«Пока её не замечали» — читать онлайн бесплатно

© Телёсов А., 2026

© ООО «Издательство „АСТ“», 2026

Глава 1

Я категорически не любила свое имя. Каждый раз при знакомстве я внутренне напрягалась, прежде чем произнести его. Чуть проще было, когда дело касалось чего-то формального, например, когда требовалось назвать себя в больнице или в банке. Имя всегда было источником дискомфорта, проблемной зоной, комплексом. А зовут меня Фаина. Кто-то скажет, что ничего в этом необычного нет. Имя как имя. Редкое, да, но не экзотическое. Однако на практике совсем не так. Каждый раз, когда я представляюсь человеку при знакомстве, в девяносто пяти процентах случаев происходит одно и то же: у нового знакомого приподнимаются брови (мол, «м-м-м, Фаи-и-ина»), далее следует легкая улыбка (мол, «надо же, какая неожиданность»), а затем – список типичных фраз по типу «какое редкое для наших дней имя». Люди постарше всегда интересуются: «Вас назвали в честь Раневской?» И самое нелюбимое: «А если коротко, то как?» Никак, хочется ответить в такие минуты. Потому что хуже, чем Фаина, может быть только Фая. И да, я одна из тех, кто строго-настрого запрещает называть меня сокращенным именем. И родственники, и одноклассники, и учителя в школе знали, что я – Фаина, и точка. Я, конечно, не кидалась с кулаками на человека, посмевшего назвать меня укороченной версией ненавистного имени, но в душе начинала его не любить или даже ненавидеть, если это повторялось. Хотите стать моим злейшим врагом, произнесите имя Фая трижды.

Я завидовала Катям, Машам, Олям за то, что их имена такие распространенные. Когда они знакомились, ни у кого лицо не менялось, информация об имени поступала человеку, не вызывая никакой реакции. Как же это удобно, как это прекрасно! Как здорово произнести имя, а человек и глазом не моргнет. Конечно, не всегда люди пускались в разговоры со мной, услышав мое имя, но реакция на него была всегда: пусть мимолетная, пусть короткий миг изумления, но он присутствовал.

Автор моего имени – папа. Я не была названа в честь его бабушки (тогда бы Фаину в свидетельстве о рождении еще как-то можно было оправдать), в честь его первой любви, имя которой он решил вот так изощренно увековечить, и даже в честь Раневской – я уверена, папа до сих пор не знает, кто это такая. Меня назвали в честь отеля. После армии отец работал дальнобойщиком и в начале девяностых часто ездил по стране. Но однажды его занесло в Польшу, и там, на границе с Беларусью, была гостиница, в которой он ночевал всего одну ночь. И отель, в котором он остановился, назывался «Фаина».

– И тогда-то я понял, как назову дочурку!

Это был конец истории происхождения моего имени, который отец рассказывал на всех семейных застольях. Я в эти минуты смотрела на маму: думала, вдруг она в какой-то момент скажет, что она на самом деле не хотела меня так называть, что долго сопротивлялась, что вообще-то мечтала, чтобы я была Светой или хотя бы Аллой. Но она радостно кивала параллельно с рассказом отца, тем самым подтверждая, что имя было выбрано родителями единогласно. Споров не возникло. Я на каждом своем дне рождения не сводила с нее глаз в надежде, что она прочитает в моем взгляде боль и отчаяние, которые доставляет это имя. Но мама в ответ только улыбалась, наклонив голову, как все любящие мамы, которые смотрят на своих детей.

– Фаюш, – говорила она, – ну ты чего такая задумчивая, случилось что?

Конечно, мама. Ты только что назвала меня Фаюшей, а в остальном все прекрасно.

– Не Фаюша, – перебивал ее отец, – Фаина! Именно так назывался тот отель.

И только из-за любви к отцу я все еще не поменяла имя. В переходном возрасте, когда я, как и все подростки, летала на эмоциональных качелях туда-сюда, я думала сменить ненавистное имя. Но, во-первых, никак не могла определиться, кем хочу быть, если не Фаиной, а во-вторых, я так любила отца, что боялась его ранить в самое сердце своим решением переименоваться. И мое имя, и его происхождение были его любимой историей, и вдруг я бы это обесценила. Отец, у которого в жизни, кроме той проездки в Польшу, больше ничего выдающегося не случилось, такого бы не пережил. Вот я и остаюсь Фаиной уже тридцать два года. И, кстати, все это время выбираю альтернативное имя. Может, в старости, когда моего отца не станет, я все же поменяю документы и стану Наташей, Анастасией или Еленой.

– Девушка, так как, говорите, вас зовут?

Я стояла в подъезде около каморки консьержки. Пожилая женщина, грузная, неухоженная, со сморщенным лицом, сползающим под горловину водолазки, посмотрела на меня сурово.

– Меня зовут Фаина, – представилась я.

Консьержка поджала губы и хмыкнула. Типичная реакция на имя.

– Значит, вы теперь жилица семьдесят пятой квартиры… – Женщина стала писать в тетрадке мое имя. – Ну, а фамилия ваша какая?

– Пегова.

– Пе-го-ва… – Написала в тетрадке консьержка. – Стало быть, не Раневская, – пробубнила она.

– Ну, в общем, приятно с вами познакомиться, я Жанна, – представилась она, хотя мне послышолась Жаба. – Ежемесячно вам надо будет сдавать мне или Верке… Верка – это моя сменщица, – пояснила она, – семьсот пятьдесят рублей. Это за нашу работу. Платить надо первого числа каждого месяца. Вам, как вновь въехавшей, предлагаю сейчас не платить. А вот через неделю, когда наступит первое апреля, ждем вас с конвертиком.

В глубине каморки консьержки послышался звук закипания воды, а затем щелчок, сообщивший мне, что разговор окончен и Жанне надо пить чай или кофе. Она медленно встала.

– Доброе утро, Жанночка, – раздалось за моей спиной.

Я оглянулась, у лифта стояли две пенсионерки очень своеобразного вида. Та, что пониже и помладше, была в ярко-зеленом плаще и каком-то странном головном уборе нечто среднее между шляпой и шапкой, только грубой конструкции, словно сделано это было из папье-маше. Та, что повыше и постарше, выглядела совсем странно. Поверх грязного, измазанного чем-то липким длинного пуховика, на ней была каракулевая жилетка, на голове обычная вязаная шапка, но сбоку – большая, переливающаяся всеми цветами брошь. Пахло от женщин неприятно.

– Доброе утро, девочки, – поздоровалась Жанна, но продолжать разговор не стала. Вместо этого, не поднимая ног, громко шаркая тапками о пол, ушла в глубину каморки.

