и спина девушки, вставшей у окна. Я заметил кровавую ссадину на локте, которая появилась, очевидно, от того, что меня тащили, а также лучше осмотрелся в комнате, служившей мне сейчас не то приютом, не то тюрьмой. Стены голые, старые, кое-где украшенные афишами и рисунками. Что-то вроде вешалки, стола в углу. Лампы свечные. Умыться было приятно, немного успокоило голову. Надо было скорее решить свое положение. Я все еще надеялся на мистера Рескью, но сейчас помочь себе я должен сам. Не привыкать, бывало и похуже. Пока со мной здесь одна эта девушка, я ощущал себя спокойнее и приготовился к дипломатичному диалогу.

— Вы говорите по-английски, мисс?

Девушка выглядела как послушная ученица семинарии, которая и мухи не обидит. У меня был шанс.

— ЛяРу. Мадмуазель Клэр ЛяРу. А ваше имя?

— Джозеф Филипс. Почему вы сразу не отвечали по-английски?

— Мы тоже осторожны, месье Филип. Люди в дорогой одежде просто так не лежат на задворках Парижа. Вы помните, что случилось?

— Я помню представление, а потом меня кто-то ударил сзади. Я ждал своего приятеля снаружи вашего заведения. Я, кстати, был ограблен.

Я выразительно похлопал по карманам своего пиджака на стуле.

— Вы думаете, это мы?

Девушка будто стала еще меньше в размерах. А какой еще ответ она ожидала? Я пришел в себя после того, как кто-то меня вырубил с одного удара, без кошелька, среди циркачей.

— Предположим, это не вы, а кто-то из посетителей. Я хочу попасть к себе в гостиницу, или связаться со своим приятелем. Вы можете мне помочь?

— Мы поможем вам. Но сначала, месье Филип, завтрак. Вам нужно поесть, вы плохо стоите.

Вот так просто? Меня просто накормят и выпустят? Я оставался настороженным, но не отказался: не хотелось расстроить здесь никого. Я решил использовать паузу по дороге к обедне, чтобы лучше осмотреться на крайний случай. Здание оказалось из двух этажей, может больше. Я видел широкий зал внизу за перилами, когда вышел. Здесь точно была какая-то фабрика раньше. Несмотря на ветхость, в нем пытались устроить уют. Не все дверные проемы были завешены тряпками, кое-где были настоящие двери. Внизу было устроено что-то вроде столовой. Большой длинный стол, за которым уже собралась вся орава. Их было даже больше, чем я видел на представлении. Человек-горилла тоже был здесь. С ним рядом мы и сели. Я порадовался, что мадмуазель ЛяРу сидела между нами. По другую руку от меня сидел кто-то из сказок Шахерезады. Два силача. Двухголовый акробат. Разобрать, где среди женщин была змея, а где метательница ножей, без костюмов было сложно. Но обе были уже заметно немолоды. Когда я дошел до человека, шелушащегося с ног до головы, как облупившаяся краска на стене, я решил, что лучше смотреть в свою тарелку, иначе я останусь без завтрака.

— Enlève tes mains de la table, Christoph, c'est inapproprié.18[18]

Мадмуазель ЛяРу не поднимала головы, когда говорила, но я так понял, что Кристофом был араб с другой стороны от меня, потому как именно он ответил ей.

— Notre visiteur est le Roi? Babou, tu as dit ce que tu l'as trouvé sur la place ou au palace?19[19]

— Es wäre besser, er würde uns noch ein Pferd bringen. Als ob wir eigentlich keine Probleme hätten!

— Merk dir meine Worte, wir können auf die Gäste gleich hier an der Türschwelle warten, die nach ihm suchen...20[20]

В разговор вступили силачи, что сидели напротив. Я уже вообще перестал понимать, на каком языке тут говорят. Просто глупо смотрел на всех сразу, забыв о еде.

— Je suis tout à fait d'accord!21[21]

— По-английски здесь говорите только вы, мадмуазель ЛяРу?

— Нет, месье Л’Этранже, мы все здесь умные.

Ответил мне араб, при этом надменно усмехаясь.

— Ce aussi n'est pas approprié. Christoph.22[22]

Мадмуазель ЛяРу осуждающе посмотрела на мистера Кристофа.

