«Пушкинская эпоха: преддверие. XVIII век» — читать онлайн бесплатно

© С.В. Сурин, текст, 2026

© Ю.Л. Лобанова, иллюстрации, 2026

© Всероссийский музей А.С. Пушкина, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2026

В оформлении переплёта используется фрагмент картины Ивана Фёдорова. «Императрица Екатерина II у Ломоносова» (1884, Частная коллекция)

В оформлении издания использованы рисунки Юлии Лобановой, изображения, сгенерированные при помощи искусственного интеллекта, а также изображения из фондов: The Library of Congress, Bibliothèque nationale de France, Kunsthistorisches Museum Wien, The Royal Collection Trust Picture Library и других зарубежных музеев мира..

Введение

В ожидании полета гения: построение космодрома

Эта книга – об истории русской культуры (и прежде всего об истории литературного языка и художественной мысли) в XVIII веке. При этом мы незаметно откусим и вкусный финал предыдущего столетия – вторую половину царствования Алексея Михайловича и его сыновей, регентство Софьи Алексеевны и приход к власти ее энергичного брата. С точки зрения культуры откушенный временной отрезок не менее продуктивен по сравнению с первой четвертью следующего века – когда уздой железной полусонную Россию царь-реформатор поднял на дыбы.

XVIII век – это преддверие пушкинской эпохи.

Александр Сергеевич взлетел, как огромный орел, над нашим необъятным пространством, над всей нашей историей и затмил несколько поколений людей, которые (как это видится сегодня) подготавливали взлет будущего национального гения (примерно так в середине XX века собирали в космос Юрия Гагарина – над техническим оснащением полета в 123 организациях, в том числе на 36 заводах, работали тысячи ученых и инженеров, в качестве тренировки запустили шесть беспилотных аппаратов…). Оказавшись в тени мощных пушкинских крыльев, люди, готовившие его полет, – забыты, сброшены жестокой рекой времен в пропасть забвения.

Иллюстрация, созданная при помощи искусственного интеллекта

Они не стали нашими современниками. Нам не до них.

И все-таки давайте ненадолго приостановим бешеный ход нашего времени и заглянем в дела давно минувших дней. Забывая о своем прошлом, мы обедняем и обкрадываем себя (становимся мошенниками в свой собственный адрес). Попробуем взять их на наш нынешний ковчег. Кто знает, может, они окажутся недостающим звеном в какой-нибудь важной цепочке и помогут нам разобраться в самих себе…

Откуда мы пришли? Кто мы? Куда мы идем? (так Поль Гоген назвал свою картину.)

П. Гоген. Откуда мы пришли? Кто мы? Куда мы идем?

Отставание от Франции: история как играв догонялки

Среди прочего я буду говорить о том, как Россия, изрядно отставая с точки зрения художественной мысли, догоняла Францию в сфере культуры. На вопрос, как я сравниваю мысли, говорю словами Боратынского: силой и глубиной. И еще – актуальностью.

Гравюра, созданная при помощи искусственного интеллекта

Мы стартуем со второй половины XVII века – тогда в России начал писать стихи монах Симеон Полоцкий, которого считают первым русским поэтом. Вот только вряд ли сегодня мы будем в повседневной жизни обращаться к его творчеству (а это очень важный критерий). Что значит «обращаться к творчеству»? Например, это когда вспыхнувшие в голове или сорвавшиеся с языка нашего современника слова поэта точнее и быстрее других слов описывают эмоциональное состояние.

Увы, такие слова – точно не из наследия Полоцкого.

Когда 21-летний Симеон еще учился в Киево-Могилянской коллегии, во Франции уже ушел из жизни Рене Декарт, чья фраза cogito ergo sum (мыслю, следовательно, существую) часто вертится у нас на языке, а систему его координат проходит (чуть не написал «знает») каждый школьник России. Знакомые нам слова «абсцисса» и «ордината» Декарт ввел в обиход, когда Полоцкому было восемь лет…

Один из первых поэтических сборников во Франции вышел в 1547 году (Œuvres poétiques, «Поэтические произведения»). Кроме переводов Гомера, Вергилия, Горация и Петрарки в него вошли стихи Пьера де Ронсара (1524–1585)– французского поэта, который считается первым представителем национальной поэзии Нового времени (в 1554 году он стал придворным поэтом Генриха II).

Неизвестный художник. П. де Ронсар

Первый поэтический сборник в России («Рифмологион» Симеона Полоцкого) выходит в 1678 году (отставание от Франции – 130 лет). А силлаботоническая система в поэзии (циклическое чередование ударных и безударных слогов) появляется в России в 1730-х годах – через 110 лет после того, как Мартин Опиц изложил ее в «Книге о немецком стихотворстве».

В 1824 году Грибоедов читает на званых петербургских обедах под кофе и сигареты свою бессмертную комедию, которая тут же растаскивается на цитаты – они до сих пор в нашем обиходе. Но если убрать из текста комедии сатиру на московское общество, то Чацкий незамедлительно превратится в мольеровского Альцеста (которого Грибоедов аккуратно перенес на русскую почву).

Год рождения знаменитого героя Мольера – 1667-й (опубликована пьеса «Мизантроп») – следовательно, Альцест старше Чацкого на 150 лет.

В 1667 году в России еще не было театра, а церковный поэт Симеон Полоцкий говорил царю о необходимости «взыскать премудрости»…[1]

Итак, появление в России первого церковного поэта соответствует по времени расцвету творчества Мольера (одного из самых востребованных в нынешнем театре драматургов) и уходу из жизни Рене Декарта (и поныне влиятельнейшего философа и математика; впрочем, не будем забывать, что Декарта с его практикой сомнения и размышления с чистого листа благополучно выдавили из Франции).

Думаю, мы не сильно ошибемся, если обозначим отставание российской художественной мысли от французской в конце правления Алексея Михайловича Тишайшего в 130–150 лет (как разница в возрасте между Альцестом и Чацким).

У Рембрандта по жизни не получилось быть французом, но умер он тоже в период Алексея Михайловича Тишайшего (когда Симеон еще только начинал составлять свой первый поэтический сборник); и до сих пор каждый петербургский экскурсовод останавливает быстрый пробег уставших туристов по Эрмитажу, чтобы за полторы минуты объяснить, что же нарисовано на его великой картине.

Выравнивание позиций

Пётр I попытался гигантским скачком, сломав вековые устои и с небывалой силой расколов общество (еще не оправившееся после церковного раскола), догнать Европу в технологическом отношении. И во многом ему это удалось, судя по выигранной Северной войне.

Сокращение же отставания в сфере культуры и художественной мысли будет идти плавно, без ускорения и поднятия на дыбы, хотя иногда будет казаться, что, отставая, Россия квантовыми скачками забегает вперед.

Так, Симеон Полоцкий окажется современником Гийома Аполлинера (1880–1918), а Антиох Кантемир – французского философа Ролана Барта (1915–1980).

П. Патель. Версальский дворец

Довершит процесс выравнивания пушкинская эпоха – самое яркое время русской истории. Уже после смерти национального гения Михаил Юрьевич Лермонтов своим романом «Герой нашего времени» (по свежести и глубине мысли и по нелинейной структуре произведения) не только догонит, но и опередит французскую художественную мысль первой половины XIX века в лице ее главных апостолов – Оноре де Бальзака, Стендаля и Виктора Гюго. Роман Лермонтова, удивительный сборник стихов Боратынского «Сумерки» и на первый взгляд традиционная «Капитанская дочка» Пушкина – это прорыв на многие десятилетия в будущее.

Конечно, по количеству великих писателей, объему написанного и степени влияния французская литература по-прежнему была вне конкуренции, но апостолы российского золотого века (пусть и немногочисленные) стали сопоставимы с европейскими гениями и выравняли основные культурологические позиции.

Отставание России от Франции остро ощущал молодой Пушкин: Александру не хватало на Родине практики увлекательного разговора высшей образованности. Он полагал, что в Париже эти разговоры давно уже стали ежедневной нормой, и очень хотел выехать за границу, чтобы в том числе убедиться в этом воочию.

Но его так и не выпустит царь.

Неизвестный художник. Установка колонн Исаакиевского собора

Вместо него в Европу в 1843 году поедет Боратынский. Прожив полгода в Париже, Евгений Абрамович напишет:

«…жизнь в чужих краях тем особенно прекрасна, что начинаешь больше любить свое отечество. Достижения цивилизации здесь не столь блестящи, как полагают. Жители, коих я видел доселе, не стоят русских ни сердцем, ни умом…»

Итак, начинаем наше путешествие. Кого мы возьмем на борт парохода современности?

Часть первая

Хронология российской литературной жизни от Алексея Михайловича до Петра III

1667 – Симеон Полоцкий становится неофициальным придворным поэтом и воспитателем детей царя Алексея Михайловича.

1678 – Симеоном Полоцким составлены сборники «Рифмологион» и «Вертоград многоцветный».

1679 – издан «Букварь языка славенска» Симеона Полоцкого.

1680 – умер Симеон Полоцкий.

1681 – открылась типографская школа иеромонаха Тимофея при Московском печатном дворе.

1685 – официальное открытие Славяно-греко-латинской академии.

1687 – написанная Сильвестром Медведевым «Книга о манне хлеба животного» вскоре вызывает бурную полемику как в кельях, так и на улицах Москвы.

1694 – в Москве издан «Букварь» Кариона Истомина.

1701 – вышел многоязычный букварь Фёдора Поликарпова.

1709 – Феофан Прокопович пишет поэму «Епиникион» («Песнь победная на преславную победу Полтавскую»).

1711 – Феофан Прокопович пишет стихотворение «На реке Прут в день недельный».

1725–1727 – по приглашению Санкт-Петербургской академии в Россию приезжают Даниил Бернулли и Леонард Эйлер.

1729 – Антиох Кантемир пишет первую сатиру «На хулящих учение. К уму моему».

1730 – Василий Тредиаковский переводит на русский язык роман Поля Таллемана «Езда в остров любви».

1731 – Антиох Кантемир пишет стихотворение «К стихам своим».

1734 – Василий Тредиаковский пишет «Оду Иоганну Корфу» – первое русское стихотворение, написанное хореем.

1735 – Василий Тредиаковский пишет трактат «Новый и краткий способ к сложению российских стихов».

1739 – Михаил Ломоносов пишет оду на взятие Хотина – первое русское стихотворение, написанное четырехстопным ямбом.

1743 – Михаил Ломоносов пишет стихотворение «Вечернее размышление о Божием Величестве при случае великого северного сияния»; Тредиаковский, Сумароков и Ломоносов составляют сборник переводов 143-го Псалма «Три оды трех стихотворцев».

1744 – в Париже умер Антиох Кантемир.

1747 – Александр Сумароков пишет трагедию «Хорев».

1747 – Михаил Ломоносов пишет оду «На день восшествия на Всероссийский престол Ее Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны 1747 года».

1755 – открытие Московского университета и гимназии при нем.

1756 – открытие первого русского публичного профессионального театра; руководитель труппы – Фёдор Волков, директор – Александр Сумароков.

1758 – Михаил Ломоносов излагает теорию «трех штилей» в предисловии к книге «О пользе книг церковных в российском языке».

1759 – выходит первый частный литературный журнал Александра Сумарокова «Трудолюбивая пчела»; первая российская писательница Екатерина Александровна Княжнина (в 1759 году – еще Сумарокова) публикует свои сочинения в «Трудолюбивой пчеле».

1760 – выходит журнал Михаила Хераскова «Полезное увеселение» при Московской университетской типографии.

1761 – Михаил Ломоносов пишет «Стихи, сочиненные на дороге в Петергоф».

Симеон Полоцкий (1629–1680)

Неизвестный художник. С. Полоцкий

Полоцкий первым в русской истории:

• зафиксировал ритмизованный текст, применив силлабическое стихосложение – в строках одинаковое количество слогов, но еще нет стихотворной стопы с цикличным чередованием ударных и безударных слогов[2];

• издал поэтические сборники и написал пьесы (комедия и трагедия включены в сборник «Рифмологион»);

• призвал царя взыскать премудрости, то есть заняться образованием верноподданного народа, и сам составил проект первого российского высшего учебного заведения[3];

• написал искусствоведческую работу (трактат об иконописи);

• был призван задолго до следующих поэтов – Михаила Муравьёва и Василия Жуковского – обучать царских детей (Ивана V, царевича Алексея, Фёдора III и царевну Софью);

• назвал государя в заглавии стихотворения «орлом Российским»;

• запустил традицию «Написал царю оду – получи государственное угощение»;

• уговорил царя (Фёдора Алексеевича) открыть при дворе типографию, свободную от цензуры патриарха.

Неизвестный художник. Царь Фёдор Алексеевич и Дума

Ловкая образовательная комбинация и тихое взятие Полоцка

В год смерти Рене Декарта 21-летний Симеон окончил Киево-Могилянскую коллегию[4] и, по легенде, одним из первых открыл ловкую образовательную комбинацию для православных: зная, что у иезуитов система обучения получше, Симеон временно меняет православную конфессию на католическую – чтобы его с радостью приняли в Виленскую иезуитскую академию. До краев наполнившись знаниями, Симеон возвращается в 1656 году обратно – и в Полоцк, и в православие, чтобы спокойно работать учителем школы при православном монастыре.

Печать Киево-Могилянской академии

Такая вот двойная конфессиональная ходка с мощным образовательным эффектом.

В том же 1656 году (когда во Франции издаются «Письма провинциала» Паскаля, а Людовик XIV смотрит спектакль по пьесе Мольера «Влюбленный доктор») впервые прозвучал ритмизованный текст на русском языке. Когда Полоцк в ходе русско-польской войны тихо сдался без боя 27-летнему Алексею Михайловичу Романову (не зря же царя звали Тишайшим), Симеон (ровесник царя) вместе с настоятелем монастыря организовал встречу ликовавшего населения с Тишайшим в поле за городскими воротами. Ученики Симеоновы негромко, но с выражением читали отрывки из специально написанного учителем стихотворения, в третьей части которого Государь Всея Руси сравнивался с римским императором Константином.

«Чудно как-то – ритмично и слова нараспев, – подумал царь. – Но с Константином сравнение очень своевременное! Пусть еще пишет».

МОЯ РОДОСЛОВНАЯ

Мать: Татьяна Петровская-Ситнианович: по смерти мужа вышла замуж за богатого вдовца Емельяна Шеремета (входил в круг православных лиц в магистрате Полоцка, которые обеспечили сдачу города войску Алексея Михайловича в 1854 году).

Из Полоцка в Москву

И Симеон писал еще. Через четыре года в Московском Кремле читал, представляясь царю, новые вирши (не догадываясь, что получается немного в духе Маяковского):

—Ты же теперь Полоцкий?– уточнил царь, с удовольствием почувствовав себя источником света на Земле (и поэту отвели комнаты в Спасском монастыре, назначив содержание как дворцовым слугам – чтобы не останавливался на достигнутом).

Г. Шедель. Проект корпуса Киево-Могилянской академии

Ну а еще через шесть лет (когда в Лондоне вспышка бубонной чумы унесла 20 % населения города, а в Париже Мольер исполнил главную роль в своей же комедии «Мизантроп») обосновавшийся в столице Симеон Полоцкий, выступив перед царем с очередным стихотворным посвящением (Алексей Михайлович знал: где ни столкнешься с Симеоном – услышишь приятное и ритмичное в свой адрес), сказал далее презренной прозой о необходимости «взыскати премудрости». Это была рекомендация царю повысить уровень образования на Руси. Последствия недостаточной образованности народа, в отличие от бубонной чумы, не столь очевидны на первый взгляд, но могут оказаться гораздо страшнее.

Мастера Оружейной палаты. А. Тишайший

К концу 1660-х годов Симеон Полоцкий стал первым неофициальным придворным поэтом на Руси и стихи свои любил заносить на бумагу нелинейно – самыми разнообразными фигурами: например, в форме звезды или сердца. Своего рода словесное фигурное катание, зигзагообразное скольжение строки, причем получающаяся фигура еще и соответствовала теме и смыслу текста[5].

В 1915 году французский поэт Гийом Аполлинер выпустит сборник схожих «калиграмм» (графических стихов): в соревновании «Полоцкий – Аполлинер» уже Россия опередит Францию на 250 лет.

А. Феррари. Новоспасский монастырь в XVII веке

Историческая справка

Через 250 лет после первого разговора поэта (Симеона Полоцкого) с царем (Алексеем Михайловичем) о взыскании премудрости в России будет издана знаковая для русского сознания книжка «Друзья или враги трудовому народу – образованные люди?»

С. Полоцкий. От избытка сердца уста глаголют

С. Полоцкий. Благоприветствие царю Алексею Михайловичу по случаю рождения царевича Симеона

Г. Аполлинер. Стих для Лу

Обложка книги «Друзья или враги трудовому народу – образованные люди», издание 1917 года

Максимальная близость к трону

За заслуги перед образованием и образцовую лояльность царь назначает Симеона наставником сына Алексея. После неожиданной смерти 15-летнего царевича Полоцкий приступает к воспитанию других царских детей – Софьи и Фёдора, а за стихи в честь рождения будущего Петра I получает знатное угощение с царского стола: кроме четырех голов сахара – два блюда леденцов и конфет, а фиников и ягод винных – сколько смог унести!.. Таким образом было положено начало традиции «Написал царю оду – получи государственное угощение». Эта практика станет рабочей для XVIII века, в эпоху чести отойдет на задний план, но возобновится с новой силой в веке XX[6]. Когда царь в суматохе дел забывал угощать поэта за оды, опечаленный Симеон напоминал ему до слез грустной челобитной: «…и за тот мой прилежный труд от тебе, великого государя, ничем я не пожалован…».