Двери лифта открылись, пенсионерки вошли внутрь, я зашла за ними следом. Лифт был большой, грузовой, мы стояли по разные стороны. Я нажала на цифру пятнадцать. Пенсионерки вжались в стену и смотрели на меня испуганно.

– Вам на какой этаж? – поинтересовалась я. Мой палец завис над кнопками, ожидая их ответа.

– Десятый, – громко сказала дама в шапке с брошью.

– Не разговаривай с ней, – одернула ее дама в шляпе из папье-маше. – Не видишь, она странная.

Я смотрела на женщин с удивлением. Они вели себя так, словно меня тут нет.

– Это, получается, новая жиличка квартиры номер семьдесят пять? – полушепотом поинтересовалась дама с брошью.

– Получается, так, – ответила вторая пенсионерка, бросив на меня короткий взгляд. – Захватчица, – это слово она произнесла шепотом.

Лифт медленно, со скрипом поднимался наверх, и я мечтала о том, чтобы он наконец-то дополз до десятого этажа и странные женщины вышли, оставив меня одну.

Кабина лифта наполнилась неприятным запахом чего-то гнилого и органического. Я покосилась на ту, что с брошью на голове. Измазанный пуховик подсказывал мне, что запах исходит от нее. Она поймала мой взгляд и вдруг спросила:

– Вы любите кошек?

– Не говори с ней, ты что! – Дама в зеленом дернула подругу за рукав.

Кошек я не любила, но почему-то подумала, что если сейчас скажу об этом, то навсегда испорчу отношения с этими женщинами, кем бы они ни были.

– Люблю… А вы?

– А мы… – заулыбалась спросившая, но договорить не успела: лифт остановился на десятом этаже, и двери открылись.

– Уходим, уходим, уходим, – затараторила дама в шляпе из папье-маше. – Сестра, не медли…

Значит, они сестры. Я бросила на них быстрый взгляд: они и правда были похожи, у обеих длинные носы и густые брови.

– Хорошего дня, – бросила я им вслед.

– И вам, и вам, – пробубнили дамы.

Та, что в вонючем пуховике, все же обернулась, и по радостному выражению лица я поняла, что ей не терпелось сообщить, нравятся ли ей кошки, хотя и без этого уже поняла, что нравятся.

– Еще увидимся, – сообщила она.

Двери закрылись, и лифт поехал на мой этаж. Запах от пассажирок был таким едким, что меня начало подташнивать.

Я вошла в квартиру и облегченно выдохнула. Мое новое жилище было, мягко говоря, своеобразным. Это была двухкомнатная квартира не больше пятидесяти квадратных метров, после перепланировки, в доме тысяча девятьсот семидесятых годов, но внутри она выглядела как картинная галерея, римские термы и спальня Людовика XIV одновременно. До недавних пор эта квартира принадлежала моему дальнему родственнику, о существовании которого я всегда знала, но при этом никогда его не видела. Виталий Семенович был родным братом маминого папы. Он в свое время единственный из всей семьи Козловых (это девичья фамилия матери), кто не пошел по пути рабочего, в отличие от братьев и сестер, а поступил во ВГИК, мечтая стать актером. Но оказалось, что актером Виталий был посредственным, и пусть институт он все же окончил, но ни одной роли в кино или в театре так и не сыграл. Зато удачно устроился в министерство культуры: сначала был мелким чиновником, но постепенно дорос до должностей более ответственных. А когда развалился Советский Союз, мамин дядя стал организовывать гастроли разных театров за границей. Благодаря ему актеры и актрисы, которые после развала Союза вынуждены были таксовать и мыть подъезды, получили возможность выбираться за рубеж, чтобы иностранной публике показывать «Дядю Ваню», «Три сестры», «Ревизора» и прочую классику. Дело Виталия Семеновича процветало. В нулевые он оставил гастроли, потому что его сделали директором какого-то театра.

Мамин дядя никогда не приезжал к нам в гости, хотя мы жили всего в двух часах от Москвы. Мы его тоже не навещали. Подозреваю, потому что нас не звали. Я, признаться, иногда думала, что великий родственник – плод маминого воображения, что она его придумала, чтобы в ее скучной серой жизни появилась какая-то красочка. Но несколько лет назад на телеканале «Культура» мы случайно наткнулись на фильм про театр, в котором директорствовал наш родственник, и там даже было его интервью. Старый, лысый, в круглых очках, в бархатном фиолетовом пиджаке Виталий Семенович рассказывал, какой прекрасный у них театр и как он рад столько лет служить публике именно в нем. Мы застали лишь конец фильма, но мама успела обзвонить всех знакомых, чтобы срочно включили нужный телеканал и увидели ее родственника. Тот фильм словно был доказательством того, что она не врала все эти годы и великий Козлов, как она его называла, на самом деле существовал.

– Вот, Фаюш, смотри, какой у нас родственник, – говорила мама после того, как фильм закончился, – гордость! Надо нам к нему в гости съездить, ну или в театр попроситься. Уж, поди, да посадит нас куда-нибудь на галерку, а может, даже и в партер.

Мама тогда действительно позвонила в театр. Правда, энтузиазм ее куда-то подевался. Смущаясь, с большими паузами, она объяснила ответившей ей женщине, кто она такая. Ее соединили с приемной директора, а когда там сказали «алло», мама и вовсе начала заикаться, но все же в какой-то момент собралась и в конце концов робко попросила билеты на спектакль.

– Хочется дочку в Москву вывезти, пусть в театре побывает, – лепетала мама.

Секретарь тогда «зафиксировала информацию» и обещала все передать Виталию Семеновичу. Мама собой была страшно горда. Этим звонком она и мне, и папе словно бы доказала, что да, она племянница Козлова, да, того самого, которого мы час назад видели по телевизору. Никто из нас тогда, в том числе и мама, и не думал, что мы попадем в театр и что вообще Козлову про нас расскажут. Но к всеобщему удивлению, через неделю на мамин мобильный перезвонила девушка, которая представилась администратором театра и сообщила, что Виталий Семенович приглашает нас на премьеру спектакля, поставленного по письмам Сергея Довлатова своему отцу, что премьера через неделю и что билеты в количестве трех штук будут ждать нас в кассе театра на имя моей мамы.