— Мы из разных мест, учимся друг у друга. Видите, месье Филип? Nous tout des étrangers.23[23]

Я решил пока прекратить удивляться. Без удивления успел отметить, что говорят здесь кто как хочет, и отвечают тоже. И все друг друга понимают. И вообще для скопища бродяг они ведут себя удивительно прилично, одергиваемые мадмуазель ЛяРу. После завтрака здесь закрутилась, видимо, обычная рутина. Мадмуазель ЛяРу предложила позаботиться о моем локте. Когда она просила одну из женщин дать ей нож, он прилетел в деревянный стул рядом, пустовавший на тот момент, к счастью. Мадмуазель дернула его, отблагодарив метательницу. Здесь все были при своем деле. Как маленькая деревня, где важен каждый житель. Кто-то готовил, кто-то убирал, кто-то стирал, кто-то следил за огнем. И все друг другу помогали.

— Это ваше, сэр.

Я протянул кошелек, хотя и сам был голоден, даже на крысу был бы согласен. Подонок не только вырвал у меня из рук мой хлеб, но и убегая, дернул кошелек из рук мужчины, которому я его сейчас протягивал обратно. Я еще не отдышался после своего забега за честно заработанным куском. Был рад, что сволочь была старая и дряхлая, иначе куда мне было отобрать свое.

— Ловкий ты малец, однако.

Мужчина даже шляпу снял. Вот так и помогай, чтоб на тебя потом еще и смотрели с издевкой. Я утер нос разодранным рукавом и заметил на нем кровь.

— Давай-ка я помогу тебе.

Он достал чистый белый платок и прижал к моему носу, а я дернулся как от палки.

— Не стоит, сэр. Ерунда.

Я зажимал подмышкой свой хлеб, извалянный в грязи.

— Ты помог мне, я помогу тебе. Все честно.

Он настаивал, и мне пришлось принять платок.

— Вот! Вот он! Напал на меня, господин полицейский! Хлеб, деньги, все отобрал!

— Да как ты смеешь, жалкая псина!

Я сжал платок в кулак и приготовился к новому бою, но мистер с кошельком встал передо мной.

— Здесь явное недоразумение, милейший. Я был свидетелем тому, как ВЫ украли у парнишки хлеб, а затем прихватили и мой кошелек, пустившись на утек по всем закоулкам. Благодаря этому мальцу моя собственность ко мне вернулась.

— Я понял вас, сэр. А ну, пойдем-ка!

Полицейский под руки поволок прочь наглеца, посмевшего жаловаться, а мужчина снова обратился ко мне.

— Ну, и как имя честного парня, который ловко восстановил справедливость на улицах Лондона?

Я еще раз утер нос платком.

— Джо Филипс, сэр.

— Что ж, Джо, рад знакомству. А я Альберт Блэксмит.

Я был вырван басовым ором из своих размышлений.

— Les gendarmes!24[24]

Все стали собираться в одну толпу, вылезая из разных углов и следуя во двор, где стоял шатер. Мадмуазель ЛяРу завязала мой локоть тряпкой и протянула пиджак.

— За вами пришли, месье Филип. Идемте.

Во дворе творилась суматоха. Люди в форме ругались о чем-то с циркачами, не желавшими пускать их внутрь. Я с облегчением заметил своего приятеля среди них.

— Мистер Рескью!

— О, хвала небесам, мистер Филипс, вы живы!

— Жив, умыт, накормлен. И все благодаря этим любезным господам. Так и передайте доблестным служителям порядка, мистер Рескью.

Старик с недоверием посмотрел на меня, но я убедил его выполнить мою просьбу. Помогли мне, помогу и я. Все честно. Мистер Рескью выступил переводчиком для меня, все циркачи дружно говорили по-французски. Никаких тебе других наречий. Стеной друг за друга. Моим словам, что преступник был не из их числа, наконец-то, вняли, и я уже приготовился проститься с этим чудным местом, как сквозь ворота в компании всей своей свиты вломился мистер Оквуд, выкрикивая оскорбления. Мистер Оквуд не мог знать, что все уроды, как он говорил, здесь его скорее всего прекрасно понимают, уже наливаясь кровью, но сдерживая себя перед полицией. Зато это прекрасно знал и понимал я.

— Мистер Оквуд, вы напрасно так взволнованы. Я в порядке, никто здесь не причинил мне вреда. Наоборот, мне не дали загнуться на улице. Мы уже можем отправляться восвояси.