Возможно, такую сахарную голову получил в подарок С. Полоцкий

Для малолетних царевичей Симеон написал две книги – нечто вроде занимательного богословия. Василий Андреевич Жуковский, идя по стопам Полоцкого, составит лет через 150 для будущего наследника трона и великих иноземных княгинь «живописную азбуку» из 15 таблиц.

Следующий поэт окажется в непосредственной близости к царю[7] через 50 лет – Феофан Прокопович станет сподвижником Петра I, через 100 лет Гавриил Романович Державин в пылу беседы будет дергать императрицу за мантилью. А в XIX веке прямым доступом к главному по державе будет обладать Василий Жуковский, но дружбой царя будет осчастливлен или обременен и Александр Сергеевич Пушкин.

В 1676 году, через три года после смерти Жана-Батиста Мольера, умирает тихий покоритель Полоцка и покровитель Полоцкого Алексей Михайлович Романов и на трон садится ученик поэта Симеона, 15-летний Фёдор III. На второй год его правления настойчивый учитель уговорил царя открыть при дворце типографию, свободную от цензуры патриарха[8].

Неизвестный художник. С. Полоцкий читает царю Фёдору Алексеевичу приветствие в стихах по поводу учреждения Славяно-Греко-Латинской Академии

Еще через пару лет в этой типографии напечатают букварь Симеона Полоцкого. По нему будет учиться Пётр I и вслед за ним другие представителя царской фамилии (до издания букваря Кариона Истомина).

Букварь С. Полоцкого

«Лицевой букварь» Кариона Истомина можно считать первой детской иллюстрированной книгой на русском языке. Через семь лет, в самом начале XVIII века, на Московском печатном дворе вышел и первый многоязычный букварь Фёдора Поликарпова, который так и назывался: «Букварь славено-греко-латинский».

Лицевой букварь К. Истомина

Букварь Ф. Поликарпова

Вслед за букварем Симеон Полоцкий составил книгу «Рифмологион» (где кроме стихотворений публикуются первые русские пьесы – комедия о блудном сыне и трагедия о Навходоносоре царе), а еще через год – огромный стихотворный сборник «Вертоград многоцветный», включавший несколько тысяч стихотворений (переводы античной поэзии, богословских текстов и авторские сочинения), написанных за последние 15 лет и выстроенных как по алфавиту, так и по темам. Это два первых поэтических сборника на русском языке.[9] Во Франции в эти годы издается первый любовно-психологический роман в истории французской литературы (в Париже) и первый глянцевый журнал мод (в Лионе).

Историческая справка о первых русских букварях

Первый русский букварь Иван Фёдоров выпустил в 1574 году во Львове (на 40 листах по 15 строчек, алфавит был расположен в прямом порядке, обратном и вразбивку). В Москве первый печатный учебник (Василия Бурцова) вышел в 1630-х годах, а в 1679 году выходит букварь Симеона Полоцкого (первый учебник с поэтическими текстами, предназначенный для обучения царских детей – в первую очередь Петра Алексеевича) – это самый объемный букварь XVII века, содержащий наставления о вере, нравоучительные истории и правила чтения и счета. Эту книгу доработал Карион Истомин, выпустив в 1694 году в 106 экземплярах первую иллюстрированную русскую азбуку со стихотворными текстами.

Непростая техника словесного танца Симеона Полоцкого

Симеон – родоначальник традиции русской силлабической поэзии, передавший эстафету Феофану Прокоповичу и Антиоху Кантемиру. Полоцкий использовал строки с равным количеством слогов – как правило, это 11 или 13 слогов с паузой соответственно после пятого или седьмого слога и с женской рифмой в конце строки (ударение на предпоследний слог). Не ограничиваясь техническими параметрами строки, Полоцкий вырабатывает и традиции эффективного обращения со стихотворением.

Вот как сегодня может выглядеть инструкция по правильному чтению поэзии барокко:

1.Текст обязательно должен пропеваться при исполнении (при этом строка делится примерно на три части).

2.Хороший барочный поэт пропевает каждое слово, растягивая не только гласные (их и плохой поэт растянет), но и согласные в конце слов (имитируя ветер, шелест травы и листьев и даже гул колоколов).

3. При пропевании необходимы регулярные поклоны слушателю и ритмичные раскачивания всем телом. Если вас обвинят в том, что получается литературная пантомима с привкусом медитативного танца наподобие суфийского кружения, – значит, вы всё сделали правильно.

Вот 13-слоговая строка (здесь, раскачиваясь, можно уйти в бодрый вальс):

А вот 11-сложник (тут совсем другое раскачивание – в ритме марша и речевки, как будто шагает дружно в ряд пионерский наш отряд):

С. Полоцкий. Рифмологион, титульный лист

Полоцкий создает и ритуал преподнесения оды – как поднести текст руководителям страны и отойти с поклоном и чувством собственного достоинства (подход к снаряду и грамотный соскок – уверенное завершение упражнения, в терминах сегодняшней спортивной гимнастики). Симеон активно экспериментирует с размером, подбирая каждый раз адекватный ритм: при переложении пятого Псалма за тремя 11-слоговыми строками следует пятислоговая. Читайте, также мысленно раскачиваясь, а на последней строке аккуратно повернитесь в пять шагов на 360 градусов, показывая суету сердца:

Последние дела в короткой жизни

Полоцкий первым на Руси составляет стихотворный Псалтирь, переведя псалмы Давида[10]. Из его молитвенных и одических посланий – панегириков – вырастут оды XVIII века (одическую эстафету подхватят Херасков, Державин и Ломоносов, который, отправившись в 19 лет с рыбным обозом в Москву, возьмет с собой «Псалтирь» Полоцкого).

Но тот же неугомонный Симеон пишет и первые сатиры (сатирическую эстафету через полвека подхватят Прокопович с Кантемиром). За 200 лет до Карла Маркса вполне доступно для населения поэт рассказывает о прибавочной стоимости и хитрости купцов (будущих капиталистов).

Неизвестный художник. Ф. де Ларошфуко

Заботясь об образовании россиян, Симеон делает великое дело: составляет проект первого высшего учебного заведения в России – Славяно-греко-латинской академии. Открыта академия будет в Москве через семь лет после смерти поэта (в один год с Полоцким этот мир покинул французский писатель Франсуа де Ларошфуко), а дорабатывал проект ученик Симеона, Сильвестр Медведев.

С. Полоцкий. Псалтирь Рифмотворная

Взлет и трагедия Сильвестра Медведева (1641–1691)

Это самый энергичный ученик Полоцкого, родившийся в год издания главного философского труда Рене Декарта – «Размышления о первой философии» – и считающийся первым русским библиофилом. Составил первый проект московского университета, сочинил первую историческую книгу на русском языке – о стрелецком бунте 1682 года – и вслед за учителем открыл свою школу (вместе с Симеоном Полоцким они рассматривались руководством московского патриархата как «западники» и латиняне). Стихи писал, но в умеренном количестве, а печальную известность приобрел благодаря богословскому трактату, в котором утверждал, что при причастии хлеб и вино претворяются в тело и кровь в момент произнесения слов Христа: «Приимите и ядите…»

Неизвестный художник. Патриарх Иоаким Московский

Это вызвало возмущение у новых ставленников патриарха Иоакима: братья Лихуды[11] как раз и были призваны из Константинополя, чтобы давать отпор разнообразной латинской ереси. В ответном сочинении Лихуды заявляли, что претворение происходит вовсе не в этот момент, а во время произнесения слов «Преложи я Духом Твоим Святым» при чтении молитвы о ниспослании Святого духа.

Завязался бурный спор о претворении. Впервые в истории из тихих монастырских келий дебаты перешли на улицы Первопрестольной: купцы, торговцы и ремесленники бросали свои занятия и спорили с пеной у рта о вещах высоких и нетленных. Московские женщины, отложив дела по дому, проявляли активную жизненную позицию, до хрипоты доказывая точку зрения Сильвестра или братьев-греков, приехавших из Константинополя. Начались драки и беспорядки. Церковные службы, торговля товарами первой необходимости и жизнь столицы в целом были парализованы: люди возвращались домой охрипшими, с синяками и ссадинами. Келья Сильвестра охранялась стрельцами. Такова была Москва 1687 года (в Лондоне в это время увидело свет сочинение Исаака Ньютона «Математические начала натуральной философии», где впервые был сформулирован закон всемирного тяготения).

Знаете, а лично я хотел бы жить в стране, где люди отчаянно и жестко спорят на улицах по поводу момента претворения хлеба и вина в тело и кровь Христову, – такой страной можно и нужно гордиться.

После отстранения Софьи Алексеевны от власти – Сильвестра, ставшего одним из главных врагов нового порядка, схватили, заставили покаяться, а опасную книгу всенародно сожгли[12]. И стали говорить, что просвещать и образовывать народ если и надо, то под бдительным присмотром, дозированно, за границу ученых не следует пускать вообще, ибо там они заражаются латинской ересью и усваивают иноземные обычаи, чуждые русскому духу. В феврале 1691 года, за 100 лет до оглашения смертельного приговора Александру Радищеву (когда во Франции была издана трагедия Жана-Батиста Расина «Гофолия»), Сильвестру Медведеву, после покаяния ставшему просто Сенькой, отрубили голову, в которой скопилось слишком много вредных мыслей.

Неизвестный художник. Обучение в Славяно-греко-латинской академии

Историческая справка

В 1687 году в Москве открывается Славяно-греко-латинская академия, учрежденная по инициативе Симеона Полоцкого и воплощенная в жизнь в том числе его учеником Сильвестром Медведевым, – это первое в России учебное заведение (после Киевско-Могилянской коллегии), положившее начало всему российскому высшему образованию. Обучались там в течение 12 лет: в три фазы по четыре года, от начальной школы до университетского уровня (данный принцип Иван Бецкой возьмет при составлении устава Смольного института благородных девиц, а Михаил Сперанский – при создании Царскосельского лицея). Это была уникальная всесословная (хотя бы на первые 40 лет) образовательная структура (сделать Царскосельский лицей всесословным не разрешит Сперанскому Александр I). Впервые в одном учреждении обучались дети не только дворян, чиновников и церковников, но и купцов и даже холопов. В первых наборах оказалось около ста человек. В начале XVIII века учились 600 студентов, а в начале XIX века – более 1600. Прекратила деятельность академия в 1814 году.

Взлет и трагедия Феофана Прокоповича (1681–1736)

С одной стороны, универсальный ученый – поэт, переводчик, математик, философ, богослов, архиепископ, первый вице-президент Святейшего правительствующего синода и сподвижник-референт Петра I. С другой – мстительный человек, в конце жизни разбиравшийся со своими оппонентами в застенках Тайной канцелярии, предварительно составив четкую инструкцию в прозе к ведению допросов.

Неизвестный художник. Ф. Прокопович

Несмотря на то что в России в начале XVIII века шел первый глобальный тектонический сдвиг – резались бороды, строился необычный европейский город и старая жизнь активно трещала по швам,– новый поэтический стиль при этом не появился[13]. Зато полным ходом шла секуляризация русского литературного языка (если можно было бы оказаться в тот момент внутри языка, то происходившие процессы напоминали бы броуновское движение – русских, церковнославянских и только что заимствованных слов).

П. Новелли. Основание Санкт-Петербурга

На мой взгляд, лучшим поэтическим летописцем для реформ Петра – вышедшим строить и месть – был бы Владимир Маяковский, но ему предстояло заявить о себе еще только через 200 лет[14].

Но у времени свои взгляды на то, кому и когда появляться на свет. Сподвижником царя-реформатора стал Феофан Прокопович.

П. Гецци. Папа Климент XI

Как и Симеон Полоцкий (и Стефан Яворский), Феофан (родившийся через 10 месяцев после ухода Полоцкого) стремился получить наилучшее образование и, неудовлетворенный знаниями, предоставленными в Киево-Могилянской коллегии, проделал ту же ловкую образовательную комбинацию: перешел в католичество и, обойдя пешком пол-Европы, поступил как католик в иезуитскую коллегию в Риме (учрежденную для греков и славян), которую окончил с отличием, поразив эрудицией и скоростью мышления папу римского Климента XI. От предложения остаться в Риме вежливо отказался и перебрался в Киев, вернувшись обратно в православие, но оставшись верным поклонником Рене Декарта.

Неизвестный художник. Лубок «Цирюльник стрижет бороду раскольнику»

По случаю Полтавской победы Феофан (как и Симеон Полоцкий после взятия Полоцка) удачно преподнес царю свежий панегирик и незамедлительно получил должность ректора Киево-Могилянской академии, но уже в 1716 году (когда во Францию вернулись итальянские комедии с Арлекином и Коломбиной, запрещенные предыдущим Королем-Солнце) был призван в Санкт-Петербург, чтобы идти по жизни бок о бок с царем.

И. Тупылев. Пётр I и Священный синод

Именно Прокопович по заданию Петра I составил закон об уничтожении патриаршества и замене его коллегиальным управлением (Синодом). Через его редактуру проходили либо им и составлялись все законодательные документы, связанные с церковью[15], а также многие светские документы, в том числе знаменитый указ о престолонаследии. Так же, как Александр Безбородко будет оперативно формулировать идеи Екатерины, когда они еще только хаотично формировались в голове царицы, Феофан угадывал и подсказывал недосказанное и даже недодуманное Петром.

Но не законами и проповедями одними жил Прокопович – писал он и стихи[16]. По эстафете от Симеона Полоцкого Феофан стал писать сатирические тексты, обличая ханжество, невежество и псевдоученость и расчищая путь Антиоху Кантемиру (Прокопович написал Кантемиру одобрительный отзыв на его первую сатиру в виде стихотворного обращения, после чего Антиох посвятил Феофану свою третью сатиру – это первый обмен посвящениями в русской поэзии).

Н. Неврев. Начальник Тайной канцелярии А. Ушаков допрашивает княжну Юсупову

По смерти Петра высокое и уверенное положение Феофана Прокоповича заметно пошатнулось. Пришлось поэтапно сходить с административного ресурса (благословляя по ходу снижения Антиоха Кантемира), но в решающую минуту конфликта между «верховниками» и Анной Иоанновной Феофан принял правильную политическую позицию и был обласкан новой императрицей. Хорошо, что Кантемир под давлением завистников уехал из России на дипломатическую службу – он бы не узнал Прокоповича. Последние годы своей жизни Феофан, пользуясь положением, жестко мстил своим оппонентам, предварительно написав – жаль, что не в рифму – вдохновенную инструкцию к ведению допросов в Тайной канцелярии…

…Всем вопрошающим наблюдать в глаза и на все лице его, не явится ли на нем каковое изменение, и для этого поставить его лицом к окошкам… Как измену, на лице его усмотренную, так и все речи его записывать…

Стал некогда прогрессивный Феофан (открывший в своей усадьбе на Карповке семинарию, собравший там тысячи книг и первым высказавший идею создания Публичной библиотеки) жестоким, мстительным консерватором. Исправно писал панегирики веселой императрице, а на шестой год ее правления со словами «О главо, главо! разума упившись, куда ся приклонишь?» отправился в мир иной приклонять голову, упившуюся разумом.

Антиох Кантемир (1709–1744)

А. Мюнстер. Князь А. Кантемир

Кантемир стал в русской истории первым:

• светским поэтом;

• собственно поэтом, в стихах которого неслучайно появляется интонация и высокая художественная мысль;

• русским сатириком на постоянной основе (автором восьми сатир);

• блестяще образованным дипломатом (возможно, самым образованным россиянином своего времени) – послом Российской империи в Лондоне и Париже.

И не будем забывать, что Антиох Кантемир – один из активнейших участников противостояния «верховников» и группы дворян, поддержавших Анну Иоанновну.

МОЯ РОДОСЛОВНАЯ

Сестра (по отцу): Екатерина Дмитриевна Голицына (урожденная Кантемир, 1720–1761), выйдя замуж за дипломата Дмитрия Михайловича Голицына, стала в начале 1760-х годов звездой Парижа, покорив столицу Франции красотой, умом и эрудицией.

Брат: Сербан Дмитриевич Кантемир (170?–1780), с ним Екатерина II заключит сделку по приобретению участка земли для обустраивания села Царицыно.

Сестра: Мария Дмитриевна Кантемир (1700–1757), по легенде – фаворитка Петра I (возможно, рожденный ею от царя мальчик умер в 1722 году); будучи фрейлиной при московском дворе Анны Иоанновны, после переезда двора в Санкт-Петербург Мария получает разрешение (царица была в долгу перед Антиохом Кантемиром) остаться в Москве; женихам стабильно отказывала и вместо замужества организовала первый в России литературный салон; на собственные деньги перевезла тело брата Антиоха из Парижа в Москву и похоронила рядом с отцом.

Отец: Дмитрий Константинович Кантемир (1673–1723) – молдавский господарь; по окончании неудачного Прутского похода Дмитрий Кантемир с 1000 молдавских бояр (целый боярский полк) прибыл под эгиду Петра, став светлейшим князем как России, так и Священной Римской империи, а также – сенатором, тайным советником и одним из основателей Санкт-Петербургской академии наук (за переход с молдавскими боярами через Днестр Дмитрию Константиновичу была выделена значительная пенсия и ряд территорий Орловской губернии); владел турецким, персидским, арабским, греческим, латинским, итальянским и французским языками, был историком и философом.