Я тогда училась на втором курсе в колледже сервиса и легкой промышленности и готовилась к экзаменам. Поездка в Москву была совершенно некстати, но мама и слышать ничего не хотела. Эта неделя перед премьерой стала одним сплошным безумием. Мама беспрестанно рассказывала всем и каждому, кто и куда нас пригласил. Особенно она гордилась тем, что звонил «сам администратор театра». Мне кажется, что, если бы нам позвонил непосредственно Козлов, она была бы не так этому рада. Маму можно было понять: она работала в столовой всю жизнь, и приглашение в столичный театр было для нее действительно важным событием. Отец поначалу отнесся к этой идее спокойно, но где-то к среде, а спектакль, на премьеру которого нас позвали, должен был состояться в субботу, тоже начал нервничать. Родители спорили, в чем пойдут на премьеру. Мама на следующий же день после звонка из театра помчалась в торговый центр у железнодорожной станции и купила красивый брючный костюм бирюзового цвета и туфли на невысоком каблуке. Папа у меня был обычным среднестатистическим папой, и у него, как и у всех других подобных пап, был один парадно-выходной свитер – серый с ромбами. Но мама тут же его отвергла, и в том же торговом центре был куплен новый кардиган с тремя пуговицами, голубая рубашка, брюки и кроссовки. Мама настаивала на туфлях, но после недолгих споров отец все же смог убедить маму, что кроссовки он потом носить будет, а вот туфли больше точно не наденет. Остальной его наряд тоже мало годился для повседневной жизни таксиста, которым работал отец, но зато был куплен по принципу «будет, что к дочке на выпускной надеть». Я решила пойти в пиджаке и юбке. Этот костюм я сшила себе на первом курсе. Я училась на закройщицу, и мне нравилось шить. У меня к этому, можно сказать, был талант: костюм получился простым, но элегантным и скрывал все недостатки моей фигуры. За день до премьеры мама покрасила волосы, а папа подстригся.

Начинался спектакль в семь вечера, мы вышли из дома в три. Электричка до Москвы ехала два часа, час мама заложила на то, чтобы добраться до театра, и еще час – чтобы полюбоваться, как будет собираться публика. Всю дорогу родители спорили, нужно ли покупать цветы Козлову. Отец возмущался и говорил, что мы и так много потратили на этот спектакль, мама пыталась доказать, что букет – это отличный способ сказать спасибо своему знаменитому в театральных кругах дяде. Вопрос разрешился на вокзале, когда мы увидели цены на цветы: с дешевыми идти неприлично, а на дорогие у нас не хватило денег. До театра мы добрались не за час, а за двадцать минут и долгое время ходили по улице мимо него. На фасаде здания красовалась афиша: «Весточки отцу. Премьера. По мотивам писем Сергея Довлатова».

– Оль, нам бы узнать, кто такой этот Довлатов. – Отец перевел взгляд с афиши на мать.

– И правда. А то Козлов спросит, а нам и сказать нечего, – мама заволновалась.

Поскольку смартфонов тогда еще не было, и все ходили с кнопочными мобильными телефонами, то за информацией мы обратились к маминому бухгалтеру. Он, как и все мамины коллеги, знал, куда мы поехали, и когда мама объяснила, зачем звонит, тут же зашел в интернет, чтобы ответить на все наши вопросы относительно таинственного Довлатова.

– Сергей Донатович Довлатов, российский писатель и журналист, – диктовал мамин коллега прокуренным голосом. А мы, склонившись над телефоном, слушали его по громкой связи. – Родился в Уфе, столице Башкирской АССР 3 сентября 1943 года.

– Значит, писатель, – мама поджала губы и посмотрела куда-то вдаль, словно разгадывала ребус, – ну да, понятно теперь… А что еще там пишут, Андрей Валерич?

– Значит, смотрите. В шестидесятых служил в армии в системе охраны исправительно-трудовых лагерей на севере Коми АССР.

– Это значит, зэков охранял, Фаюш, – шепотом пояснил мне отец.

– Андрей Валерич, а про письма отцу там что-то есть? – Мама посмотрела на часы приближался час премьеры, и нам уже надо было идти в кассы за оставленными билетами. Мы еще ближе придвинули наши головы к телефону и слушали, как Андрей Валерич тарабанит пальцами по клавиатуре.

– Вот, есть. Слушайте, – он откашлялся. – Находясь в армии, Довлатов писал письма отцу: в них он описывал быт советского солдата, а также посылал отцу свои стихи, – читал бухгалтер строчки из интернета. – Вы меня слышите?

– Да! – громко сказали мы.

– Так, а чего он отцу там писал-то … – снова послышались звуки клавиатуры. – Вот, слушайте, – Андрей Валерич снова откашлялся. – Дорогой Донат, – далее связь испортилась, и голос маминого коллеги забурлил, словно кто-то был против того, что он читает чьи-то письма. – Если ты будешь посылать посылку к Новому году или вообще, то всунь туда зубную щетку. У меня вся она оплешивела, а здесь их нет, – вырвалось из динамика телефона. – А еще тут куча каких-то стихов. Читать?

– Нет, спасибо, Андрей Валерич, – сказала мама и нажала красную клавишу на телефоне.

Отец выпрямился и посмотрел на маму.

– Ну? – спросил папа.

– Что ну?

– Ну, поняла что-нибудь? Тебе с Козловым говорить, не нам ведь.

Мамин телефон начал играть мелодию из сериала «Бригада»: звонил Андрей Валерьевич.

– Алло, Андр В… л… р… в… ч, – мама проглотила имя-отчество бухгалтера, как делала всегда, когда нервничала. – Так, поняла, эмигрировал, запомнила, чемодан, ага, зона. Да. Нет, да, хорошо. Ком… чего? Ах да, поняла. Компромисс. Просто связь плохая. Нет, киевскую котлету из меню вывели в прошлом месяце. Да, обидно. Всего доброго, Андрвлрвч.

– Ну? – Отец снова смотрел на мать в ожидании какой-то информации.

– Гну! – рявкнула она. – Приехали на спектакль, а сами не знаем ничего про этого Довлатова, а он вон, оказывается, какой известный.

– Да был бы известный, мы бы знали, – возразил отец. – Телевизор каждый день смотрим, и что-то ни слова про Довлатова. Значит, не такой уж и известный. А, Фаюш?

Отец подмигнул мне. Но я к этому моменту тоже нервничала. У театра стали останавливаться машины, из которых выходили люди, как и мы, приехавшие на премьеру. Мы всей семьей стали заметно переживать, но больше всех мама. Она стала поправлять жакет, затем волосы. Отец, который имел от природы широкие плечи и гордую осанку, вдруг как будто сдулся, сгорбился и словно хотел стать незаметным. Когда мы шли к двери с надписью «Касса», я старалась спрятаться за родителями. За маленьким окном в стене, словно кукушка в часах на даче у бабушки, сидела женщина с фиолетовыми волосами.

– Билетов нет, – сказала она, не поднимая глаз.

– Для нас оставлено… – негромко сказала мама.

– Кем? – все так же не глядя на нас, спросила женщина.

– Ад… администратором, – мамин голос исчезал с каждым сказанным словом.