— Кой черт вообще занес вас в эти дебри? Мистер Рескью, вы всегда водите уважаемых людей по таким притонам?

— Мистер Оквуд, давайте обсудим это в нашей гостинице. Мы достаточно злоупотребили гостеприимством здешних обитателей.

Я оттеснял неугомонного упрямого напыщенного дурака обратно к воротам, стараясь меньше оскорбить таким знакомством здешних. С благодарностями вернусь потом. Или пошлю письмо. Французских улиц мне тоже хватило с лихвой. Но упрямый старый пес внезапно врос в землю, оправдывая свою фамилию, и уставился за мое плечо.

— Мария. Мария! У них Мария, Филипс!

Я так растерялся, что не сообразил его остановить. Он метнулся в сторону циркачей, а те в свою очередь плотнее встали друг к другу, крича на него. Поднялась новая суматоха. Мы с мистером Рескью тянули дубину-Оквуда назад, его свита пыхтела на циркачей. Полицейские расталкивали всех. Я перекрикивал толпу, донося до упрямца, что видел здесь всех, и нет тут его внучки. А он тыкал пальцем куда-то в толпу и орал. Все смешалось в кучу, пока не зазвучал звон будто бы двух кастрюль. С железными тарелками в руках во дворе стоял круглый мужчина. Его я видел вчера, он был распорядителем. Все разошлись, пропуская его. Он объяснился с полицейскими и двинулся к нам.

— Господа, вы делаете очень много шума. Я думал, мы все помогли, осталось еще что-то? Так позвольте мне дать вам помощь. Я Жак Д’Аржан, и это мой дом.

— У вас моя внучка, жалкий циркач!

— Мои артисты не имеют семей. Все они дети улиц.

— Вы ошиблись, мистер Оквуд, пойдемте, не будем их бесить еще больше.

Я настойчиво под руки тащил его назад, а он вырывался, как пойманная дичь.

— Я же не слепой, Филипс! Она копия моей тещи! Одно лицо и тот же позорный ирландский рыжий!

Я заглянул ему в лицо почти в упор и был готов присоединиться к циркачам и приступить к казни над ним. Он достал меня уже порядочно. Поехавший старый ублюдок, обалдевший от собственной значимости. Он был большим циркачом, чем те, кого я здесь встретил. Мистер Рескью втиснулся между нами, как белый флаг.

— Мистер Оквуд, кого вы приняли за вашу внучку?

— Вот же она, Мария!

Старый мистер Оквуд тыкал пальцем в мадмуазель ЛяРу. У меня опять голова зазвенела. Совсем умом тронулся. Решил не признавать поражения и ткнуть пальцем в первую подходящую девчонку, чтобы хоть кого-то привезти домой? Я виновато посмотрел на нее. Она стояла спокойно, как и всегда. Мистер Рескью подошел к ней и начал что-то спрашивать и объяснять. Она мотала головой и отвечала.

— Qui que ce soit, il s'est trompé. Je suis orpheline.25[25]

Мистер Рескью посмотрел на нас, дернув головой в отрицательном жесте.

— Вы ошиблись, мистер Оквуд. Эту девушку зовут Клэр, она воспитывалась здесь. Отец умер, а матери у нее никогда не было. Это не ваша внучка, мистер Оквуд. Она сирота.

Мистер Оквуд поник, махнул своей свите на выход и зашаркал ногами прочь, забыв уже и про меня, и про уродов. Неужели он так жаждал найти внучку, что готов был признать ее в ком угодно, хотя бы мало-мальски похожем? Английский сноб, которого я ненавидел до смерти всего минуту назад, шел побежденным в свою одинокую жизнь. Будет ли так же удрученно выглядеть мистер Блэксмит, когда я вернусь ни с чем? Я отстал от мистера Рескью на несколько шагов, чтобы извиниться и поблагодарить здешних. Мадмуазель ЛяРу и ее друг с самым подходящим для такого человека именем Бабу проводили меня за ворота. Шатер ярким пятном возвышался в этой бесцветной угрюмой пустыне окраины Парижа. То, что вчера было ярким и впечатляющим, при свете дня веяло тоской и безысходностью. Я попытался представить, как это — жить здесь каждый день. Выходить на потеху зрителю, который пришел сюда пощекотать себе нервы, чтобы потом снова начать все сначала. В этих же обшарпанных стенах, сквозняках и серости.