Мать: Кассандра Кантакузен (1681–1713) – дочь правителя Валахии (область между Южными Карпатами и Дунаем, сейчас – юг Румынии); любила чтение и активно занималась воспитанием детей, когда семья жила в Константинополе (род Кантакузенов утвержден в России в княжеском достоинстве в 1865 году).

В первых рядах полиглотов XVIII века

Антиох – младший сын в семье – получил прекрасное домашнее образование, благо отец и сам был ученым и полиглотом, да еще и деньгами и связями располагал. Поучившись в Славяно-греко-латинской гимназии, стал вслед за отцом одним из первых российских полиглотов Петровской эпохи: кроме европейских языков (английский будет изучать позже в Лондоне) знал древнегреческий, латинский и старославянский. В 1723 году (когда во Франции выходит первая эпическая поэма Вольтера «Генриада») вместе с отцом и красавицей-сестрой сопровождает Петра I в Персидском походе и просит царя направить его учиться в Европу, но Пётр отказывает – как и Николай I Пушкину[17]. Согласившись с волей государевой, 17-летний Антиох уже по смерти царя-реформатора слушает лекции по истории, математике, физике и философии в Академическом университете и в том же 1726 году становится прапорщиком лейб-гвардии Преображенского полка.

А. Шарлемань. Рядовой, сержант и офицер Преображенского полка в 1695–1700 годах

Ф. Рубо. Вступление императора Петра I в Тарки

Э. Хандманн. Л. Эйлер

На следующий год в столице появляется еще один молодой талантливый человек (и это особое событие для русской истории): по приглашению Санкт-Петербургской академии в Россию приезжает 20-летний Леонард Эйлер, один из величайших математиков в истории человечества (и в это же время во Французскую академию избирается Шарль Луи Монтескьё). Царствовавшая Екатерина I всячески способствовала развертыванию Академии – сначала в нее зачисляются братья Бернулли[18], а затем по их рекомендации и Эйлер – на должность адъюнкта (ассистента профессора) с годовым окладом в 300 рублей и казенной квартирой. Троюродным братом матери Эйлера был профессор кафедры высшей математики Санкт-Петербургской академии швейцарец Якоб Герман, оказавший будущему математическому гению всяческое содействие на начальном этапе – тем более что за несколько дней до приезда Леонарда умерла покровительница академии Екатерина I. Впрочем, и Пётр II намеревался быть другом просвещения:

«По прибытии своем в Москву его величество изволил подтвердить привилегии Академии наук, учредив порядочные и постоянные доходы профессорам и прочим служителям того училища» (Антиох Кантемир, примечания автора к первой сатире).

Указ Екатерины I о создании Академии

«На хулящих учение. К уму моему»

Свою первую сатиру «На хулящих учение. К уму моему» (по объему – 196 строк, в каждой – 13 слогов, в два раза больше пушкинской оды «Вольность») Антиох Кантемир написал в 1729 году, направив ее, с одной стороны, против тех, кто, расправив плечи после смерти царя-реформатора, не мог поступиться принципами и пытался свернуть петровские преобразования.

А. Кантемир. Сатиры и другие стихотворные сочинения, издание 1762 года

С другой стороны, Кантемир пророчит одиночество человеку, углубляющемуся в смысл вещей, но такое – бескорыстное – одиночество и плодотворное молчание (это первое упоминание о красоте молчания в русском тексте) бесценно. В тихом углу молчаливый ум Антиоха Кантемира – первое звено в эстафете тишины русской поэзии (следом пойдет возлюбленная тишина Ломоносова).

В течение года Кантемир пишет еще две сатиры и переводит книгу Бернара де Фонтенеля «Разговоры о множестве миров» (книги Фонтенеля – племянника Пьера Корнеля – входили в библиотеку скучавшего Евгения Онегина), подтверждая подробными комментариями логику гелиоцентрического учения.

Комментарии Петербургской Академии наук

В то же время Леонард Эйлер, подтверждая свою гениальность, за пару месяцев неплохо осваивает русский язык, правда, в только что вышедшем первом русском научном журнале «Комментарии Петербургской академии наук» публикуется, как и все участники, на латинском. Если журнал Сумарокова состоял в основном из произведений Сумарокова, журнал Карамзина – из статей и опусов Карамзина, то первый русский научный журнал наполнялся преимущественно статьями энергичного швейцарского математика (всего в журнале было опубликовано не менее 400 работ Эйлера).

Кантемир и Эйлер своей молодой энергией подгоняли время и освежали напряженную атмосферу Российской империи в очередную смутную эпоху конца 1720-х годов.

Никто не ожидал, что 14-летний Пётр II уйдет из этого мира так рано и всего лишь от оспы – охотился бы себе в лесах Подмосковья, а он прервал свое существование, вызвав небывалый для здешних мест всплеск демократии. Верховный тайный совет, решавший в течение последних четырех лет важные государственные вопросы (после такой же неожиданной смерти Петра I, который все вопросы успешно решал в одиночку), рискнул законодательно ограничить самодержавие с помощью составленных Кондиций – одного из первых в Европе конституционных проектов. И когда в Москву на коронацию Анны Иоанновны съехались дворяне, рассчитывавшие на красивую церемонию и роскошный праздничный банкет, их внезапно попросили предлагать собственные инициативы по будущему государственному устройству. Многих это шокировало, но не всех.

И. Зубов. Измайлово. Отъезд императора Петра II на соколиную охоту

Одним из главных героев событий, последовавших за приездом Анны Иоанновны в Москву из Митавы (ныне латвийский город Елгава) в феврале 1730 года, стал Антиох Кантемир. 21-летний поручик и поэт (как Лермонтов) красиво выступил на политической авансцене – в момент наивысшего противостояния между Верховным тайным советом, обязавшим Анну Иоанновну подписать Кондиции, и частью дворян, не шокированных сменой повестки дня и не желавшей прихода к власти «верховников».

Антиох Кантемир против дворянского ГКЧП

Накануне восшествия на престол Анны Иоанновны Антиох в качестве связного участвует в работе двух собраний дворян – у князей Алексея Черкасского[19] и Ивана Барятинского[20]. Резко критикует Кондиции, предлагает написать прошение Анне Иоанновне о созыве генералов и высших офицеров и лично в казармах родного Преображенского полка собирает подписи офицеров, призывая выступить против «верховников»[21]. А придя в Кремлевский дворец после обеденного перерыва (разумно устроенного для приятного насыщения членов Верховного совета), дерзко зачитает резолюцию, им же написанную и одобренную дворянским собранием, о сохранении самодержавия в прежнем виде. «Верховники» на сытый желудок не смогли переварить революционную ситуацию – Анна Иоанновна эффектно разрывает Кондиции.

Неизвестный художник. Анна Иоанновна

С нашей сегодняшней колокольни кажется парадоксальным, что либерально образованный Антиох Кантемир резко выступил против либерального проекта «верховников» и в дальнейшем твердо высказывался за сохранение монархического строя, установленного Петром I. Но глобального противоречия в этом нет: Антиох был верен наказам Петра. И многих дворян, рвущихся к власти, считал злонравными и недостаточно образованными – о них, собственно, и писал в первой сатире: «Сколько копеек в рубле – без алгебры счислим».

А. Шарлемань. Анна Иоанновна разрывает Кондиции

Понимая, что такого царя, как Пётр I, в России еще долго (возможно, никогда) не будет, Кантемир и другие дворяне выбирали из двух зол – либо неограниченное самодержавие с неприятными фаворитами, либо правление группы состоятельных аристократов, прорвавшихся к власти. Кантемир, усердно занимавшийся математикой, просчитал, что второе может быть гораздо хуже.

И. Аргунов. Князь А. Черкасский

За действия Антиоха Дмитриевича в марте 1730 года (когда во Франции вышла комедия Пьера де Мариво «Игра любви и случая») Анна Иоанновна пожаловала Кантемирам более тысячи душ крестьян.

И. Аргунов. Графиня Варвара Алексеевна

Независимое мышление и оригинальность Антиох продемонстрировал вновь, когда отказался от женитьбы на единственной дочери князя Алексея Михайловича Черкасского, Варваре Алексеевне. Это была богатейшая невеста империи (отец занимал первое место в чемпионате России по количеству крепостных душ), но Антиох был поэтом, жил и писал от сердца и в последний момент ускользнул из-под венца, проложив еще одну тропу Лермонтову (возлюбленную Михаила Юрьевича, оставленную им в Москве через 100 лет, также будут звать Варварой). Только через 13 лет, когда Варваре Черкасской будет уже 32 года, она выйдет замуж за Петра Борисовича Шереметева с рекордным для империи приданым – 70 тысяч душ (основа несметного богатства Шереметевых).

Российские вельможи были вновь шокированы – на этот раз уходом Кантемира из-под венца. Отказался от колоссального состояния? Кто он – шпион? Инопланетянин?

Антиох действительно отличался от соотечественников – образованный, умный, серьезный, целеустремленный,– как будто это был Александр Грибоедов в предыдущем рождении, тем более что их связывала и дипломатическая деятельность, и то, что оба уйдут из жизни в 34 года. В отличие от Грибоедова Кантемир был послом в важнейших для России (в политическом и культурном отношении) европейских странах: с 1732 года в течение шести лет – в Лондоне, затем, с 1738 года, также в течение шести лет – в Париже.

Вряд ли он хотел уезжать, тем более навсегда, в Европу – скорее, его успешно выдавили из страны политические конкуренты (опасавшиеся умного и принципиального человека в играх вокруг престола) – Антиох Кантемир был слишком хорош для своего времени…

…тебе злые ненавидят люди (Феофан Прокопович. «К сочинителю сатир»)

За год до того, как уехать от злых ненавидящих людей, Кантемир пишет лучшее на тот момент стихотворение на русском языке, в котором за 90 лет до Батюшкова (при всей жесткости и неповоротливости силлабической строки) появляется хорошо ощутимая интонация.

Дж. Рательбанд и компания. Карта Парижа в первой половине XVIII века

«К стихам своим (Письмо)»

В этом тексте, как и в сатире «К уму моему», возникают первые высокие художественные мысли в русском стихотворении[22]. Кантемир пишет о поэте, который с тяжелым сердцем выпускает в свет свои стихи, уговаривая их не торопиться выставляться на всеобщее обозрение (лежали бы у меня на столе – я бы вас шлифовал, перечитывал и пестовал)…

«…считается, что автор вынашивает книгу… мыслит, страдает, живет для нее… предшествует своему произведению, как отец сыну…» (Ролан Барт. «Смерть автора», 1967)

Но стихи, как повзрослевшие дети, просятся на волю, им невтерпеж. Они говорят своему отцу-создателю – мы уже большие, нам пора в мир: мы хотим, чтобы нас читали и понимали, хотим нравиться и быть на слуху, на виду, на языке…

Подпись А. Кантемира, из книги «Галлерея русскихъ писателей»

Создатель (он же автор) предупреждает (хотя дети нас разве слушают, когда мы их предупреждаем?) – мир жесток. Что, если вас не будут читать и вместо понимания завернут в вас рыбу или сало? Кому до вас дело, кроме автора, отца вашего?

Прощайте. Точно так же – с тяжелым сердцем – и мы отпускаем детей. Возможно, это лучшая художественная мысль (метафорическое разрезание пуповины – отделение автора от его текста), зафиксированная в русской поэзии в первой половине XVIII века.

Через 220 лет об уходе автора из своего текста будет сенсационно говорить француз Ролан Барт в своей статье «Смерть автора».

Но Барт лишь повторил за Кантемиром, что автором выпущенного на свободу текста является читатель – именно он оживляет слова или предает забвению, являясь судьей, прокурором или спасителем…

«…рождение читателя приходится оплачивать смертью автора…» (Ролан Барт. «Смерть автора», 1967)

Разрешение на выезд – здравствуй, Лондон!

Р. Грифье. Лондон, вид на собор апостола Павла

Леонард Эйлер, точно так же опередивший свое время, на второй год царствования Анны Иоанновны (когда Антиох написал стихотворение «К стихам своим») стал профессором физики, а на четвертый – петербургским академиком и профессором высшей математики с окладом 600 рублей.

В это время Кантемир работал в Лондоне первым российским послом в Англии после провозглашения России империей. Антиох учит английский язык, добивается признания императорского титула Анны Иоанновны, успешно участвует в дипломатической борьбе вокруг Польского престола, подписывает торговый договор между Россией и Британией и занимается отправкой книг, научных приборов и ценных специалистов по заданию академии наук Санкт-Петербурга. Отправляет также шелковые чулки, страусовые перья и дамские ружья по заказам российских придворных[23].

М. Францис. Оборудование химической лаборатории

В 1738 году Кантемир перебирается в Париж (успев посмотреть на первый в истории прижизненный памятник композитору, поставленный в столице Англии,– Георгу Вильгельму Фридриху Генделю), где служит сначала полномочным министром, а потом и посланником России. И здесь пришлось добиваться признания императорского титула Анны Иоанновны (все мы упорно добиваемся признания…), в оставшееся же время Антиох пишет последние три сатиры, переводит литераторов и историков, а с Шарлем Луи де Монтескьё еще и беседует лично, встречаясь в салоне мадам Жофрен.

Н.-Ж.-Б. Рагене. Вид на Париж с Нового моста

В это же время русская царица была увлечена охотой – только за один летний сезон 1739 года она подстрелила около 400 зайцев и не менее 600 уток (четыре с половиной зайца и шесть с половиной уток в день).

По смерти Анны Иоанновны Кантемиру поступило интересное предложение – стать наставником малолетнего Иоанна VI. Еще один русский царь мог быть воспитан русским поэтом, но не сложилось.

Здоровье Кантемира ухудшалось: перенесенная в детстве оспа дала осложнение на глаза (иногда поэта и дипломата приходилось кормить с ложки: сам он ничего не видел), и теперь секретарь записывал то, что Антиох диктовал по памяти…

Л. Ван Лоо. Дама в охотничьем костюме с ружьем

Неизвестный художник. Император Иоанн

Герой не своего времени

Феофан Прокопович, восторгаясь первой сатирой Кантемира, писал:

Но был ли счастлив Антиох? И жил ли он для счастья? Главный силлабический поэт России первой трети XVIII века, первый поэт большой мысли и интонации, первый умный и образованный российский дворянин XVIII века был человеком будущего – это представитель новой, пушкинской эпохи, случайно оказавшийся в наших краях значительно раньше своего времени.

Сатиры Кантемира ходили в России по рукам и были изданы только в 1762 году – в одно время с «Эмилем» Руссо (в очередной смутный год российской истории). До этого они вышли в Европе в прозаических переводах: в Голландии и Франции на французском и в Берлине на немецком.

Антиох Дмитриевич Кантемир умер ровно за 100 лет до Евгения Боратынского, – как и Евгений Абрамович – в Европе, и так же долго его тело перевозили в Россию.

Как и Боратынский, искавший друга-читателя среди потомков, Кантемир говорил о милости внимания…

Василий Кириллович Тредиаковский (1703–1768)

Неизвестный художник. В. Тредиаковский

Тредиаковский первым в русской истории стал:

• официальным придворным поэтом Российской империи;

• русским студентом Сорбонны;

• филологом, написав трактат о способе сложения российских стихов и о русской фонетике, переведя 26 томов древней истории (после того как 10 томов сгорело при пожаре, он все сделал заново) и либретто первой оперы, поставленной в России (в 1736 году «Сила любви и ненависти» на музыку Франческо Арайи);

• автором (переводного) романа в стихах, русского гекзаметра и стихотворения, написанного хореем.

Подпись В. Тредиаковского, из книги «Галлерея русскихъ писателей»

МОЯ РОДОСЛОВНАЯ

1-я жена Василия Тредиаковского: Федосья Фадеева, дочь сторожа Астраханской губернской канцелярии, скончалась во время чумной эпидемии 1728 года.

2-я жена Василия Тредиаковского: Марья Филипповна Сибилева, дочь орловского протоколиста.

Отец: Кирилл Яковлев (фамилию Тредиаковский сын Василий получил во время учебы, гордо объявив соратникам, что в предках у него было целых три дьякона) – священник астраханской Троицкой церкви, приехавший из Вологды на юг в год Великого посольства Петра I в Европу; чтобы прокормить семью, занимался садоводством и огородничеством, но когда сыну Василию исполнилось 14 лет, отдал за долги и сад, и огород; также скончался во время эпидемии чумы 1728 года.

Вечные оппоненты

Мы знаем про Архангельский обоз с Михаилом Ломоносовым. Но был еще и астраханский обоз с Василием Тредиаковским. Один реформатор русского литературного языка пришел в Москву с севера, другой (как и положено боддхисаттве)– с юга[24]. Тредиаковский был в Москве раньше Ломоносова на восемь лет и поступил в ту же Славяно-греко-латинскую академию. С Ломоносовым Василия Кирилловича роднит и то, что оба в погоне за знаниями и научными открытиями либо оставляли своих жен (по крайней мере временно), либо грамотно уклонялись от женитьбы. Оба по поступлении в Московскую академию были 19-летними. И оба в одном и том же 1745 году (в один день) станут первыми русскими профессорами академии – Ломоносов по химии, Тредиаковский по красноречию (элоквенции).

Э.Фессар и К. Вортман. М. Ломоносов

В академии Тредиаковский активно занимался литературой, написав за 20 лет до Сумарокова две пьесы (они не сохранились) и сочиняя по ночам стихи на латинском языке. Обучался Василий, скорее всего, за счет капуцинов, с которыми он подружился, окончив их астраханское учебное заведение[25].