– На фамилию? – И снова нас не удостоили взглядом.

– Пеговы, – громко сказал отец, видимо, поняв, что мать уже не в состоянии что-то выговорить.

– На Пеговых нет ничего. – Женщина наконец-то подняла на нас глаза, чтобы окончательно убить в матери остатки решительности.

Мы отошли к стене и не понимали, что делать. Самый расстроенный вид был у мамы, а отец как будто даже обрадовался. Мне от новости, что билетов для нас нет, тоже стало немного легче. До этого я была в театре один раз, на новогоднем представлении в детстве. Дед Мороз тогда полтора часа искал украденные Бабой Ягой подарки, помогали ему зайчики, лисички и Снегурочка. Мне тогда спектакль не понравился. Снегурочка все время забывала слова, а Дед Мороз не выговаривал половины фраз, и белочка была вынуждена повторять за ним его реплики громко, членораздельно, чтобы все понимали, что бубнит Дед Мороз из-под своей бороды.

– Подождите! – вдруг сказала мама. – Он же знать не знает, что мы Пеговы.

Она снова подошла к окошечку.

– Посмотрите на фамилию Козлова, – сказала она четко и громко.

Последовала короткая пауза, затем из дыры в стене появилась рука, в которой было три билета. Мама радостно ими замахала, и мы направились ко входу в театр.

Пока стояли в очереди к человеку, который проверял билеты, мама все время что-то на себе поправляла. Она то застегивала жакет, то снова расстегивала, то убирала волосы за ухо, то, наоборот, делала, как было до этого.

– Да что ты так переживаешь, – не выдержал отец. – Кто тебя там на галерке увидит?

Маме от его слов стало как будто бы легче, и суета по приведению себя в порядок прекратилась.

Публика, собравшаяся на премьеру, была самая разнообразная: от молодых людей в растянутых свитерах, в засаленных джинсах с вытянутыми коленками до почтенных дам в длинных платьях и их кавалеров в костюмах. Мы, слава богу, в этой массе людей никак не выделялись, выглядели прилично. И папе, и маме шло все, во что они были одеты. Я же себе не нравилась, но это было мое обычное состояние. Я с этим чувством неудовлетворенности собой родилась и свыклась, оно было от меня неотделимо, а потому я даже не пыталась оценить, хуже или лучше я одета относительно других зрителей, пришедших в тот день в театр.

Прозвенел первый звонок, но никто не спешил в зрительный зал. Все толпились в холле и о чем-то говорили. Мама периодически окидывала толпу взглядом на случай, не появится ли среди собравшихся ее дядя. По ее виду я не могла понять, хотела ли она, чтобы он пришел, или, наоборот, желала, чтобы он не объявлялся.

После второго звонка зрители потянулись в зал, мы решили, что и нам пора найти свои места. Мы подошли к женщине в бордовом жилете и показали ей билеты.

– Вам сюда, – сказала она и отступила в сторону. Над дверью, которую она охраняла, было написано «партер».

– Вы уверены? – удивилась мама.

– Я? – женщину словно смутил этот вопрос. – Конечно, я уверена. У вас первый ряд, места десять, одиннадцать и двенадцать. Проходите вниз по проходу, ваши места справа.

Мама по залу не шла, а парила. Ей было страшно приятно, что дядя, которого она в последний раз воочию видела двадцать лет назад, про нее не забыл и на премьере в театре выделил ей, ее дочери и ее мужу самые лучшие места в первом ряду. Когда мы сели в свои кресла, зрительный зал был почти пустой.

Мама крутилась между мной и папой, распираемая счастьем. Торжественность момента испортил отец, он наклонился к матери и зашептал так, что слышно было на весь зал:

– Письма у этого Довлатова были какие-то скучные. Про зубные щетки. Я хоть и не писатель и журналист, и то из армии письма отцу поинтереснее пис…

Договорить отец не успел, мать одним коротким, но говорящим взглядом лишила его дара речи. Она была словно повзрослевшая Гермиона Грейнджер, которая в мире маглов нет-нет да и пользовалась навыками, приобретенными в Хогвартсе. Этот трюк мама проделывала регулярно, когда хотела заткнуть мужа. На меня, к слову, этот ее красноречивый взгляд не действовал. К третьему звонку зал заполнился, свет погас, и приятный голос попросил нас выключить звук на телефоне. Я покосилась на родителей, они были словно школьники. Папа сидел с прямой спиной, положив руки на колени, мама вся подалась вперед, запихав ноги в туфлях куда-то далеко под сиденье. Я выглядела наименее напряженно, скрестив руки на груди, стала ждать начала спектакля.

Все, что происходило далее, я ни тогда, ни сейчас описать не могу. Действо на сцене увлекло всех с первых минут. Даже мы, непривыкшая к театральным премьерам публика, были поражены в самое сердце. Актер, игравший Довлатова, был красив и очень талантлив. Я никогда его прежде не видела, но к середине спектакля стала его преданной поклонницей. Он, в отличие от Деда Мороза и Снегурочки из детских спектаклей, слов не забывал и играл так убедительно, что даже отец увлекся происходящим на сцене, откинулся на спинку, вытянул ноги и громко смеялся там, где было смешно. Мама позы не меняла, но я видела, что и ей спектакль нравится.

Декорации были скромными. На сцене стояли стол, за которым на табуретке сидел главный герой. Он писал письма, текст которых мы видели на экране за его спиной. Когда Довлатов писал стихи, нам показывали просто строчки. Когда же он описывал что-то из солдатской жизни, это разыгрывалось в правом углу сцены. Ответы отца Довлатова звучали из динамиков, и в этот момент свет на сцене становился совсем тусклым. И только яркий луч высвечивал героя, который сидел за столом. Когда спектакль закончился, мы вскочили первыми: увиденное настолько нас поразило и напитало энергией, что дальше сидеть не было сил. Мы хлопали, не жалея ладоней, и вместе с нами аплодировал весь зал. Публика не отпускала актеров, кажется, целую вечность. Слово «браво» звучало десятки раз. Я и мама почему-то утирали слезы, а отец громко свистел, и здесь этот свист был уместен. Козлов появился рядом с нами совершенно внезапно, когда мы, уставшие хлопать, уже собирались пойти ко входу. Он вынырнул откуда-то из-за кулис и подошел к маме.

– Ольга! – позвал он ее. Мы все оглянулись.

Козлов сильно постарел и выглядел сильно хуже, чем в том фильме, в котором мы его видели.

– Виталий Семенович, – мама застыла в неловкой позе, словно не понимая, уместно ли обняться. Но дядя первым обнял ее и похлопал по спине.