В Гааге, Париже и Гамбурге

На третий год обучения Василию до смерти захотелось закончить образование в Европе. За 100 лет до Пушкина его первого среди русских поэтов потянуло в Париж, и, завершив среднее образование в 22 года, Тредиаковский бросает академию и сначала в течение года пребывает в Гааге при полномочном министре графе Иване Гавриловиче Головкине (к которому лет через 15 будет обращаться в поисках супруга жена Ломоносова), овладевая там, в первую очередь, французским языком (в Европе российским дипломатам нужен был посредник для налаживания связей с католиками, и Василий Кириллович как друг капуцинов неплохо подходил для этой роли).

Затем, пройдя из Антверпена в Париж не менее 300 километров пешком (в позднюю прохладную осень 1727 года), Тредиаковский становится первым русским студентом Сорбонны, прослушав в течение двух лет курс богословия и свободных искусств. Жил Василий в столице Франции у главы русской дипломатической миссии Александра Борисовича Куракина[26] и в силу своей бедности посетителем парижских салонов не стал. С галантной культурой и правилами хорошего тона знакомился по книгам, картинам и личным наблюдениям со стороны бульваров, где незнатным и несостоятельным прогуливаться разрешалось. Судя по всему, Василий и выпускные экзамены в университете не сдал, поскольку они в Сорбонне были платными.

В ноябре 1729 года (когда Антиох Кантемир завершает свою первую сатиру) друг капуцинов Тредиаковский перебирается в Вольный ганзейский город Гамбург, где выполняет мелкие поручения Куракина, далеко не всегда связанные с обретенными в Сорбонне знаниями: например, организует отправку в Россию охотничьей собаки дипломата и осенью следующего года вслед за собакой Куракина морем добирается на Родину[27].

П.К. ля Фарг. Вид на Бинненхоф, Гаага

Первая сенсация от Василия Тредиаковского

В Россию Василий везет рукопись переведенного скучными гамбургскими вечерами французского романа Поля Талеманна (не утратившего за 70 лет свою популярность). Называться книга у Тредиаковского будет «Езда в остров Любви»[28]. На титульном листе издания в декабре 1730 года автор описан как студент, и это соответствовало действительности: 27-летний Василий, будучи причисленным к Академии наук, являлся студентом Академического университета (преподавателей в университете было тогда значительно больше, чем студентов). Роман «Езда в остров Любви» стал настоящим событием среди немногочисленной читающей аудитории Российской империи. Его называли энциклопедией любовных ситуаций с многочисленными оттенками, разнообразными по цветовой гамме. Главный герой посещает на этом удивительном острове Любви город Ухаживаний и расположенный неподалеку пригород Надежды (ухаживая, мы, конечно же, надеемся).

«Оттуду я отшелъ и пошолъ къ тому мѣсту, гдѣ мнѣ надлежало видѣть княгиню НАДЕЖДУ; которая есть весма прекрасная персона; лице она имѣетъ веселое, и всю фізіономію свѣтлую и пріятную…»

Неизвестный художник круга Д. Левицкого. Портрет графа М. Воронцова

Наичувствительнейшие минуты проводит герой в Замке Прямой Роскоши (где сбываются желания), но плата за роскошь высока: приходит неумолимый Рок и в разгар исполнения желаний подло уводит любимую Аминту, чтобы, увидев с высокой горы измену возлюбленной, герой заторопился к озеру Отчаяния…

Таким образом, задержавшись в вольном городе Гамбурге на 10 месяцев, Василий Кириллович вольно, с оригинальными стихотворными вставками перевел на русский язык первый светский роман! Еще эту книгу назовут романом воспитания чувств – до главной русской повести воспитания чувств XVIII века («Бедной Лизы» Карамзина) оставалось 62 года.

В качестве приложения к роману – чтобы уж точно стать модным писателем – Василий выпустил сборник своих стихотворений на трех языках (13 – на русском, 18 – на французском, плюс – как друг капуцинов – одну эпиграмму на латыни) и именовался теперь в столицах не иначе как «русский европеец».

Русский европеец Тредиаковский – автор первого успеха в русской литературе.

Карьера модного писателя ускорилась – в 1732 году (за 10 лет до Ломоносова) Василий Кириллович уже адъюнкт (ассистент профессора) академии с подписанным контрактом. Согласно пункту № 2, адъюнкт обязан:

«Вычищать язык русский, пишучи как стихами, так и не стихами».

Так Василий Тредиаковский стал первым официальным чистильщиком русского языка с окладом в 360 рублей (точно такой же первый оклад будет и у Ломоносова).

В. Тредиаковский. Роман «Езда в остров любви»

Продолжая традицию Симеона Полоцкого, Тредиаковский пишет похвальные стихи и панегирики в адрес императрицы и ее старшей сестры Екатерины, получая за это хорошие денежные премии, и активно обрастает связями: знакомится с Феофаном Прокоповичем и чуть позже – с Михаилом Илларионовичем Воронцовым[29]. Кроме того, подхватив очередную эстафету от Полоцкого, Василий Кириллович работает учителем русского языка принца Антона Ульриха, мужа Анны Леопольдовны (вслед за ним учить великих князей в XVIII веке будет поэт Михаил Муравьёв, а в XIX веке – Василий Жуковский). Налаживая отношения как с вельможами, так и с церковниками (и умело скрывая дружбу с капуцинами), Тредиаковский получает от Синода аттестат, позволяющий претендовать на должность профессора, и эксклюзивное право на поэтический перевод псалмов (причем вся прибыль от издания была отдана переводчику, что было редкостью в те годы).

Вторая сенсация от Василия Тредиаковского

Вольтер. Философские письма

В сентябре 1734 года (когда во Франции анонимно вышли крамольные «Философские письма», все-таки принадлежавшие перу Вольтера) в оде новому президенту академии Иоганну Корфу Тредиаковский впервые применяет семистопный хорей, продекларировав реформу русского стихосложения.

Началась эра силлабо-тонической поэзии в России. Тредиаковский публикует трактат «Новый и краткий способ к сложению российских стихов», где дает определение девяти основным понятиям (поэтической стопе, рифме и так далее). Трактат производит настоящий фурор у молодых столичных поэтов (его внимательно изучает молодой Сумароков, а Ломоносов берет с собой в Германию, чтобы критиковать и дорабатывать). По уровню воздействия на русскую поэзию трактат Тредиаковского сопоставим с влиянием на европейскую историю «Манифеста Коммунистической партии» Маркса и Энгельса. Долгий слог отныне именуется ударным, короткий – безударным.

Силлаботоники всех стран – соединяйтесь!

Свои собственные стихи, которые Василий Кириллович пишет хореем (двусложный размер с ударением на первый слог), он пытается приблизить к латинским образцам (считая их нормой), смещая ударения в словах и активно используя метод инверсии (изменение естественного порядка слов) для того, чтобы максимально разделить поэтическую и прозаическую речь: «…Пришед в дом, кушать и садится» — вместо «и кушать садится»; «вне рассудок правоты» — вместо «рассудок вне правоты». Текст стихотворения у Тредиаковского превращается в своеобразную игру для читателя – «угадай смысл за пять секунд, переставив слова в строке».

Василий Кириллович установил инверсионный рекорд Европы – главное слово в одном из его словосочетаний отделено от зависимого двадцатью шестью словами! И постоянно смешивал, казалось бы, несовместимые по стилю и употреблению слова – церковные и разговорные. Все это делало стихотворения Тредиаковского нарочито тяжелыми для чтения и восприятия в сравнении с лучшими текстами будущих соперников – Александра Сумарокова и Михаила Ломоносова.

Повседневный беспредел при дворе Анны Иоанновны

Зимой 1740 года, за девять месяцев до смерти Анны Иоанновны, Тредиаковский попадает в самую тяжелую ситуацию в своей жизни. Кабинет-министр Артемий Петрович Волынский, генеральный продюсер готовившегося праздника в Ледяном доме, вызывает Василия Кирилловича и уверенно бьет его по лицу (крепкие хозяйственники часто применяли дубину или мордобой как эффективное средство повышения производительности труда; от Франции здесь по-прежнему отстаем лет на 100: в голову кумира салона Рамбуйе поэта Венсана Вуатюра гости герцога запускали тарелками, а лакеи для потехи кололи его шпагами), требуя написать в самые сжатые сроки максимально пошлое приветствие к шутовской свадьбе[30]. Обиженный и избитый Василий Кириллович идет с челобитной к Бирону (политическому оппоненту Волынского), но, ожидая своей очереди у кабинета фаворита Анны Иоанновны, снова сталкивается с Волынским[31].

Крепкий хозяйственник и патриот, не любивший немцев и католиков, Волынский вторично, уже в доме Бирона (что было ошибкой Артемия Петровича), избивает поэта и сажает его под арест (день явно не задался для Тредиаковского)…

Л. Каравак. Э. Бирон

Единственное, что могло успокоить Василия Кирилловича, так это то, что противостояние Бирона с Артемием Волынским закончится катастрофично для последнего: в июне 1740 года, когда Ледяной дом уже три месяца как растаял, после непродолжительного суда кабинет-министр Волынский был жестоко казнен на площади Сытного рынка в столице – сначала ему отрубили руку, затем голову (получетвертование). Василию Кирилловичу в качестве компенсации морального ущерба выплатили дополнительный годовой оклад – но вряд ли эти 360 рублей залечили глубокую моральную травму.

Г. Глушков. Казнь Волынского

Борьба со стихией и с коллегами по перу

Положение Тредиаковского ухудшилось в связи с возрастанием авторитета Ломоносова, уже написавшего ямбом оду на взятие Хотина и иронизировавшего по поводу неуклюжего хорея Василия Кирилловича. Последний взлет Тредиаковского выпадет на 1745 год: в один день (25 июля) двум оппонентам – Тредиаковскому и Ломоносову – было присвоено звание профессора академии. Вот только контракт Василия Кирилловича (с годовым окладом в 660 рублей) предусматривал теперь исключительно переводы научной литературы. Писать стихи Тредиаковский практически перестал – силы уходили на борьбу с Ломоносовым и взбесившейся стихией: осенью 1747 года сильный пожар уничтожил вещи поэта и только что сделанный перевод «Римской истории» (материальную помощь погорелец получил календарями на 1749 год). Через полтора года – новый пожар, не обозначенный в подаренном календаре… Если же к этому добавить, что во время Троицкого пожара 1737 года в центре Москвы (крупнейшего пожара XVIII века) уже сгорало все имущество Тредиаковского, то не устаешь поражаться, как люди той эпохи умели держать удар и упрямо двигались к своим целям. И, безусловно, Василий Тредиаковский – чемпион среди европейских литераторов по количеству пожаров, уничтожавших его имущество в течение жизни.

Неизвестный художник. Троицкий пожар в Москве

К противостоянию подключается и Александр Сумароков, который вывел Тредиаковского в скучном и занудном главном герое своей комедии «Тресотиниус» – учителе арапского, сирского и халдейского языков[32].

Мастерская Ф. Рокотова. А. Сумароков

Василий Кириллович держит удар и отвечает критическим разбором комедии в «Письме от приятеля приятелю». Таким образом, в результате этого противостояния мы имеем первую полноценную русскую комедию и первый опыт русской литературной критики (в борьбе обретешь ты право быть первым и поможешь национальной литературе!..).

О фонетике, Париже, Петербурге

В промежутке между двумя страшными пожарами Тредиаковский находит в себе силы издать филологический трактат об орфографии, стать пионером русской фонетики и самоотверженно искать славянские корни в иностранных словах, доказывая лингвистическим путем самобытность русской государственности[33].

Чуть позже Тредиаковский напишет первое стихотворение о Санкт-Петербурге к 50-летию города (Василий Кириллович и город на Неве – одного года рождения):

На этот вопрос по прошествии указанного времени откликнется Александр Сергеевич Пушкин (и беседовать наш национальный гений будет в следующем столетии не с Сумароковым, не с Ломоносовым, а именно с Тредиаковским):

Василий Кириллович написал и первое стихотворение на русском языке о другом великом городе, где так и не побывал Пушкин,– о Париже. Присвоим ему звание заслуженного пионера русской поэзии!..

В 1750-е годы положение Тредиаковского стало ухудшаться – узнав о том, что Ломоносову в два раза увеличили оклад и присвоили чин коллежского советника (шестой в табеле о рангах), Василий Кириллович напоминает о своих заслугах графу Разумовскому, но получает отказ в повышении – литературно-карьерная битва проиграна… В 1759 году Тредиаковского отстранили от должности профессора в академии, оставив переводчиком[34], а за три года до смерти он хоть и получит свое долгожданное повышение, но останется лишь седьмым в табеле о рангах.

Гравюра по рисунку М. Махаева. Река Фонтанка у Грота

Чудище обло, озорно, огромно – последняя сенсация от Василия Тредиаковского

В 1766 году (когда во Франции напечатают по-особому оформленный первый том сочинений Бернара Ле Бовье де Фонтенеля) выйдет за счет автора последняя большая работа Тредиаковского – поэтический перевод романа Франсуа Фенелона «Телемахида» (в 15 тысячах строк, написанных нерифмованным гекзаметром, появятся более 100 новых составных прилагательных: громогласный, медоточивый, многоструйный…). Это первая попытка создания большой эпической поэмы на русском языке. Уверенным шестистопным гекзаметром опишет Василий Кириллович путешествия Телемаха в поисках его отца – Одиссея.

А. Кившенко. М. Ломоносов и Екатерина II

В «Телемахиде» находится много хороших стихов и счастливых оборотов… (Александр Пушкин)

Главным критиком «Телемахиды» станет не Ломоносов и не Сумароков, а Екатерина II – и не только из-за тяжеловесности стиха, но и из политических соображений: в прекрасном эпизоде путешествия Телемаха по Тартару царей принудительно ставят перед зеркалом, чтобы они воочию увидели ужасы своих деяний, превращаясь на своих же глазах в кошмарных монстров…

Я. Стыка. Телемах

В своем сатирическом журнале «Всякая всячина» императрица настоятельно рекомендует «Телемахиду» как лучшее средство от бессонницы, а в придуманных ею шуточных правилах «Эрмитажного этикета» за легкую вину (например, за употребленное иностранное слово) полагалось выпить стакан холодной воды и прочесть страницу «Телемахиды». За повторное нарушение этикета – выучить шесть стихов поэмы Тредиаковского…

Журнал «Всякая всячина»

Впрочем, особого дела до старого, больного поэта царице не было – приходилось заниматься заседаниями Уложенной комиссии и переманивать Леонарда Эйлера из Берлина в Санкт-Петербург: Екатерина предложила математическому гению годовой оклад в 1800 рублей, а гений выторговал и оклад в два раза больший, и оплачиваемые должности для троих сыновей, и квартиру, свободную от солдатского постоя (в Пруссии такой недвижимости уже не оставалось).

Незаметный уход и реанимация Пушкиным

Старому Тредиаковскому эти царские издевательства, становившиеся популярными анекдотами в столицах, оптимизма и здоровья не добавляли. Через три года после издания поэмы всеми забытый Василий Кириллович скончался в бедности и отчаянии, на три года пережив своего вечного оппонента – Михаила Васильевича Ломоносова.

В защиту Тредиаковского выступили уже после его смерти главные оппоненты императрицы – Николай Новиков и Александр Радищев. И уж точно Екатерина поперхнулась чаем при чтении «Путешествия из Петербурга в Москву», когда увидела на первой же странице слова из поэмы Тредиаковского, взятые в качестве эпиграфа: «Чудище обло, озорно, огромно, стозевно и лаяй»…

Гравюра, созданная при помощи искусственного интеллекта. Н. Новиков

Гравюра, созданная при помощи искусственного интеллекта. А. Радищев

Но главным апологетом поэта оказался Александр Сергеевич Пушкин, который, достаточно резко отзываясь о поэтическом наследии Сумарокова и Ломоносова, – Василия Кирилловича Тредиаковского, напротив, ценил очень высоко. И полемизировал с Лажечниковым после выхода его романа «Ледяной дом»:

«За Василия Тредьяковского, признаюсь, я готов с вами поспорить. Вы оскорбляете человека, достойного во многих отношениях уважения и благодарности нашей…»

А. Радищев. Путешествие из Петербурга в Москву, издание 1790 года

Архаичная манера Тредиаковского с бесконечными инверсиями, тяжеловесной лексикой и лингвистическими поисками становилась для Пушкина Замком Прямой Роскоши, ведь именно в этих причудливых словесных джунглях можно было разглядеть русский литературный язык на эмбриональном этапе своего развития…

«Тредьяковский был, конечно, почтенный и порядочный человек. Его филологические и грамматические изыскания очень замечательны. Он имел о русском стихосложении обширнейшее понятие, нежели Ломоносов и Сумароков… изучение Тредьяковского приносит более пользы, нежели изучение прочих наших старых писателей. Сумароков и Херасков верно не стоят Тредьяковского…» (Александр Пушкин)

«Сей муж был великого разума, многого учения, обширного знания и беспримерного трудолюбия… Полезными своими трудами приобрел себе бессмертную славу». (Николай Новиков)

Иллюстрация, созданная при помощи искусственного интеллекта

Александр Петрович Сумароков (1717–1777)

Гравюра, созданная при помощи искусственного интеллекта. А. Сумароков

Сумароков первым в русской истории:

• будучи дворянином, объявил себя профессиональным писателем;

• издавал частный русский журнал, полностью посвященный литературе (проложив дорогу Новикову и Карамзину);

• резко критиковал дворян и делал замечания монарху, не уезжая из страны;

• стал литератором-скандалистом (проложив дорогу Есенину) и персонажем литературных анекдотов;

• организовал профессиональный театр в России, создав национальный театральный репертуар (девять трагедий, двенадцать комедий, дошедших до наших дней, и либретто первой оперы на оригинальный русский текст) и став директором первого русского постоянного публичного театра;

• написал рекордное число басен – 374 (Иван Андреевич Крылов – 236);

• был избран почетным членом Свободного русского собрания при Лейпцигском университете.

Подпись А. Сумарокова, из книги «Галлерея русскихъ писателей»

Шляхетский корпус и восхождение на карьерное небо

Александр Сумароков родился в состоятельной семье: в шести имениях Сумароковых было более 1700 крепостных только мужского пола (наличие большого количества крепостных не всегда приводило к благосостоянию – в семье Пушкиных этого не произошло из-за беспечности и повседневной расслабленности хозяев). Первые уроки Александру давал его отец, но к начальному образованию прикоснулся и известный педагог той эпохи, венгр Иван Алексеевич Зейкин (1670–1739), обучавший и отца, и даже императора Петра II на ранней стадии.

Неизвестный фотограф. Меншиковский дворец в Петербурге, где размещался кадетский корпус

В 1732 году (когда 21-летний Ломоносов еще учился в Москве, 29-летний Тредиаковский уже вернулся из Европы, а 23-летнй Кантемир уехал послом в Лондон) Сумароков зачисляется в Петербургский сухопутный шляхетский кадетский корпус[35], где вместе с ним в одном образовательном марафоне участвовали будущие знаменитые российские военачальники: Пётр Александрович Румянцев (тот самый Задунайский), Александр Михайлович Голицын (на его родной сестре женится граф Румянцев-Задунайский, а самому Голицыну будущая императрица Екатерина Алексеевна сразу же после замужества поручила во время обедов – тайно, под столом – угощать ее табаком) и Пётр Иванович Панин (взявший сначала Бендерскую крепость, а потом и Пугачёва; младший брат Никиты Панина – воспитателя Павла I и куратора Дениса Фонвизина).

К. Гейслер. Мундир кадета Сухопутного шляхетного корпуса

МОЯ РОДОСЛОВНАЯ

Дочь: Екатерина Александровна Княжнина (урожденная Сумарокова, 1746–1797), первая русская писательница

Зять: Яков Борисович Княжнин (1740 или 1742–1791), писатель и драматург, автор трагедии «Вадим Новгородский»

1-я жена: Иоганна Христина Балк (1723–1769), камерюнгфер Екатерины Алексеевны[36]; поженились в 1746 году

2-я жена: Вера Прохоровна (1743–1777), крепостная крестьянка; поженились в 1770 году

3-я жена: Елена Гавриловна (1750–?), крепостная крестьянка; поженились в 1777 году

Отец: Пётр Панкратьевич Сумароков (1693–1766), полковник, действительный тайный советник, главный судья конфискации в правление Елизаветы Петровны

Мать: Парасковья Ивановна Сумарокова (урожденная Приклонская, около 1698–1784); в семье было трое сыновей и три дочери

Дед по отцу: Панкратий Богданович (1650–1730), стряпчий с ключом, крестник Петра I

Сумароков любил учиться: кроме изучения языков (французского, немецкого и базового итальянского) он увлекается этикой Христиана фон Вольфа (сам же профессор Вольф с нетерпением ждал в Марбурге Ломоносова), играет в постановках ученического театра (на сцене которого будет потом обкатывать свои пьесы), читает переводы Тредиаковского и, согласившись с теорией Василия Кирилловича о переходе на тоническое стихосложение, сочиняет перед самым выпуском две первые оды (в то же время Ломоносов, переехав во Фрайберг, пишет свою первую оду – на взятие Хотина). Выпустившись поручиком, поступает сначала на службу в канцелярию фельдмаршала Миниха, а потом адъютантом к вице-канцлеру империи графу Михаилу Головкину.

Начало 1740-х годов – время дружить с Ломоносовым. Вместе они ратуют за процветание ямба на земле русской и, обозначив двойной численный перевес, нападают на защитника хорея Василия Тредиаковского.

После того как воцарившаяся Елизавета отправляет графа Головкина в Сибирь, Александр Сумароков в чине капитана поступает на службу в свиту фаворита царицы графа Алексея Разумовского, а затем в чине майора – заведовать канцелярией гренадерской роты Преображенского полка[37].

Сделав передышку при подъеме по крутой карьерной лестнице, Александр Петрович (по-прежнему в чине майора) женится на Иоганне Христине Балк, и в этом же году, не мешкая, у них появляется дочь Екатерина (в будущем – первая русская писательница).

Блеск таланта

Сумароков пишет свою первую и, возможно, лучшую трагедию «Хорев» и, упросив братьев Разумовских[38], печатает трагедию в академической типографии за свой счет. Можно с определенной погрешностью считать «Хорев» первой русской трагедией, положившей начало профессиональной национальной драматургии (с сохранившимся текстом). И в этом же году Ломоносов пишет свою лучшую оду «На день восшествия на Всероссийский престол Ее Величества Государыни Императрицы Елисаветы Петровны 1747 года».

Ш. ван Лоо. Парадный портрет Елизаветы Петровны

Так что 1747 год – особый в русской истории (во Франции опубликованы первая философская повесть Вольтера «Задиг, или Судьба» и первый критический художественный трактат, анализирующий состояние французской живописи).

И. Соколов. Персонажи трагедии А. Сумарокова «Хорев»

Если в финале трагедии «Хорев» всё вполне трагично – один из персонажей, осознав свою ошибку, утопился в Днепре, героиня по-сократовски приняла чашу с ядом, а главный герой эффектно закололся мечом, то в следующей трагедии – «Гамлет» – Александр Петрович, устав от безжалостного уничтожения своих героев, милосердно оставляет принца датского и его возлюбленную Офелию в живых. Впрочем, дело тут не только в милосердии: будучи еще и директором театра, Сумароков считал, что зритель должен уходить после спектакля на позитиве – в этом случае он снова принесет деньги в кассу. Позитива же добавится, если в финале главный герой останется в живых на фоне торжества справедливости. Так что сумароковским Гамлету и Офелии повезло (как правило, у Александра Петровича закалывается главный злодей – порой сожалея, что вместе с ним не гибнет вся Вселенная,– а положительные персонажи остаются торжествовать; из девяти трагедий только в двух – «Хореве» и «Синаве и Труворе» – погибает главный положительный герой).

Ч. Бюхель. Гамлет

Начало 1750-х годов – время становиться полковником и ссориться с Ломоносовым. Сумароков, которому не нравится словесная вольность ученого-поэта (в ответ Михаилу Васильевичу также перестает нравиться творчество Александра Петровича), устраивает саркастичные разборки ломоносовских метафор:

«На целый запад и восток…» (Михаил Ломоносов)

«Целый запад сказать в русском языке весьма несвойственно… Лутче бы сказать на весь свет, а если употреблен запад и восток, так я не ведаю, для чего север не сказан. Что не сказан юг, тому я еще не столько удивляюсь». (Александр Сумароков)

Находиться в конфликте с миром – это рабочее состояние Сумарокова, он пишет басни и сатиры, высмеивает взяточничество и невежество, сетует на недостаточное количество просвещенных людей в России и упрямо продолжает подниматься по карьерной лестнице.

Когда в 1756 году Сумароков, несмотря на критику чиновников, получил назначение на должность директора Российского театра (и с тех пор стал существовать постоянный публичный русский театр), он был уже бригадиром. Осталось Александру Петровичу издать через три года первый частный российский литературный журнал «Трудолюбивая пчела» и в год смерти Елизаветы Петровны выйти в отставку.

Неизвестный художник. Представление русской оперы при дворе императрицы Елизаветы Петровны

Дерзость и слава: первый частный литературный журнал империи

Ежемесячный журнал «Трудолюбивая пчела», целиком посвященный литературе, выходил с конца 1758 года в течение года тиражом в 1200 экземпляров (первым французским литературным журналом считается «Новая литературная республика», выпущенная Пьером Байлем за 74 года до журнала Сумарокова, впрочем, частным это издание назвать нельзя). Ломоносов, раз уж рассорились, был против этой затеи (говорил – академическая типография и так перегружена), цензоры всячески мешали, цепляясь к текстам (и Сумароков в ответ обвинял их во всех грехах, включая пьянство), и тем не менее проба частного периодического российского издания состоялась. Во многом это был монолог одного автора – печатая фрагменты из античных, средневековых и современных писателей, Сумароков щедро заполнял издания своими статьями и фельетонами. Удивленные жители столиц впервые в российской истории читали на страницах частного журнала, находившегося в свободной продаже, критику крепостного права и даже дворянства. При этом Александр Петрович, как и Кантемир, остается монархистом…

Обложка первого номера журнала «Трудолюбивая пчела», издававшегося А. Сумароковым. Переиздание 1780 года

…и мечтает не об отмене крепостничества (если не будет крепостных – рассуждает автор в том же журнале – кто же вечером у меня сапоги снимет? Спать, что ли, в сапогах?), а о цивилизованных отношениях между господами и крестьянами…

«Продавать людей как скотину не должно… Крестьяне – элемент в государстве необходимый, их дело – работать на земле. Обязанность дворян – руководить страной, защищать ее от врагов, управлять крестьянским трудом…»

…и первым в Российской империи начинает раскачивать лодку потомственного дворянства, утверждая, что право управлять надо не получать по наследству, а заслужить – знаниями, трудом и нравственным отношением к окружающему миру.

Дворяне насторожились.

М. Панов. И. Пущин

Сумароков первым – открыто и дерзко – заявляет о том, что дворянину быть профессиональным писателем не зазорно (прокладывая этим дорогу Карамзину и Пушкину)! Следом за ним против консервативного течения в начале следующего века пойдут аристократы: граф Фёдор Петрович Толстой (ставший, к ужасу семейства, художником, скульптором и медальером) и Григорий Андреевич Глинка (ставший первым профессором-дворянином, преподававшим русскую словесность в Дерптском университете). Внесет свой вклад в разрушение стереотипов и друг бесценный Пушкина, Иван Пущин, который из всех вариантов карьеры выберет должность судьи московского надворного суда (быть писателем, художником, университетским преподавателем и судьей дворянину считалось абсолютно неприличным, но, как выяснилось, ничего страшного от этой работы не происходит – хвост не вырастает, а польза может оказаться значительной). Когда в Александровскую эпоху против аристократического течения пойдут Толстой, Глинка и Пущин, быть поэтом для дворянина будет уже в пределах нормы, и в этом несомненная заслуга Сумарокова.

Иллюстрация, созданная при помощи искусственного интеллекта

Отчего прослыл я скандалистом?

В последний год Елизаветы Петровны начались глобальные конфликты Сумарокова – человека вспыльчивого, порою истеричного и крайне несговорчивого. Он увольняется с поста директора театра, будучи не в силах найти средств, чтобы выплатить актерам заработную плату (денег, выделяемых из казны, совершенно не хватало…).

Это было время не только личных конфликтов, но и самой большой – Семилетней – войны в правление Елизаветы. Леонард Эйлер, уже признанный гений математики и механики мирового масштаба, жил и работал тогда в Берлине. Во время артподготовки при наступлении на столицу Пруссии русская артиллерия разрушила его дом (артиллеристы не успели прочитать последние работы швейцарского ученого по расчету траекторий). Узнав об этом, фельдмаршал Салтыков немедленно возместил потери из армейской казны, а следом императрица Елизавета Петровна в качестве компенсации морального ущерба прислала еще четыре тысячи рублей – на эти деньги можно было отремонтировать все соседские дома в округе, переложить мостовые и озеленить главные улицы Берлина.

Семилетняя война. Действия в Европе в 1756 году

Неизвестный художник. Апофеоз Екатерины II

С личным домом Александра Петровича также произойдет печальная история, но позже (лет через 15) и без артиллерии. А пока что ему везло: Екатерина II, воцарившись, приказала покрыть все долги Сумарокова из казны (Пушкину Николай I при жизни такого счастья не предлагал, установив вместо списания долгов большой оклад) и предоставила право печатать свои произведения за государственный счет (то есть Александр Сумароков стал одним из главных бенефициаров дворцового переворота 1762 года). В ответ Александр Петрович (вместе с Михаилом Херасковым и Фёдором Волковым) ставит открытый маскарад «Торжествующая Минерва» к московской коронации Екатерины (250 колесниц, запряженных волами, с четырьмя тысячами актеров, хористов и статистов продвигались с песнями, танцами и пантомимой по улицам Москвы; на центральных перекрестках били фонтаны с вином – пей сколько влезет за счет казны, прославляя царицу и закусывая разделанными жареными быками и всевозможной дичью,– после чего уж точно забудется незавидная судьба Петра III) и через четыре года получает орден святой Анны и чин действительного статского советника, опережая на один карьерный класс Ломоносова.

Орден святой Анны

Интересно, что один из текстов Сумарокова для маскарада «Торжествующая Минерва» – о чудесной заморской стране – цензура не пропустила, посчитав его недостаточно патриотичным: как это так – у них, за морем, лучше, чем у нас?

Александр Петрович мог опередить Карамзина и стать автором первых русских путевых заметок, но сумма, которую он запросил из казны за свое путешествие по Франции, Италии и Голландии,– 12 тысяч рублей – повергла в искреннее изумление даже видавших виды придворных (Сумароков же верил в свое литературное мастерство и был уверен, что затраты окупятся изданием заметок).

Титульный лист либретто маскарада «Торжествующая Минерва»

Неудачная попытка раздвинуть горизонт

Достигнув карьерного неба, люди, как правило, успокаиваются. Но Александр Петрович не был уверен, что это потолок. Попытка активного участия в политических процессах быстро приводит к опале, причем еще и обидной – ответ императрицы на комментарии Сумарокова по ее «Наказу» 1767 года ходил в списках по столицам:

«Господин Сумароков хороший поэт, но слишком скоро думает, чтоб быть хорошим законодавцем; он связи довольной в мыслях не имеет…» (Екатерина II)

Обидевшись, Александр Петрович пишет о суетности мира – за 56 лет до предсмертного стихотворения Державина «Река времен». Интересно, что улучшение отношений с Тредиаковским (вместе удобнее атаковать Ломоносова, поджидая его в темном переулке с крутой разборкой метафор) совпало по времени с применением Сумароковым дактиля, который, как и хорей, отделяется от ямба ударением на первый слог (скажи мне, на какой слог у тебя ударение в стопе, и я скажу, кто сегодня твой друг).

И как во сне будет жить Сумароков в свое последнее десятилетие, достигая апогея психической неуравновешенности: разгневал императрицу, ушел из театра, окончательно разругался с Ломоносовым (при попытке стать членом Академии наук) и поссорился со своим учеником Иваном Елагиным (директором Придворного театра), который затягивал постановку пьес, подвергая их цензуре. Уже не зная, кому пожаловаться, Сумароков написал письмо Вольтеру и, как ни странно, получил в ответ послание поддержки (и теперь имел право писать в резюме: состоял в переписке с ведущими французскими философами)!

С кем еще рассориться? К 20-летию совместной жизни (чтоб уж точно стать самым конфликтным литератором в русской истории) Сумароков разводится с женой, а затем становится автором самого громкого скандала десятилетия, вступив в брак с дочерью своего кучера Верой Прохоровой (на тот момент у них уже были сын и дочь).

Н. де Ларжильер. Вольтер

Письмо императрицы графу Орлову. Вероятно, тем же изящным почерком Екатерина смиряла Сумарокова

Приятно удивился Александр Петрович, когда в знак признательности своих заслуг получил достойнейшее пенсионное обеспечение в две тысячи рублей (таким же будет оклад государственного историографа Николая Карамзина через 50 лет, только в силу полувековой инфляции пенсия Сумарокова была значительнее), впрочем, благосостояние зависит в первую очередь от уровня расточительности, а уровень этот был у Сумарокова крайне высоким, и независимо от объема получаемых денег он постоянно влезал в огромные долги.

На дне: утрата облика, здоровья, имени и жизни

В конце 1760-х годов Сумароков перебирается в Москву, предусмотрительно выйдя из опалы (и императрица, находясь в позитивном настроении, жалует три тысячи рублей на переезд). Но, продолжая проявлять свой буйный нрав, во время раздела имущества (по смерти отца) так мощно ссорится со своими родственниками, что родная мать, Прасковья Ивановна, не пускает его в свой дом, предает проклятию и обращается за протекцией к императрице – исполняя царскую волю, Александр Петрович вынужден просить прощения у своей родни…

Дж. Кваренги. Проект зрительного зала Эрмитажного театра

Очередной конфликт: одна из пьес Сумарокова ставится против его воли приказом московского главнокомандующего. Александр Петрович требует отменить премьеру хотя бы потому, что актриса, игравшая главную роль, раньше времени ушла в запой и сорвала генеральную репетицию, но главнокомандующий тоже из упрямых – предписал исполнять пьесу в указанную дату, и зрители освистали ее. Сумароков пишет жалобы императрице, но матушке надоело разбираться с вечными стенаниями литератора:

«…мне всегда приятнее будет видеть представление страстей в ваших драмах, нежели читать их в письмах…»

Текст остроумного ответа царицы опять расходится в списках – у писателя окончательный нервный срыв…

Сумароков стал слепнуть (в это же время стал слепнуть и Леонард Эйлер – время слепнуть). И вслед за актрисой, исполнявшей главную роль в его пьесе, уходит в глобальный запой. В одном халате в любое время дня и ночи мог вбежать в ближайший трактир и закричать с порога: «Водки! Водки писателю!», не забывая предварительно обвязываться лентой от ордена святой Анны – чтобы не забрали в полицейский участок и дали водку в долг.