– Виталий. – Выпустив маму из объятий, Козлов протянул руку отцу.

– Сергей. – Отец так крепко сжал ладонь маминого родственника, что тот немного поморщился.

– А это моя дочь Фаина, – улыбнулась мама и положила мне руку на плечо.

– Какая вы красивая, юная леди, вам бы в актрисы.

Я слегка смутилась и, как мне кажется, покраснела. Это была чистейшая лесть: я была совсем не красавица и в актрисы бы не годилась.

– Спасибо вам большое, что дали нам билеты на этот чудесный спектакль, – мама склонила голову. Этот жест говорил, что она честна и говорит от чистого сердца.

– Ей богу, смешно-то как было. Вот уж не думал, что так мне тут у вас понравится, – отец говорил так, как ему совсем не свойственно, словно он заразился от актеров их манерой речи.

– Ну, а вам понравилось? – Козлов вопросительно посмотрел на меня. – Толик как хорош, а?

Я сделала непонимающий вид, и Виталий Семенович пояснил:

– Ну, Анатолий, Анатолий Болотов, который Сережу играл.

– А, да… – я начала подбирать слова, – он очень талантливый.

– Я вас познакомлю.

На этих словах Козлов достал телефон и стал звонить.

– Толик, а ну… спустись в зал, дело есть.

Через минуту из-за кулис показалась голова так полюбившегося мне за время спектакля актера. Он прищурился, словно плохо видел, затем увидел Виталия Семеновича, разулыбался и побежал к нам. За это время он успел переодеться в спортивный костюм, волосы были мокрыми: то ли он вспотел за время спектакля, то ли уже успел принять душ.

– Толик, это мои родственники: Оля, – он указал на маму, – Сергей, – он кивнул в сторону отца, и…

– И Фаина, – сказала я.

– М-м-м, Фаина! – отреагировал Анатолий, и тут же мне разонравился.

Дальнейший разговор я уже не помню, но мама и папа по очереди восхищались и спектаклем, и Довлатовым, и Анатолием, благодарили Козлова за оказанную честь, затем они обменялись телефонами и договорились чаще видеться.

Но в следующий раз Виталия Семеновича мы увидели много лет спустя, когда он умирал от онкологии у себя в квартире. Как оказалось, после двух браков, успешной карьеры в театре и при многочисленных друзьях ухаживать за ним было некому, и та самая администратор, через которую нам когда-то достались билеты, сообщила нам, что Виталий Семенович плох, и было бы хорошо, чтобы кто-то из родственников за ним приглядел. Мы с мамой поехали в Москву вечером того же дня. Козлов был тенью себя прежнего. Рак съел его до неузнаваемости. Скелет, обтянутый желтой кожей в коричневых пятнах. Глаза провалились так глубоко в череп, что зрачков почти не было видно. В тот вечер он встал, кажется, в последний раз, чтобы открыть нам дверь. Больше с кровати он не поднимался. Мама взяла на работе отпуск и посвятила его уходу за дядей. Мы с папой в это время жили вдвоем, каждый день созваниваясь с матерью. Козлов прожил три недели и тихо умер во сне, когда ему было восемьдесят восемь. Затем последовали пышные похороны, которые организовал театр. Гроб с дядей стоял в центре холла, проститься с ним пришло огромное количество людей. Папа шепотом сообщил мне, что каждого второго видел по телевизору.

После похорон мы унаследовали квартиру Козлова. Как это произошло, я не знаю, но примерно через неделю после похорон мама радостно сообщила мне и папе, что теперь мы можем стать москвичами. Новость эта, однако, особой радости ни у кого не вызвала: отец категорически отказался куда-то переезжать.

– Ты что, мать, я тут родился и вырос, тут пацаны, – так он называл своих друзей, – тут работа, тут дом, – на этих словах отец раскинул руки и окинул взглядом нашу скромную квартирку. – Какая нам Москва?

Мама спорила с ним весь вечер, а утром, спустя многочасовые ночные раздумья, решила, что и ей в Москву не так уж и хочется.

– А вот тебе, дочка, наверное, надо будет переехать.

Я к тому времени уже много лет работала в ателье по ремонту одежды и ехать никуда не собиралась, но мать было не отговорить.

– Квартиру, – говорила она, – сейчас не сдать. Там все в картинах, книгах да статуэтках. Не дай бог, испортят. Надо сначала понять, что там дорогое, а что дешевое. А во-вторых, – продолжила мама, – попробуй-ка пожить одна, а то тебе уж четвертый десяток, а ты все с нами.

Мне было тридцать два, слова матери звучали немного обидно. Но в глубине души вдруг зародилась мысль, которая стала пульсировать сначала робко, а потом все смелее и громче. И мысль эта была в том, что, может быть, мне и правда стоит попробовать что-то поменять в жизни, которая была до невозможности скучной.

Через несколько недель, после новости о полученном наследстве, я въехала в квартиру маминого дяди. Я так и не разобралась, кем он мне приходился в родственной иерархии. Работу мне в Москве тоже нашли достаточно быстро. И вот так началась моя столичная жизнь. Я была тридцатидвухлетней обладательницей квартиры в центре Москвы, с видом на Садовое кольцо, в двух минутах от станции метро Маяковская. Новое жилье мое было увешано картинами, заставлено вазами, скульптурами, статуэтками, и в центре всего этого была я – Фаина Пегова. По образованию закройщица, а по профессии – уборщица. Наверное, призрак Козлова, блуждающий по своей квартире, в эту минуту смотрел на меня и думал: «Каков диссонанс!»

Глава 2

Дедушка. Я решила называть Козлова дедушкой, а всем, кто будет спрашивать, кто я ему, буду говорить, что внучка. Если совсем по правде, я Виталию Семеновичу внучатая племянница, но что-то я ни разу не слышала, чтобы кто-то про себя так говорил. Хотя в доме, где я теперь жила, это словосочетание было вполне уместно. Тут что ни сосед, то какая-то выдающаяся личность, ну или потомок выдающейся личности: композиторы, художники, хореографы и я – уборщица. О том, что в доме живет «творческая интеллигенция», мне сообщила Вера: она тоже консьержка и работает посменно с Жанной. И если Жанна, которую про себя я продолжаю звать жабой, в своей каморке и правда выглядит как представитель семейства земноводных, то Вера была ее полной противоположностью. Жанна выглядела так, словно встает с кровати и сразу пересаживается за стол у окошка своей каморки, не притрагиваясь к волосам, и весь день они у нее торчат в разные стороны. А вот укладка Веры – это произведение искусства: густые светлые локоны, уложенные в высокую прическу, делали ее визуально выше сантиметров на тридцать.

У дедушки в спальне висит портрет дамы в пышном платье. Так вот, у этой дамы в голову воткнуты перья. Я думаю, что если Вере воткнуть в ее высокую прическу страусиное перо, она будет точь-в-точь как та дама с портрета. В то время, когда консьержкой работает Жанна, Вера подрабатывает уборщицей. Она моет подъезд и убирает несколько квартир. Уже трижды мы встречались с ней у нас на этаже. Вера со мной здоровается, но как-то очень сдержанно, свысока. Сначала окидывает взглядом, поджимает губы и на мое «доброе утро» сдержанно отвечает: «И вам…». При этом вид у нее такой, словно она стоит не со шваброй в руках, а с веткой омелы, и не подъезд убирает, а позирует художнику. Еще одна важная особенность Веры – все три раза, что я ее видела, она была в босоножках, и каждый раз в глаза бросались ее алые ногти на ногах. Это смущало. Вера была той, кто очень хотел жить в этом доме, а не убирать его. Она всем своим видом показывала, что она этого достойна, но в квартиру Козлова въехала я, а не она, и именно поэтому я не нравилась ей.

Мы с Верой были в какой-то степени коллегами. Я тоже была уборщицей, вот только убирала я не подъезд, а офис. На эту работу меня устроил папа. Его друг работал водителем в компании, которая занималась обслуживанием нескольких офисов в Сити. И вот через него я и попала в отдел клининга, а в трудовом договоре у меня было написано, что я не уборщица, а клинер. Это слово особенно нравилось моей маме. После того как она унаследовала квартиру Козлова, у нее началась совершенно другая жизнь: теперь она была не просто поваром в столовой, а еще и наследницей. Это слово в мамином коллективе слышали разве что в сериалах. Всем своим коллегам она говорила, что я работаю в Москве клинером, а когда ее спрашивали, кто это, она отвечала: «А черт ее знает, их там в башнях Сити пойди пойми, кем они работают». Люди в ответ понимающе кивали, не переспрашивали. Менеджер, маркетолог, девелопер, брокер, клинер – я, по маминой легенде, была где-то в этом ряду.

Я работала дневной уборщицей. Приходила на работу в десять и уходила в шесть и была, что называется, на подхвате. До меня офисы убирала утренняя смена. В их обязанности входила более тщательная уборка, включающая в себя мытье полов, вывоз мусора, мытье туалетов. Затем в десять на работу заступали мы. Я и моя коллега Фируза поддерживали чистоту офисов в течение дня. Прибегали со шваброй, если происходило что-то экстренное, меняли туалетную бумагу, несколько раз в день мыли туалеты, выносили мусор. В общем, работа была несложной. У нас была комната для персонала: небольшая, но очень уютная, без окон, но зато с маленькой кухней. Примерно в полдень мы, сделав утренние дела, собирались, чтобы выпить чай, и там, за столом, беседовали. Иногда к нам в гости приходили уборщицы с других этажей. Чаще всего заглядывали Алла и Наргиз. За столом мы обменивались новостями. Фируза рассказывала про детей, Наргиз про свидания, на которые ходила, я про жителей своего дома, а Алла ныла. Эта работа ее буквально убивала: она была как Вера из нашего подъезда, рождена для чего-то более возвышенного, чем чистка унитазов и мытье полов, но жизнь распорядилась иначе – и вот она клинер. Алла строго пресекала каждую из нас, когда кто-то по неосторожности называл себя уборщицей.

– Мы клинеры. Это две совершенно разные вещи, вам понятно? – возмущалась она.

Мы в ответ кивали, сдерживая смех. Тяжело быть тем, кем быть не хочется, а еще тяжелее, когда не знаешь, кем хочешь быть. У каждой из нас была своя история. Фируза и Наргиз были подругами и когда-то жили в Узбекистане, но затем решили поехать в Москву на заработки. То, что они попали в клининг и теперь убирали офисы в башнях Сити, считалось большим везением и удачей. Они были рады.

– Чего нам не радоваться, – говорила Фируза. – Мы не на стройке, не моем на морозе вагоны. Не жизнь, а счастье.

Я тоже звезд с неба не хватала. Переезд в Москву был для меня травмирующим: прожить всю жизнь с родителями, а потом вдруг из маленького городка переехать в центр Москвы было большим испытанием. Все это время я пыталась понять, как так вышло, что переезжать планировали мы все, а в итоге в Москве оказалась только я. Пусть родители и жили в двух часах от столицы, все же я чувствовала себя одиноко, и мне было страшно одной в большом городе. Процесс разделения с мамой и папой был тяжелым еще и потому, что мы крайне редко созванивались. Они словно все эти годы ждали, что я съеду. Каждый день то гостей принимают, то к кому-то сами едут. На родную дочь теперь не было времени. А если вспомнить мой дом с его надменными жильцами и квартиру, которая выглядела как филиал Эрмитажа, в которой я чувствовала себя не на своем месте, то работа и комната персонала были моей зоной комфорта.

В моем доме, который стоял в самом центре Москвы, я чувствовала себя очень некомфортно. Каждое утро, встречая соседей в подъезде, я здоровалась и старалась в их сторону не смотреть. Я была уверена, каждый из них знал, что я в этом доме, сверху донизу набитом творческой интеллигенцией, залетная птица. Когда мама и папа предложили мне переехать, я расстроилась, но в глубине души понимала, что в какой-то момент жизни каждый ребенок обязан встать, собрать чемоданы, поблагодарить родителей и съехать от них. Взрослая жизнь никогда не начнется, если ты живешь с родителями. Хорошо бы этой сепарации случиться раньше, но она не случилась. Сначала я была маленькая, потом, когда окончила школу, родители решили, что рано мне куда-то съезжать, затем я окончила колледж, и надо было как-то начинать взрослую жизнь, но на самостоятельное плавание не хватало денег. Потом их снова не было, затем они опять не появились, зато появилась привычка жить с родителями, быть от них зависимой. Зависела я не только финансово, но и эмоционально. В конце концов, жить с мамой и папой стало в порядке вещей. Я думала, что рано или поздно в моей жизни появится какой-то мужчина, который так меня полюбит, что захочет на мне жениться и заберет к себе. А когда он появился, то почему-то предпочел не забрать меня куда-то во взрослую, самостоятельную, совместную жизнь, а поселился с нами на целых три года, пока мы не развелись.

Мама, папа и я знали, что если ничего не изменится, то я проживу в их квартире до пенсии. Затем они помрут от старости друг за другом, а я продолжу доживать свои дни в нашей квартире, ничего не меняя. Какая-то безнадега, подумал бы кто-то, а мы смирились и были счастливы.