Увы, лента от ордена не решала вопрос судебного преследования: из-за долгов описан его дом со всем имуществом. Распродается библиотека.

Умирает вторая жена, Вера Прохорова, – Александр Петрович пишет в письме, что оплакивал ее двенадцать недель. Правда или метафора?

Заимодавцы все плотнее окружают Сумарокова, или это судьба окончательно берет его в свои тиски?..

Чтобы не лишать прав на наследство прижитых с Верой детей, Сумароков срочно, в третий уже раз, обвенчался с племянницей жены Еленой Гавриловной (по другой версии, Елена Гавриловна была просто еще одной крепостной), но через пять месяцев, в том же 1777 году, полуслепой и полувменяемый, умер вслед за Тредиаковским в нищете и безвестности, будучи погребенным за счет московских актеров.

Место захоронения Александра Петровича в пушкинскую эпоху затерялось, сам же он по-прежнему был на слуху…

Ф. Гильфердинг. Красная площадь в Москве

Литературный анекдот

Иван Семёнович Барков, которого Сумароков уважал как проницательного критика, не имея средств опохмелиться, пришел к Александру Петровичу и прямо с порога заявил:

– Сумароков лучший! Сумароков великий человек и первый русский стихотворец!

Обрадованный Сумароков – не каждый день чистую правду услышишь – велел немедленно подать Баркову водки. Напился Иван Семёнович. А на выходе, с того же порога, сообщил:

– Александр Петрович, обсчитался я, уж прости: первые-то русские стихотворцы – мы с Ломоносовым, а ты, получается, только что третий. Плохо что-то со счетом у меня в понедельник…

Жители Васильевского острова наблюдали, как за легендарным поэтом Иваном Барковым с камнем в руке бегал, покуда не устал, действительный статский советник Александр Петрович Сумароков.

Могила А. Сумарокова. Донской монастырь

Сумароков стал первым в русской истории персонажем литературных анекдотов (проживая в них свою вторую жизнь) и главным первопроходцем зарождавшейся русской литературы. Безусловно, это был очень талантливый и крайне недооцененный (в том числе в силу своего характера) поэт, первым (когда Карамзин еще и не родился) отстаивавший простоту и ясность языка.

Михаил Васильевич Ломоносов (1711–1765)

Л. Миропольский. М. Ломоносов

Ломоносов во многом первый в русской истории – он и:

• ученый-естествоиспытатель, физик (автор молекулярно-кинетической теории тепла, впервые в 1746 году прочитал на русском языке публичные лекции по физике);

• химик (основоположник физической химии – прочитал первый в истории курс лекций по физической химии);

• филолог-лингвист (вместе с Василием Тредиаковским заложил основы формирования русского литературного языка);

• поэт (написал около 125 стихотворений, в том числе 36 од и первое стихотворение четырехстопным ямбом);

• астроном (открыл наличие атмосферы у планеты Венеры);

• геолог и минералог («Достойное вас дело есть что вы стеклу возможные цветы дать можете. Здешние химики сие изобретение за превеликое дело почитают»,– Леонард Эйлер о Ломоносове);

• географ (принимал участие в составлении карт и обновлении географического атласа);

• историк (основатель славянской школы);

• приборостроитель (выдающийся деятель в области научного мореплавания);

• действительный член Санкт-Петербургской императорской академии наук (первый русский академик в области естествознания), почетный член Петербургской академии художеств, член Стокгольмской и Болонской академий;

• основатель Московского университета (который сегодня носит его имя).

М. Ломоносов. Автограф

МОЯ РОДОСЛОВНАЯ

Отец: Василий Дорофеевич Ломоносов (1681–1741), зажиточный (занимался морским рыбным и зверобойным промыслом, а также перевозкой грузов), добрый, но необразованный крестьянин; был трижды женат; свою мачеху (третью жену отца, Ирину Семёновну Корельскую, пришедшую в дом в последний год царствования Петра I) Ломоносов не любил, они часто ссорились – Ирина Семёновна не выносила пристрастия Ломоносова к книгам (говорила – наши люди за книгами вечера не проводят! Чей ты, Михайло? Наш ли? Кто ты?..).

Мать: Елена ИвановнаЛомоносова (урожденная Сивкова,?–1720), была хорошей хозяйкой, любила сына, но умерла, когда Ломоносову было девять лет.

Начальное образование

Грамоте Ломоносова обучал дьячок из местной церкви, и к 14 годам Михаил грамотно и четко писал и помогал отцу в рыбном бизнесе (ходили в Белое море, и юный Михаил учился противостоять суровой стихии, наслаждаясь северным сиянием и улучшая физподготовку). Увидев, что сын окреп и разумом, и телом, отец решил его женить – что тянуть-то. На фоне постоянных ссор с мачехой окрепший Михаил понял, что женитьба не будет оптимальным решением его судьбы, грамотно избежал свадьбы, притворившись тяжело больным, и решил попытать образовательного счастья в Москве.

Юношеский почерк М. Ломоносова

Получив паспорт в Холмогорской канцелярии, 19-летний Ломоносов отправляется с рыбным обозом в Москву. Уходил Михаил, как настоящий индеец – тайно, в ночной тиши,– первые три дня догоняя обоз по декабрьскому снегу (спасибо физподготовке). С собой ушедший до Белокаменной взял две рубахи, две книги («Грамматику» и «Арифметику»), а также рифмованный «Псалтирь» Симеона Полоцкого (как эстафету от первого поэта прошлого столетия). Вовремя вспомнив, что на дворе декабрь, взял и тулуп (по другой, прозаической версии, Михаил сбежал сначала в монастырь, где для полноты биографии прослужил некоторое время псаломщиком). Расстояние в тысячу с лишним километров обоз преодолел за три недели (по 60 километров в световой день), и в январе 1731 года (когда во Франции выходит роман Антуана Франсуа Прево «Манон Леско») изрядно пахнувший рыбой Михаил вошел в Москву (где уже год как проживала воцарившаяся Анна Иоанновна).

Путь Ломоносова из Холмогор в Москву

Чтобы поступить в Славяно-греко-латинскую академию (всесословный принцип обучения просуществовал здесь до 1727 года, после чего прием крестьянских детей был запрещен,– Ломоносов опоздал всего на четыре года), пришлось подделать документы и стать сыном холмогорского дворянина (возвращаясь с зимней охоты – привет, Брейгель!– Василий Дорофеевич почувствовал в тот день, как по-другому забилось его сердце: в одночасье на важной для сына официальной бумаге он стал дворянином).

Ломоносов был прилежным учеником и милосердным товарищем: своих малолетних одноклассников за насмешки по поводу своего возраста сильно не бил. В 1735 году вполне мог стать по ходу обучения священником (и мы бы остались без молекулярно-кинетической теории и доминирующего в поэзии ямба), но, к счастью, после запроса, отправленного в Холмогоры, выяснилось, что сильно приврал Ломоносов относительно своего отца (которому он после дворянства приписал еще и церковный чин, а Василий Дорофеевич не понимал, почему с уловом стало лучше). Священники же не врут, и отправлен был Михаил Васильевич заниматься естествознанием в Петербургский университет при Академии наук.

В университете пришлось срочно изучать немецкий, который был распространен в академии (в русском языке даже слова «минус» не было – его впоследствии введет в обиход сам ученый). Ломоносов бешеными темпами постигает основы физики, химии и минералогии, а математикой занимается у Георга Вольфганга Крафта[39]. И уже через год вместе с двумя товарищами отправляется на корабле в Германию учиться химии и горному делу – здравствуй, Марбург!

И. Хайд. Г. Крафт

Пять немецких университетов для русских студентов

Марбург (1690 километров от Санкт-Петербурга, 370 километров до моря)

Марбургский университет. Открытка начала XX века

В 1736 году в этот немецкий город Российская академия наук отправила трех русских студентов[40]. Ломоносов, как известно, тихим ботаником не был и в Европе жизнь вел весьма вольную, как и подобает свободомыслящему молодому человеку, выпущенному на свободу. Российским студентам были назначены крупные суммы на содержание, но получали они их на руки, к несчастью, единовременно – от них слишком быстро ничего не оставалось, и стали россияне жертвами неизведанного на родине способа жизни в кредит (в итоге перечень долгов Ломоносова составил сумму, превысившую его годовое содержание).

Ректор Марбургского университета, философ и математик Христиан фон Вольф, писал в 1739 году: «…русские студенты слишком предавались разгульной жизни и были пристрастны к женскому полу. Покуда они сами были здесь, всякий боялся сказать хотя бы слово, ибо своими угрозами они держали всех в страхе. Отъезд их избавил меня от многих забот». Впрочем, фон Вольф отдавал дань не только способности Ломоносова держать в страхе город, но и его уму: «Я любил видеть в лектории этот высокий лоб, этот взгляд, сияющий разумом. Но ах! Как часто этот лоб украшается зловещей шишкой…»

Лейпциг (1470 километров от Санкт-Петербурга, 430 километров до моря)

В этот город поехала следующая плеяда русских студентов (и среди них – Александр Радищев) по личному отбору Екатерины II, которая вряд ли осталась довольна их заграничным обучением, ведь косвенным результатом высшего германского образования станет издание книги «Путешествие из Петербурга в Москву» с недвусмысленными намеками на необходимость ликвидации самодержавия и крепостного права. «А надо ли было отправлять Радищева за счет самодержавия набираться ума в Лейпциг?» – думала Екатерина, дочитывая экземпляр крамольной книги.

Гёттинген (1570 километров от Санкт-Петербурга, 270 километров до моря)

Следующим германским учебным заведением, где уже при Александре I училась целая группа россиян (включая поэта Владимира Ленского), оказался Гёттингенский университет. И опять не повезло российскому императору: в результате данной волны повышения знаний за рубежом Николай Тургенев сформирует экономическую программу декабрьского восстания.

В конце своего правления Александр I догадался, откуда ноги вольнодумия растут, и выявленную лазейку свободомыслия законопатил весьма странным указом: запретом на работу в российских университетах для лиц, получивших образование в Германии. Только через десять лет, осознав слабость профессорско-преподавательского состава в России, его брат Николай Павлович вынужден был возобновить образовательный десант, но главным местом образования русских студентов в Германии стал уже другой город.

Берлин (1325 километров от Санкт-Петербурга, 240 километров до моря)

В Берлинском университете, где преподавал сам Гегель, в правление Николая I учились как славянофилы и консерваторы – Иван Киреевский и Михаил Катков, так и западники и либералы – Николай Станкевич и Тимофей Грановский. И даже анархист Михаил Бакунин.

Гейдельберг (1800 километров от Санкт-Петербурга, 520 километров до моря)

Во второй половине XIX века эстафету от Берлина перехватит еще один город, в котором находился самый старый университет Германии – Гейдельбергский.

В свои старинные корпуса он притянет целый сонм выдающихся в скором будущем русских ученых: химика и физика Дмитрия Менделеева, психолога и физиолога Ивана Сеченова, этнографа и путешественника Николая Миклухо-Маклая, математика и механика Софью Ковалевскую, композитора и химика Александра Бородина.

Непростая небыстрая дорога домой

Но вернемся в Марбург, где кроме химии Ломоносов увлекается языками (немецким, французским и итальянским), книгами (деньги уходили на приобретение классической античной литературы) и дочкой вдовы местного пивовара, в доме которой поселился. Увлекается успешно – пишет первые научные работы и женится на Елизавете Цильх (родившаяся до женитьбы дочка проживет только четыре года).

Дом, в котором Ломоносов жил в Марбурге

Еще год Ломоносов и его товарищи провели во Фрайберге[41]. Главное событие фрайбергской жизни (кроме обучения металлургии и горному делу): Ломоносов пишет первое в русской истории стихотворение ямбом – оду на взятие Хотина. Через 84 года наш национальный гений, изнывавший от скуки в проклятом городе Кишиневе и раздраженный отказом на запрос о предоставлении отпуска, начнет писать роман в стихах тем же размером, так что, с точки зрения четырехстопного ямба, Фрайберг и Кишинев – города-побратимы.

Возможно, с этой блестящей первой строфы запустилась вместе с ямбом и русская литература. Ода на взятие Хотина стала не менее ценной, чем само взятие Хотина.

М. Ломоносов. Ода на взятие Хотина

Еще во Фрайберге Ломоносов так рассорился с местным профессором Иоганном Генкелем, что решил сбежать на Родину. Добирался до Родины он с изрядными приключениями (как сказочный Колобок, только не так трагично по финалу). Главное приключение – служба в прусской армии, куда его завербовали представители Дюссельдорфского военкомата, предварительно подпоив. Через несколько недель, сбежав в очередной раз в ночной тиши, как настоящий индеец, через заднее окно казармы, Ломоносов добрался до Марбурга, чтобы подбодрить жену – будет семье счастье, только не сразу, а чуть позже, когда он устроит дела в Петербурге. Сбежав и от жены, докатился наш герой наконец до Любека, из которого морем до Петербурга каких-нибудь 900 километров.

Неизвестный художник. Химическая лаборатория И. Генкеля

Жена, оставшись в Марбурге одна, четко следовала наказу мужа – не скучала: в декабре 1741 года (менее полугода, как Ломоносов будет в российской столице, и месяц, как на трон сядет тезка его супруги, Елизавета Петровна) на свет появится сын Иван, которому жить суждено будет всего лишь месяц.

Когда Елизавета Марбургская была на пятом месяце беременности, ее супруг подал на осмысление столичным академикам (сплошь и рядом суровым немцам) сразу две свои диссертации – по физике и химии. Немцы-академики хмурились и подло тянули время – вопрос решился нерифмованным прошением Михаила Васильевича только что воцарившейся императрице Елизавете, немцев особо не жаловавшей. Дщерь Петрова заступилась за соотечественника, и Ломоносов вступил в должность адъюнкта (помощника) физического класса с первым в жизни годовым окладом в 360 рублей.

Золотой рубль с изображением императрицы Елизаветы

В знак благодарности и почитания Ломоносов напишет Елизавете Петровне три оды, а в лучшей из них, во-первых, употребит первое выражение, на долгие годы вошедшее в обиход образованного российского человека,– «науки юношей питают» (заимствовано у Цицерона, но Цицерон не в обиде), а во-вторых, запустит в тот же обиход «возлюбленную тишину». Это была та же самая тишина, о которой до него говорил Кантемир, а после скажут Львов, Жуковский, Тютчев и Пушкин…

Паспорт, выданный М. Ломоносову Марбургским университетом

В этот ряд возлюбленной тишины я бы поместил и цепь молчания, которую держат 29 львов Николая Львова, охраняющих усадьбу Безбородко, и внутреннюю свободу Пушкина.

Оды, выходившие из-под пера Михаила Васильевича, оказались неплохим подспорьем к его семейному бюджету: схема Симеона Полоцкого «написал оду царю – получи царское угощение» работала безотказно. В среднем размер царской благодарности за оду при Елизавете Петровне соотносился с годовым содержанием поэта, состоявшего на государственной службе.

Сегодняшние литераторы, конечно же, сожалеют об утраченных традициях.

Крутые разборки, арест и звезды

Академики тогда были не чета нынешним – научные споры быстро перерастали если не в жесткий мордобой, то в его ближайшее преддверие – в грубую перебранку (беломорская физподготовка продолжала пригождаться Ломоносову). Коллег-оппонентов Михаил Васильевич регулярно пугал, размахивая кулаками, – я парень простой, с Севера, три недели в прусской армии служил и город Марбург в страхе держал, в гневе носы ломая – Ломо-носова там до сих пор помнят!

За решение научных разногласий силовым путем первого русского академика посадили в 1743 году под домашний арест – довольно длительный, чуть ли не на полгода, – чтобы остыл и в себя пришел.

Приходя в себя под арестом, Ломоносов пишет уникальное художественно-научное стихотворение, лучшее из написанных им, – впервые после Симеона Полоцкого в русскую литературу привнесено размышление о бесконечности мира и о соотношении Бога с человеком[42].

Ф. Чёрч. Северное сияние

С другой стороны, это первое поэтическое высказывание на русском языке мощного энергетического накала. Ломоносов пишет об электричестве, и при этом сам текст наэлектризован до предела (стихотворение как лампа накаливания)– кажется, что искры летят при чтении и вас в какой-то строке может ударить током. Кроме того, это еще и научное высказывание Ломоносова о природе северного сияния. Михаил Васильевич спорит с действующими точками зрения и выдвигает свою теорию электрического происхождения данного природного явления («И гладки волны бьют в ефир…»), которое он часто наблюдал, отправляясь с отцом (еще до того, как Василий Дорофеевич стал по удаленке дворянином) на рыбный промысел в Белое море[43].

Ну а последняя строка «Скажите ж, коль велик Творец?» — это эстафета Гавриилу Державину (чтобы он готовился написать свою оду о Боге). Удивительно, но Гавриил Романович родился именно в этом 1743 году. Вполне возможно, что стихотворением о божественном величии Ломоносов призвал на свет главного русского поэта XVIII века.