Самостоятельная жизнь давалась сложно. Я, как оказалось, привыкла жить на всем готовом. Меня кормили, любили, заботились обо мне. Когда это происходит на регулярной основе, к этому привыкаешь, перестаешь обращать внимание. Теперь же я поняла, как много я потеряла.

А что я приобрела? Пока ничего. В квартире дедушки я была словно в гостях. С момента его смерти в ней не изменилось ничего, кроме одной немаловажной детали: мы выбросили матрас, на котором он умер, и купили новый. Больше в квартире ничего не поменялось. Мама и папа не знали, что делать со всеми этими вещами, и думали, что я сама разберусь. Но я так и не придумала, куда девать все то, что мы унаследовали от Виталия Козлова. Я понятия не имела, что делать с картинами, которые висели в каждой комнате. А как быть со статуей женщины без рук, которая стояла в углу кухни-гостиной? Это какое-то старье, привезенное дедом откуда-то из-за границы, или это что-то современное, недорогое? А искусственный камин в той же кухне-гостиной? Он особенно меня удивлял. Странная конструкция из кирпича буквой «П» стояла напротив дивана, внутри этой «П» было место, где лежали дрова, а справа была кнопка, если ее нажать, то где-то под дровами загоралась лампочка, которая светила то ярче, то тусклее, имитируя горение дров. На камине стояли фоторамки, на которых Козлов жал кому-то руки, обнимал кого-то, стоял на берегу моря, получал какие-то премии. Еще выше, над камином, висел плазменный телевизор. Чтобы его смотреть, мне приходилось высоко поднимать голову. Рядом с диваном была пластмассовая колонна, имитирующая обломок части древнегреческого храма. Я подумала, что она шла в комплекте с безрукой женщиной, которая стояла в углу и своими глазами без зрачков каждое утро смотрела на то, как я жарю яичницу, а потом жую ее. Наверное, Козлов завтракал как-то более изысканно пользовался всей этой посудой с завитушками, этими ложечками с розами на ручках, даже, наверное, пользовался заварочным чайником с нарисованными на нем ангелочками. Я ела и пила из того, что привезла с собой.

Козлов умер, но продолжал жить в своих комнатах. Он в них был гораздо живее, чем я. Жизнь в его квартире больше напоминала жизнь в музее. Мне было некомфортно. Я плохо спала, постоянно просыпалась от мысли, что на меня кто-то смотрит. После работы много гуляла вокруг башен Сити и приходила домой за час до того, как лечь спать. Родителям я рассказывала, что мне все нравится, что я почти обжилась, сетовала, что надо что-то делать с вещами дедушки. Мама говорила, что она с радостью мне поможет и приедет, когда у нее появится свободное время, но не приезжала. Они за все время, что я жила самостоятельно, приезжали лишь раз, но гостили совсем недолго. Отцу срочно надо было попасть на какую-то грандиозную выставку, которая проходила на ВДНХ. Меня расстраивало, что я по ним скучала гораздо больше, чем они по мне.

Каждый день я бежала на работу с радостью. Девочки, не считая Аллы, стали мне если не подругами, то людьми, рядом с которыми комфортно. Особенно мне нравилась Фируза. Она работала в компании, в которую я пришла, уже много лет, но вместо того чтобы показать, что она тут главная, наоборот, делала все, чтобы я как можно быстрее влилась в коллектив и освоила премудрости клининга. А еще она придумала чистящее средство с неизвестным для меня составом, которое оттирало любые пятна, будь то плесень, известковый налет или просто въевшаяся грязь. Она не рассказывала, из чего эта жидкость, но иногда делилась ею со мной. Дорогие чистящие средства, которые нам поставляло руководство, так хорошо не справлялись с загрязнениями, как то, что делала Фируза. Мы так эту жидкость называли – «бурда Фирузы».

Компания, офисы которой мы убирали, занималась девелопментом. Я до этого много раз слышала это слово, но понятия не имела, что оно означает. Но когда устроилась на работу, все же поискала информацию о фирме, чьи кабинеты теперь буду убирать. Компания «Сфера» строила торговые и деловые центры и сдавала их в аренду. Основал компанию Борис Боровский в нулевые, а после его смерти она перешла к его сыну. Этого мне было достаточно. Я и девелопмент не имели ничего общего: единственное соприкосновение с этой сферой случалось у меня, когда я драила унитаз в кабинете руководителя.

По логике вещей я должна была смущаться перед людьми, которые работали в таком дорогом и красивом офисе. Я обычная девушка из маленького городка, которая не привыкла общаться с теми, кто приезжает на работу на машинах стоимостью дороже, чем унаследованная от деда квартира в центре Москвы. Но я не смущалась. И происходило это по одной простой причине – нас, уборщиц, не замечали. Я и мои коллеги были словно невидимки. Да, мы ежедневно находились с этими людьми в одном помещении, но были словно прозрачными. Мы мыли раковины, когда они заходили в туалет и уходили из него, при них меняли мусорные мешки в ведрах, в их присутствии натирали зеркала, но при этом оставались незамеченными. С нами почти никогда не здоровались, на нас не обращали внимания, мы были словно призраки. С обитателями офиса я и мои коллеги на протяжении рабочего дня существовали в одном месте, но жили при том две параллельные, не пересекающиеся жизни. И это было очень удобно для моей провинциальной психики.

В доме, где теперь находилась моя квартира, быть невидимкой не получалось: я была одной из них, и меня замечали. А на работе я была прозрачной, призрачной. Фикус у лифта получал гораздо больше внимания со стороны обитателей офиса, чем я.

И эта особенность позволяла нам с девочками заниматься одним очень интересным делом – будучи невидимыми, наблюдать за всеми, а потом, собравшись в комнате для персонала, сплетничать. Нашу работу сложно назвать интересной, и обсуждать тех, за кем мы прибирали, было тем самым бонусом, который хоть как-то скрашивал наши монотонные будни.

Главным объектом всеобщего внимания был Михаил Борисович Боровский – генеральный директор компании. И я в данном случае была главным поставщиком новостей о нем, поскольку именно мне было доверено убирать его кабинет. И пусть перед тем, как назначить меня ответственной за чистоту в его офисе, со мной провели беседу, я все же иногда позволяла себе рассказывать о нем какие-то безобидные вещи, наподобие того, чем он обедал, когда у него был массажист и так далее. Когда девочки спрашивали меня о каких-то более пикантных подробностях жизни директора компании, я многозначительно молчала или говорила, что не хочу потерять работу и напоминала, что со мной проводили беседу в службе безопасности. Это было правдой. Но еще я молчала и потому, что, убирая кабинет Боровского, ничего пикантного или компрометирующего не находила. Это был человек, который приходил на работу исключительно работать, свиданий в офисе у него не было, пустых бутылок от алкогольных напитков я тоже не находила, бардак он не разводил. Кабинет в целом всегда был чистым. Я выносила мусор и один раз в день пополняла пирамидку из скрученных в рулон полотенец. Иногда меня вызывали помыть его душевую кабину: обычно это случалось после того, как у него бывал массажист. Боровский так много работал, что времени на походы по массажным кабинетам у него не было.