Неизвестный художник. Г. Державин в юности

Еще о спорах – теперь уже филологических, и не с немцами, а с соотечественниками: с Василием Тредиаковским и Александром Сумароковым. Если сегодняшние диспуты в социальных сетях представляют собой бездарную и пошлую брань, то перебранки между тремя апостолами раннего русского стихосложения – это отдельное симпатичное литературное представление (несмотря на высокий градус полемики). Даже крепкие выражения – свинья и скот – звучат мило и ненавязчиво…

Никто не хотел уступать – так закалялся русский литературный язык. И очень интересно спорили Тредиаковский с Ломоносовым по поводу звуков: Тредиаковский говорил, что отдельные звуки сами по себе ну никак не могут отражать или нести в себе смысл, тогда как Ломоносов выдвинул обратную теорию (которую через 170 лет подхватит земляк Тредиаковского Велимир Хлебников):

«В российском языке, как кажется, частое повторение письмени А способствовать может к изображению великолепия, великого пространства, глубины и вышины, также и внезапного страха; учащение письмен Е, И, Э, Ю к изображению нежности, ласкательства… чрез Я показать можно приятность, увеселение, нежность и склонность; чрез О, У, Ы… гнев, зависть, боязнь и печаль…» (Михаил Ломоносов. «Риторика», 1748)

Кроме того, в этом эпохальном 1743 году произошел уникальный случай в истории литературы – трое споривших написали свои варианты од по 143-му Псалму. Каждый отстаивал свой стиль: Тредиаковский писал хореем, Ломоносов и Сумароков – ямбом. По итогу была выпущена книга «Три оды трех стихотворцев» тиражом 500 экземпляров – чтобы читатели определили победителя. Получается, что в 1743 году в Российской империи было 500 человек, которые могли стать судьями в не самом простом лингвистическом споре (сегодня население России примерно в 10 раз больше, чем в 1743 году, но трудно себе представить, что книга современной поэзии разойдется тиражом в 500 * 10 = 5000 экземпляров…).

Титульный лист сборника «Три оды трех стихотворцев»

143-й псалом Давида (Синодальный перевод): «Благословен Господь, твердыня моя, научающий руки мои битве и персты мои брани…»

Кому бы вы отдали предпочтение?

В 1760 году (когда Дени Дидро завершил роман «Монахиня») Ломоносов и Сумароков продолжили состязание ямба и хорея, опубликовав в первом номере журнала Михаила Хераскова «Полезное увеселение» переводы оды Жана Батиста Руссо – на этот раз за команду хорея выступал Сумароков.

Нетривиальное семейное воссоединение

В год первой поэтической дуэли (1743) Михаил Васильевич неожиданно вспомнил, что женат… Елизавета, супруга его, отыскала русского посла в Гааге и потребовала срочно переслать письмо в Петербург, где должен был делать великие научные открытия Михаил Ломоносов, обещавший вернуться, как управится, за семьей в Марбург, но в силу непрерывности научного прогресса до сих пор не управившийся… Посол, граф Головкин, отсылает письмо в Российскую академию наук. Если в знаменитом пассаже Гоголя люди только на похоронах узнали, что у покойника точно была душа, то в Петербургской академии коллеги только через два года интенсивного общения узнали, что у Ломоносова, оказывается, была жена, о которой он в суматохе научных диспутов подзабыл. Вылетела супруга из головы под давлением научных знаний…

Неизвестный художник. Российская академия наук в XVIII веке

Может быть, Ломоносов боялся состоявшегося брака с лютеранкой – мало ли, на костре сожгут за вероотступничество (и не будет миру молекулярно-кинетической теории), может, стыдился, что не сможет содержать семью в Санкт-Петербурге (хотя полученный оклад в 360 рублей и был значительным, но выдавался с изрядными задержками).

Сопоставим оклады и цены. За девять лет до того, как Ломоносов стал адъюнктом физического класса, всемирно известный физик и математик Леонард Эйлер, работавший в Петербурге, получал примерно те же деньги – около 400 рублей[44]. На один рубль в столицах можно было приобрести 32 килограмма ветчины, или семь килограммов сливочного масла, или 12 килограммов осетрины (я бы выбрал осетрину). Простая швея получала в год три рубля (или три килограмма осетрины в месяц) – в 120 раз меньше Ломоносова.

Михаил Васильевич, прочитав письмо жены, тут же выслал 100 рублей на дорогу.

И был прощен академией за то, что утаил информацию о своей семье,– с условием, что жена примет православие (что она и сделала).

Н. Томский. Памятник Ломоносову

Три памятника нерукотворных

Михаил Ломоносов первым в русской поэзии обратился к 30-й оде Горация, чтобы вольно переплавить ее на русский язык. Вольный перевод – это поэтический джаз: нас не столько интересует изначальная тема, сколько импровизация исполнителя. Ломоносов предстает в своей импровизации мощным, тяжеловесным титаном, сдвинувшим скалу свершений…

Иллюстрация, созданная при помощи искусственного интеллекта

Через 48 лет Гавриил Романович Державин выстраивает свой памятник изменившимся за полвека языком, и теперь мысль о незыблемости свершений звучит так:

К. Тон. Памятник Державину

Примерно через те же полстолетия эстафету увековечивания подхватывает и Пушкин, успевая за пять месяцев до смерти поучаствовать и в этом поэтическом ряду:

М. Аникушин. Памятник Пушкину

Дочка единственная; внуки, которые не увидели дедушку; и счастье, которое всегда нечаянно

В 1745 году за диссертацию «О металлическом блеске» Ломоносову было присвоено звание профессора химии. Автоматически он становился чиновником VII класса, обретая дворянский статус. Теперь можно было представляться не только простым северным парнем, но и российским дворянином, а дворянину легче выбивать (и без кулаков) разрешение читать публичные лекции на русском языке…

Диплом профессора химии Ломоносова. Выдан в марте 1751 года

Через шесть лет после приезда жены Елизаветы[45] родилась дочка Елена – единственный выживший ребенок. Елена Михайловна Ломоносова (1749–1772) выйдет замуж за главного библиотекаря библиотеки Санкт-Петербургской академии наук и личного библиотекаря Екатерины II Алексея Алексеевича Константинова (он на 21 год старше супруги), и будет у них один сын и три дочери (которых Михаил Васильевич не увидит, так как покинет этот мир за два года до рождения первого внука). С одной из дочерей (внучек Ломоносова) – Софьей[46] – Александр Сергеевич Пушкин познакомится в первый год южной ссылки в Гурзуфе.

Насколько счастливо жили Ломоносовы? Лихой студенческий разгул простого поморского парня в свободной Европе привел к удивительно точному жизненному выбору спутницы жизни: женился бы Ломоносов на российской любительнице танцевальной грации, и пришлось бы посещать еженедельные балы, вертеться в светском обществе – тяжело продвигалась бы тогда молекулярно-кинетическая теория… А скромная и порядочная немка Цильх не устраивала мужу сцен, не таскалась по балам и гламурным вечеринкам, не флиртовала от скуки с соседями и стоически сносила вечное пропадание супруга на работе. И умирал Ломоносов на руках своей верной, спокойной и терпеливой жены. Сама же Елизавета Андреевна по смерти мужа никаких денег, ей полагавшихся как статской советнице, не получила (выбивать себе положенное по закону она или не умела, или не захотела). Болела Елизавета-Христина сильно и через полтора года отправилась вслед за Михаилом Васильевичем – ухаживать за ним на том свете.

Никогда не знаешь, где найдешь, где потеряешь…

Два кузнечика и одна стрекоза

Именно с Ломоносова начинается практика растаскивания текстов на цитаты, которые прочно войдут в обиход просвещенного россиянина. По прошествии почти четырех столетий (а в общем случае время по-осеннему безжалостно – оно заставляет тексты желтеть, скукоживаться и превращаться в прах) у нас до сих пор срываются с языка «науки юношей питают» и «ангел во плоти». Причем авторство «ангела во плоти» упорно приписывается Державину, который действительно использовал это выражение в оде 1791 года «Видение Мурзы» («Мой Бог! Мой ангел во плоти!..»). Но первым ввел это выражение в русский литературный язык все-таки Ломоносов. Ровно за 30 лет до державинской оды 50-летний Михаил Васильевич сочиняет по дороге в Петергоф поэтическую импровизацию на древнегреческое стихотворение Анакреонта «К цикаде». Это вершина ломоносовского стихосложения и одно из лучших стихотворений XVIII века. Даже название стихотворения о кузнечике – великолепно:

СТИХИ, СОЧИНЕННЫЕ НА ДОРОГЕ В ПЕТЕРГОФ, когда я в 1761 году ехал просить о подписании привилегии для академии, быв много раз прежде за тем же.

Уставший от волокиты, коррупции и прочих радостей бюрократии, Ломоносов останавливает экипаж по дороге в Петергоф, выходит (как Штирлиц на пути в Берлин) подышать воздухом и замечает кузнечика – с его абсолютной свободой и счастливой необремененностью…

Это первое состояние покоя и воли, зафиксированное в стихотворении на русском языке. На фоне мягкой травы в каждой строке разливается нежаркое, томное, но не утомляющее беззаботное лето, и глагол «скачешь» не нарушает покой: если бы Пушкин никому не был бы должен и ему не надо было бы никого ни о чем просить – как бы он пел и скакал!..

Любой поэт отныне будет завидовать ломоносовскому кузнечику, но обрести горацианский покой удастся, похоже, только Державину…

Я. Ван Дер Гойс. Кузнечик

Поэтический ряд русских кузнечиков надо, конечно же, начинать со стрекозы Антиоха Кантемира:

И не забыть разместить в нем восхитительного кузнечика Велимира Хлебникова:

Простая песня для удивленных звезд

В 1755 году во многом благодаря Ломоносову открывается Московский университет, и это главное стартовое событие эпохи русского Просвещения.

Через три года (когда Вольтер дописал повесть «Кандид», ставшую первым международным бестселлером)– еще одно большое дело: в предисловии к книге «О пользе книг церковных в российском языке» Михаил Васильевич излагает свою (то есть взятую от Цицерона и Горация, которые были не против) знаменитую теорию трех штилей – в помощь молодым, запутавшимся в словоупотреблении поэтам:

• высокий штиль (пишем торжественно, пафосно, с церковно-славянской лексикой – получаем оды, трагедии, героический эпос);

• посредственный, средний штиль (снижаем лексику, смешивая старославянизмы и просторечия – опускаемся в элегии, драмы и сатиры);

• низкий штиль (даем разгул просторечиям и разговорным выражениям, но без «презренных слов», что приводит нас к басням, комедиям, эпиграммам и песням).

Литераторы сначала обрадовались структурированности языковых норм, а потом стали потихоньку выбираться из-под гнета налагаемых обязательств.

Дом Ломоносова на Мойке, Санкт-Петербург

Годом ранее Ломоносовы наконец-то переезжают с казенной квартиры в собственный дом (двухэтажный, с мезонином) на Мойке – туда к ним будут наведываться гости, приезжавшие в столицу с родного Михаилу Васильевичу севера…

Тогда в летнее время на крыльцо выносился большой дубовый стол с закусками, наливками и беломорской рыбой и закатывался пир до самой поздней ночи, пока набережную усердно освещали недоступные, любопытные, далекие и близкие звезды…

Что и говорить – приятна была бессчетным удивленным звездам необычная поморская песня, которая, отразившись от дубового стола и гладкой поверхности неширокой Мойки, заполняла собой весь бесконечный притихший эфир Вселенной.

Никита Юрьевич Трубецкой (1699–1767)

М. Казаков. Н. Трубецкой

Никита Юрьевич Трубецкой первым в русской истории Нового времени сделал из своей жизни яркую номенклатурную поэму, показав уникальный пример карьерной устойчивости и жизненного энтузиазма в условиях тяжелейшей политической турбулентности XVIII века (параллельно с литературным языком формировался и язык русской политической истории – от Петра I к Екатерине II).

Родился Никита ровно за 100 лет до нашего национального гения и, получив достойное семейное образование, отправился в Европу – практиковать изученные языки, выполнять дипломатические задания и искать дополнительной премудрости – причем не у французов или голландцев, как делали многие, а у немцев (как Василий Татищев из «ученой дружины»). Вернувшись в Россию за два года до окончания Северной войны, становится сначала сержантом, а через пять лет – прапорщиком лейб-гвардии Преображенского полка.

МОЯ РОДОСЛОВНАЯ

Отец Никиты: Юрий Юрьевич Трубецкой (1668–1739) – дослужился до действительного тайного советника, сенатора и генерал-поручика, но нам он известен как руководитель строительства бастиона Петропавловской крепости, который до сих пор носит его имя и в котором кто только не сидел (Пётр Кропоткин, Вера Фигнер, Андрей Желябов, Александр Ульянов, Борис Савинков, Лев Троцкий, Максим Горький…).

Мать Никиты: Елена Трубецкая (урожденная Черкасская) – дочь кабардинского князя Григория Черкасского.

Мачеха Никиты: Ольга Головина (1704–?) – дочь адмирала Ивана Михайловича Головина, общего предка Пушкина и Толстого. Старшей сестрой Ольги Головиной была Евдокия, прабабушка нашего национального гения – та самая Евдокия, которую в припадке безумия (либо в порыве ревности, но Евдокии от этого не легче) убил ее муж, прадед поэта, Александр Петрович Пушкин. Таким образом, наш Никита (старший сын в семье Юрия и Елены Трубецких), будучи, с одной стороны, внуком горского князя, с другой – находился в родстве с Пушкиными (был двоюродным братом Льва Александровича Пушкина, деда поэта).

Дядя Никиты (по отцу): Иван Юрьевич Большой Трубецкой (1667–1750) – старший брат отца Никиты, последний боярин в русской истории (уходя из жизни в 1750 году, 82-летний Иван Юрьевич Трубецкой был последним живым обладателем боярского титула). Находясь 18 лет в шведском плену во время Северной войны, в состоянии любовного вдохновения произвел внебрачного сына от местной баронессы – знаменитого в будущем деятеля русского Просвещения, сподвижника Екатерины Великой, одного из наших героев – Ивана Ивановича Бецкого (неплохо жили русские бояре в шведском плену).

Дед Никиты (по отцу): Юрий Петрович Трубецкой (1643–1679) – боярин и киевский воевода, от которого произошли все князья Трубецкие в Российской империи.

Дед Никиты (по матери): Григорий Черкасский (?–1672) – приближенный боярин при Алексее Михайловиче (отсюда и богатое, точнее – богатейшее наследство).

Бабушка Никиты (по отцу): Ирина Васильевна Голицына (?–1679) – родная сестра «великого» Голицына (Василия Васильевича), самого образованного русского боярина XVII века, реформатора, дипломата, сподвижника и фаворита Софьи Алексеевны.

Прадед Никиты (по материнской линии): Никита Иванович Одоевский (около 1600–1689) – крупный землевладелец и политик правительства Фёдора Алексеевича; в честь Никиты Одоевского и назван наш Никита. Овдовев, 53-летний Юрий Юрьевич Трубецкой (отец Никиты) женился во второй раз на 17-летней красавице Ольге Головиной.

При Петре I

Как раз в это время царь-реформатор ввел обязательное посещение увеселительных ассамблей. Ну а какое же веселье без Никиты? Окажемся в числе приглашенных…

Б. Беллотто. Кройцкирхен в Дрездене

Царь приказал всем быть раз в две недели сообща и веселиться безудержно. Женщинам надлежало являться на ассамблею с оголенными руками, плечами и даже шеей, ибо так делают в Европе, которую догоняли. Если сегодня это в пределах нормы, то тогда приказ царя стал настоящим шоком для прекрасных дам. Ведь до этого, во-первых, общие застолья с танцами случались крайне редко. Бояре ходили друг к другу в гости по схеме пара на пару (в этом случае, когда на следующий день вас повезут на пытки, вы будете точно знать, кто донес). Ну а во-вторых, если уж собирались за общим столом с женами на свадебных пирах, то длинное платье закрывало и руки, и плечи, и шею женщины и уверенно доходило до пят. Лицо было покрыто толстым слоем белил и густо обрумянено сверху. В натуральном виде выставленными напоказ оставались только глаза (поэтому поэты чаще всего их и описывали) – зеркало души.

На петровских ассамблеях дворянским женам пришлось сразу же отречься от старого боярского мира, сбросить с себя значительную часть защитной оболочки и продемонстрировать городу и миру руки, плечи и шею…

Евдокия Лопухина, первая жена Петра I, и Екатерина I, вторая супруга царя

Второе новшество: полагалось курить – здесь же, за столом, ибо это было модно в Европе, которую догоняли. Туман из табачного дыма окутывал залу и проедал глаза и дыхательные пути собравшихся. Мигрень у слабых сосудами начиналась от входа.

Мужчинам надлежало вволю пить, чтобы язык у сидящего за одним столом с царем был развязан, ибо Пётр хотел знать, что на уме у тех, кто вышел поднимать вместе с ним Россию на дыбы в сплошной лихорадке буден. Понятно, что не все умели пить в особо крупных размерах. Кому-то становилось плохо, при этом выход из зала не поощрялся. Покидаешь коллектив во время веселья? Уединяешься, теряя чувство локтя? Не шпион ли ты?

«Упитых складывать бережно, дабы не повредить, и не мешали бы танцам». (Указ Петра I «О достоинстве гостевом, на ассамблеях быть имеющем»)

И последнее новшество: всем без исключения полагалось танцевать новые европейские танцы, ибо именно это делают вечерами в догоняемых европейских странах. В качестве учителей танцев использовали в том числе немецких и голландских корабельщиков, работавших в столице, – лишь бы на ногах стоял в требуемый момент.

Пётр I курит трубку

Тот, кто оставался трезв и с ужасом наблюдал за веселым праздником новой жизни сквозь устойчивые пары дыма, пота и алкоголя, чувствовал себя достаточно напряженно… Царь же приказывал улыбаться и расстраивался, что улыбки выходили вымученными, заказными, в то время как в Европе улыбались легко и непринужденно. Нужно было разрядить коллективную напряженность, чтобы светское общество, взбодрившись, с новыми силами пускалось в пляс и безудержное веселье…

И когда в зале повисало совсем уж тягостное и зловещее молчание, Пётр искал глазами сквозь грязно-серый туман Никиту Трубецкого и кивал ему:

– Никита, давай!

Указ царя Михаила, запрещающий русским людям курить табак под угрозой смертной казни

По команде царя Трубецкой ревел теленком. Никита не умел строить корабли, не писал актуальных од, но теленком ревел так, что удержаться от смеха было просто невозможно, причем смеялись и безграмотные, и европейски образованные, и свои, и иностранные. Смеялись именно так, как требовалось – без принуждения, от души.

Был у царя стряпчий, ловчий. Был и ревущий – Никита Юрьевич Трубецкой эффектно застолбил себе место в верхних слоях дворянской номенклатуры и крепко держал эту позицию до самой смерти.

В.-Ж. Шаве. Увертюра к балу в Зеркальной галерее Версаля

Через год после того, как Россия стала империей, а Пётр – императором, наш герой женился на Анастасии – дочери сделавшего головокружительную карьеру первого канцлера Российской империи Гаврилы Ивановича Головкина.

Жен своих Никита Юрьевич (а он был дважды женат, и из всех детей пережили младенчество трое от первой супруги и шестеро от второй) выбирал с кибернетической точностью и с завидной дальновидностью.

При Петре II

Казалось, автор первого тектонического сдвига в истории России будет править вечно, а он взял и умер.

При Екатерине I Никита Юрьевич (на шесть лет раньше Пушкина) становится камер-юнкером, а при Петре II в его жену влюбляется фаворит юного царя Иван Алексеевич Долгоруков (красивый, импозантный и столь же беспринципный вельможа – тоже, кстати, князь). Несладко приходилось Никите – Долгоруков приезжал в дом Трубецких (как правило, с группой таких же отвязных молодых коллег), требовал питья и веселья, в ходе которого бил Никиту за то, что тот мешал ему всласть ухаживать за хозяйкой, и грозился в следующий приезд выкинуть его из окна. Впрочем, так ни разу и не выкинул (хотя хозяин предусмотрительно стелил каждый раз под окном солому). Это были неспокойные годы для нашего героя… Неизвестно, поехал ли Никита Юрьевич через 10 лет в Новгород (где вода в колодцах черна и сладима), чтобы посмотреть, как на Красном поле за государственную измену будут четвертовать Ивана Алексеевича Долгорукова, оказавшегося неловким при перемене политических декораций (ему следовало бы поучиться политическому ориентированию у Никиты Юрьевича). Это было последнее четвертование дворянина в российской истории (казненный четвертованием вслед за Пугачёвым Афанасий Перфильев был яицким казаком – после его казни официально уже не четвертовали в России никого).

Неизвестный художник. И. Долгорукий

Впрочем, как цинично это ни звучит, влюбленность в жену Никиты царского фаворита весьма способствовала продвижению Трубецкого по службе, что дало ему возможность купить за триста рублей на берегу Москвы-реки дворовое хоромное строение с деревьями[47]. К 1750 году там было построено восхитительное имение с необычной для того времени архитектурой – это известная нам усадьба «Нескучное» с охотничьим домиком, в котором через 240 лет пройдут интеллектуальные игры «Что? Где? Когда?».

При Анне Иоанновне

Экзамен по политическому ориентированию Никита Юрьевич сдал в 1730 году, когда вместе с родственниками поддержал Анну Иоанновну в противостоянии с «верховниками», выступавшими за ограничение самодержавной власти.

Охотничий домик усадьбы Нескучное, где проходят игры «Что? Где? Когда?»

Сибирская губерния при Петре I

В 30 лет Александр Сергеевич Пушкин, будучи коллежским секретарем, охотился за красивой невестой, а у женатого Никиты Юрьевича Трубецкого уже было двое сыновей, звание генерал-майора и должность главного интенданта армии. Годы правления Анны Иоанновны, считающиеся более-менее мирными, пройдут у Никиты в боевых походах, которые улучшат параметры его карьеры: он станет генерал-лейтенантом и действительным тайным советником, получит орден Александра Невского и назначение губернатором в Сибирь, от которого сумеет, в отличие от Михаила Сперанского, искусно уклониться. «Уж лучше вы к нам», – сообщил князь Трубецкой сибирякам и вместо Сибирского губернаторства выхлопотал себе грозную должность генерал-прокурора, став по совместительству еще и председателем Правительствующего сената.

Что и говорить, Никита Трубецкой – мастер номенклатурного маневрирования (особый вид карьерного спорта).

С одной стороны, 1730-е годы прошли у Никиты Юрьевича без красивых театральных жестов (теленком не ревел, от фаворитов царицы по дому, цепляясь за стулья, не бегал). С другой стороны, это время его главного карьерного взлета. 13 лет понадобилось Трубецкому, чтобы со стартовой ступени прапорщика взлететь до генерал-лейтенанта (в 1760-е годы Гавриил Державин потратит 10 лет на то, чтобы только стать подпоручиком).

Неизвестный художник. А. Трубецкая

В середине правления Анны Иоанновны (когда во Франции Ален Лесаж завершает последний знаковый плутовской роман или первый роман европейского реализма – «История Жиль Бласа из Сантильяны») умирает первая жена нашего героя. Через семь месяцев после ее смерти Никита Юрьевич уже ведет под венец (жизнь коротка) Анну Даниловну Хераскову – это мать будущего поэта, директора и куратора Московского университета и основателя Московского благородного пансиона Михаила Хераскова (которому на тот момент было два года). Первым ребенком новобрачных станет Юрий – отец замечательной Прасковьи Трубецкой (и Михаил Херасков, и Прасковья Трубецкая – герои отдельных очерков этой книги). В продолжение странной традиции судьбы Никиты Трубецкого к его второй жене притянется еще один высокопоставленный российский вельможа – на этот раз фельдмаршал Миних (о его страсти Никите Юрьевичу было известно еще до свадьбы), который будет смотреть сквозь пальцы на подозрительные операции мужа своей возлюбленной в снабжении руководимой им армии.

Никита Юрьевич не первый и не последний человек в мировой истории, сумевший использовать свои женитьбы для карьерного роста. В первый раз получилось с риском для жизни (с агрессивным Долгоруковым), во второй – гораздо спокойнее (с уравновешенным Минихом). В обоих случаях князь Трубецкой получал желанную выгоду, действуя в пределах нормы своей эпохи.

Как известно, в любой сделке главное – чтобы все задействованные стороны получили то, на что рассчитывали.

При Елизавете Петровне

Время не ждет, и на смену десятилетию Анны Иоанновны приходит двадцатилетие Елизаветы Петровны – с культом театральных представлений и костюмированных балов, с появлением русской оперы, балета, профессионального театра, Московского университета и Академии художеств…

Елизавета могла высидеть до восьми часов на театральном представлении (действие на сцене развивалось неспешно) и с удивлением смотрела на своих придворных, для которых это становилось пыткой. Императрица и сама любила участвовать в репетициях, но пьес не писала[48]. И на каждый бал, на каждый спектакль дщерь Петрова обязательно приходила в новом платье. Если ежедневно в течение 20 лет утром и вечером надевать еще не ношенный наряд, то понадобятся 14 600 платьев – примерно столько и осталось их в гардеробной после смерти Елизаветы Петровны. Ход времени в России ощущался не как смена дня и ночи, а как нарядов перемена у царицы. Жизнь промелькнула в переодеваниях…

Коронационное платье Елизаветы Петровны

Кроме немецкой, французской и итальянской трупп в России при Елизавете (и ее непосредственном участии) появляется русская профессиональная театральная труппа Фёдора Волкова и зарождается русская драматургия в лице Александра Петровича Сумарокова. А одним из покровителей труппы Фёдора Волкова был наш герой, Никита Юрьевич Трубецкой.

Меценатство, впрочем, требует покоя, а покой Никите Юрьевичу только снился – необходимо было подтверждать свою непотопляемость в новых политических условиях, пройдя тест на лояльность и востребованность. Реветь теленком было негалантно и неактуально. Но врожденная способность Никиты Юрьевича к яркому театральному жесту пригодилась вновь.

Елизавета Петровна наряду с любовью к театру и балам была еще и набожна, возможно, даже демонстративно набожна. Обязательно посещала воскресные церковные службы – и вслед за ней в полном составе отправлялись в церковь и придворные (вне зависимости от уровня набожности). Но порою царице казалось, что церковной атмосфере недостает настоящего религиозного чувства, искренней эмоции. Как-то уж больно формально проходили службы: буднично, без блеска, жизни и любви. Не зря же дщерь Петрова любила театр, выдерживая долгие представления,– она была профессиональным зрителем – такого не обманешь (прекрасно ощущала за 150 лет до Станиславского – когда верилось, а когда нет). В тягостные минуты сомнения Елизавете Петровне становилось не по себе в церкви – она падала духом и искала глазами Трубецкого, который был здесь же, сзади, среди усердно молившейся номенклатуры.

Елизавета кивала – давай, Никита!

Уловив высочайший кивок, Трубецкой начинал рыдать. Натурально, громко, раскачиваясь всем своим значительным (согласно должности) телом (как барочные поэты при исполнении своих стихов). Иногда, поймав вдохновение, он падал на спину и бился головой о церковный пол (не наш ли герой прототип Максима Петровича, регулярно жертвовавшего затылком?)… Елизавета была довольна: благостность была видна невооруженным глазом.

Никита Юрьевич стал одним из ближайших сановников императрицы (получив орден Св. апостола Андрея Первозванного) и по ее поручению время от времени выступал в роли высшего государственного судьи. Особенно трогательной оказалась его работа по осуждению своего бывшего армейского начальника фон Миниха (который, как вы помните, был влюблен в его вторую жену и сквозь пальцы смотрел на неблаговидные дела Трубецкого в должности главного интенданта армии).

А. Тыранов. Вид Большой церкви Зимнего дворца

Трубецкой лично допрашивал фельдмаршала Миниха во время следствия. На вопрос генерал-прокурора о его подозрительной роли в незаконном возвышении Бирона возмущенный Миних говорил:

– Удивляюсь бесстыдству твоему, Никита Юрьевич, ведь не кто иной, как ты сам был главным двигателем и исполнителем при назначении Бирона регентом. Тебе ли выпытывать в этом деле у других? Может, следует обратиться к своей собственной совести?

Д. Баулз. Б. Миних

Генерал-прокурор грамотно пропускал замечания про совесть мимо ушей и продолжал наращивать прессинг подследственного, который, уже не беспокоясь о своей судьбе, продолжал поражаться Никите Юрьевичу:

– Во всем этом буду отвечать перед судом Всевышнего, который видит всю правду и знает, кого оправдать… В одном только себя упрекаю: зачем не повесил тебя, когда во время турецкой войны ты был обличен в хищении казенных денег? Вот этого себе не прощу до самой смерти. И это моя единственная вина!

Каким бы предвзятым ни было следствие, каким бы странным и расплывчатым ни получился обвинительный акт, Трубецкой заседал в комиссии с уверенным видом государственного обвинителя – а именно это и требовалось от генерал-прокурора, посылающего на эшафот.

Председательствовал Никита Юрьевич и на суде над братом своей первой жены, Михаилом Гавриловичем Головкиным,– с тем же неизменным успехом (семья Головкиных поначалу в Сибири питалась дикими кореньями и снадобьями от местных шаманов, так как все их имущество было конфисковано в пользу фаворитов Елизаветы).

В конце Елизаветинского правления Никита Юрьевич проработал два года генерал-губернатором Москвы и был награжден чином генерал-фельдмаршала. А по смерти Елизаветы Петровны выполнял обязанности главного распорядителя на ее похоронах[49].

Было что-то, чего Никита еще не достиг?

При Петре III

За месяц до убийства несчастного Петра III Никита Трубецкой стал полковником Преображенского полка. Пожалуй, это был пик его поразительной биографии, ведь данного звания удостаивались в основном императоры!

Неизвестный художник. Пётр III

«Все, что сбыться могло, мне, как лист пятипалый, прямо в руки легло», – бормотал Никита Юрьевич, облачаясь в новый мундир, унизанный золотыми нашивками со звездою на груди и голубою лентою под кафтаном. Он опять в номенклатурном строю, опять востребован, несмотря на седьмой десяток…

Выпустив «Манифест о вольности дворянства» и подписав Петербургский мир с Пруссией, Пётр III будет проверять боевой дух своих гренадеров, и то, что он увидит, разочарует его. Куда мы катимся, если так вышагиваем? Маршировали гренадеры формально, буднично, без блеска, жизни и любви. Где улыбка, бравый вид и филигранный чеканный шаг?

Манифест о вольности дворянства

В такие минуты печальных сомнений и тягостных раздумий Пётр Гольштейн-Готторпский, как и его предшественники на российском троне, искал глазами безотказного универсального придворного и, найдя, кивал ему:

– Давай, Никита.

И 63-летний Никита Юрьевич Трубецкой показывал изумленным гренадерам, как на самом деле надо маршировать перед лицом императора. Толстый, низенький, нескоординированный, с трясущимися руками, при полном парадном обмундировании, при всех орденах и полагающихся по возрасту болезнях – подагре и ревматизме – он вдруг преображался. Высоко, как в балете, задирая ноги в ботфортах со шпорами, с неподражаемой жизнерадостной княжеской улыбкой, с блестящими от неминуемого светлого будущего глазами Никита чеканил идеальный прусский шаг.

Чеканил так, что искры радости и уверенности в завтрашнем дне летели в оторопевших, разинувших рты гвардейцев. Никто даже не удивился странной незнакомой песне, которую пел, вышагивая, князь Трубецкой из последних остатков своей удивительной жизни – о том, что нам нет преград ни в море, ни на суше. И не страшны нам на самом деле ни льды, ни облака, ни семь дворцовых переворотов – и за эти слова Никита отвечал своей жизнью!..

…пламя души своей, знамя страны своей мы пронесем через миры и века!

– Учитесь, олухи, пока живы ветераны, – говорил гренадерам довольный Пётр III.

При Екатерине II

Новая императрица понижает Никиту Юрьевича в звании Преображенского полка до подполковника: гвардейским полковником будет она сама – в конце концов, ее гвардия, а не Трубецкого. Впрочем, во время коронации Екатерины II Трубецкой остался в фаворе: был Верховным маршалом!– но… через полгода князь подает в отставку в связи с изнуренным здоровьем и четыре года спустя покидает (со смертью договориться не удалось) этот удивительный мир. Его вторая жена Анна Даниловна переживет мужа на семь лет – эпитафию ей напишет Александр Сумароков:

Князь Никита Трубецкой и граф Бурхард Миних

20 лет Елизаветинского правления служит на благо империи генерал-прокурором Никита Трубецкой. 20 лет живет на благо своей собственной жизни в Западной Сибири осужденный им Бурхард, он же Христофор Антонович – Миних (прямо на эшафоте, за минуту до казни, услышавший новый приговор, отменявший казнь).

Пётр III вызывает Миниха из ссылки и возвращает 78-летнему генерал-фельдмаршалу все чины с наградами, включая его в Императорский совет. Не нравятся Миниху некоторые начинания нового императора, и тем не менее в трудную минуту он дает ему стратегически верный совет: бежать в Ревель и присоединиться к русским войскам в Пруссии.

Воцарившаяся Екатерина II прощает Миниха и отдает под его командование российские порты на Балтийском море (а также Ладожский канал). В свободное от работы время 79-летний фельдмаршал пишет императрице о необходимости начать военные действия против турок и крымских татар (что и будет сделано через год после его смерти).

Неизвестный художник.  Ревель в XVIII веке

Князь Трубецкой при матушке Екатерине блистал разве что во время коронации. И быстро ушел в отставку, получив от императрицы право на почетный караул при пребывании в столицах и материальное вспоможение в 50 тысяч рублей серебром с полным пансионом. Только вот здоровье из казны выдано не было – подагры с ревматизмами стягивали на себя оставшиеся силы. В заочном соревновании по здоровью князь Трубецкой начисто проиграл графу Миниху, который, будучи на 16 лет старше, все еще активно работал на благо империи.

Умерли они, что совершенно поразительно, в один год. В один месяц.

Практически в один день!

Другая жизнь

Никита Юрьевич Трубецкой – не просто герой фантастической номенклатурной карьеры, непотопляемый корабль высшей исторической пробы. Нет, он выходит за однозначные ярлыки. Если внимательно полистать страницы судьбы Трубецкого, то можно найти в ней другого человека и другие дороги, по которым также ступала его нога:

• князь Трубецкой состоял в «ученой дружине» Феофана Прокоповича (по сути, «ученая дружина» – это редкие умные разговоры, обильная переписка и полезные дела Феофана Прокоповича, Антиоха Кантемира, Василия Татищева и тех, кто был заодно в деле преображения страны в эпоху перемен);

• покровительствовал театральной труппе основателя русского театра (совместно с Александром Сумароковым) и первого русского профессионального актера Фёдора Волкова (хотя замечательным русским актером был и сам Никита Юрьевич Трубецкой);

• дружил с блестяще образованным, умным и талантливым Антиохом Кантемиром – будучи младше Трубецкого на 10 лет, Кантемир почитал за честь близкое общение с Никитой Юрьевичем и посвятил ему свою седьмую сатиру «О воспитании» (два поэта писали у нас о воспитании с интервалом в 87 лет: Антиох Кантемир, по велению сердца, и Александр Пушкин, по просьбе царя)