Офис компании находился в одной из башен Сити, на пятьдесят восьмом этаже. Вид оттуда открывался невероятный, но я старалась к окнам близко не подходить, хотя, если быть точной, окон в здании не было, оно сплошь состояло из стеклянных стен. Иногда, набравшись смелости, я приближалась к краю, смотрела вниз на Москву, на маленькие машины, на людей, которые с этой высоты выглядели меньше муравьев, и с ужасом думала, что от падения в эту пропасть меня отделяет лишь тонкое стекло.

Кабинет генерального директора был огромным. Сразу при входе, справа у стены, располагался его рабочий стол с компьютером, лотки с бумагами, кресло. В центре комнаты был стол для переговоров на восемь человек, но им никогда не пользовались, потому что встречи с персоналом Боровский проводил в переговорной комнате. У стены, что напротив стола, была широкая консоль, на которой стоял красивый блестящий чайник, чашки, кофемашина, поднос с алкоголем, внутри ящиков этой консоли тоже была посуда, полотенца, салфетки. При желании стол для переговоров можно было легко сервировать для чаепития или даже ужина. У стеклянной стены располагался серый диван, обтянутый тканью букле, журнальный столик и два кресла. На столике всегда стояла миска с леденцовой карамелью, но ее содержимое не менялось, Боровский к сладостям не притрагивался, ну а если и ел, то фантики уносил с собой, в мусорном ведре я их никогда не видела.

На работе строго запрещалось пользоваться телефоном, но иногда я все же брала его с собой на уборку, особенно когда надо было драить стеклянную душевую кабину. Вставляла наушники, прикрывала их волосами и слушала музыку, тогда уборка протекала гораздо быстрее.

Фируза ругала меня за то, что я невнимательная, что плохо изучаю быт Боровского, говорила, что, если бы ее отправили убирать кабинет генерального директора, она бы быстро нашла компромат на него. Она по содержимому мусорной корзины могла сказать о человеке гораздо больше, чем я.

– Люди, – говорила она, – даже и не догадываются, что пакет с мусором – это кладезь информации для шпиона. Они выбрасывают что-то в ведро и думают, что это тут же становится невидимым. Но мы-то с вами понимаем, что это не так. Например, если я вижу в ведре упаковку от шипучей таблетки аспирина, значит, у того, кто ее туда бросил, почти наверняка похмелье. Если лист бумаги просто скомкан, значит, там ничего интересного, а если порван на несколько частей, то, скорей всего, если сложить все фрагменты, можно узнать что-то интересное, – говорила она. – Вы, например, знали, что Оля, которая вечно ходит с термокружкой, вообще-то алкоголичка?

Мы удивленно смотрели на Фирузу, не понимая, с чего она это взяла.

– Я мыла эту ее термокружку, и у нее там, судя по запаху, вино, а не чай.

– У главбуха шашни с ее водителем, – сказала Алла. – Я позавчера поливала цветы у нее в кабинете, она с ним сюсюкалась по видеосвязи, даже не стеснялась меня.

– У нее же муж в рекламном работает? – удивилась я.

– Ну и что? – пожала плечами Алла. – Вы видели ее водителя? А теперь вспомните, как выглядит муж. То-то же. Я ее не осуждаю.

Жизнь офиса, который мы убирали, была для нас как увлекательный сериал, в котором было сразу несколько сюжетных линий. Все они между собой тесно переплетались, образуя насыщенную неожиданными поворотами драматургию. Генеральный директор мог бы стать одним из главных персонажей этой мыльной оперы, но, как назло, его жизнь была скучнее некуда. Ни с кем на работе шашни не крутил, с похмелья не болел. Он был так безупречен, что у него даже секретарши не было. Но однажды в его жизни произошло событие, которое все же вывело Боровского на первый план, неожиданно сделав его сюжетную линию ярче других. Но еще более интересным было то, что и я стала непосредственной участницей той самой сцены, которая, если бы это и правда был сериал, повергла бы зрителя в шок.

Глава 3

Понять, на работе ли Боровский, можно было по шлейфу его парфюма. О его любви к ароматам ходили легенды. После коронавируса, которым я переболела пять лет назад, я вдруг стала обладательницей крайне чувствительного носа. Я, как собака, входила в помещение и по запахам понимала все про людей вокруг меня: у кого вчера была вечеринка, кто два дня не мылся, а кто, наоборот, принял душ совсем недавно. Слава богу, этот нюх включался не всегда, а лишь в избранные дни. Иначе бы я сошла с ума. Все же я девушка, а не ищейка в аэропорту. Аромат духов Боровского был настолько сильным, что можно было отследить путь, которым он шел. Шлейф ощущался в холле, на первом этаже, в лифте, в коридоре. Учуяв запах его парфюма, я понимала: вести себя надо осторожно. Большой начальник на работе, и просто так в кабинет не зайти. У других руководителей были приемные с секретарями, через которых можно было узнавать, на месте ли хозяин офиса. У Боровского секретаря не было, и полагаться я могла только на свой чувствительный нос. Ходили слухи, что он собирается нанять себе ассистента, и я мечтала, чтобы он появился, и я наконец-то могла у кого-то узнавать, на месте Боровский или нет и когда мне удобнее зайти в его кабинет.

В мире простых людей, к которому я принадлежала, ассистентов ни у кого не было, а потому я слабо себе представляла, чем они занимаются. Но подозревала, что всем тем, чем богатым людям заниматься не нравится: бегают по каким-то мелким поручениям, за кофе, например, или в химчистку, а еще, наверное, развлекают нелюбимых родственников, выгуливают собак, заправляют машины. Хотя нет, для этого есть водители. Если бы у меня был ассистент, я бы попросила его узнавать у ассистента Боровского, когда мне можно зайти в кабинет, чтобы прибрать там. Ну и работенка, похуже моей.

Интересно, думала я, где этот ассистент будет сидеть? На стуле у дверей своего начальника? И еще: кто это будет – мужчина или женщина? Кем бы он ни был, он точно должен был мне облегчить работу. Это очень неудобно – отвечать за чистоту кабинета, в который непонятно, когда и как заходить. В первый день работы мне прочитали кучу инструкций на тему того, когда можно входить в кабинет, когда нельзя, что можно трогать, а до чего ни в коем случае не дотрагиваться. Что все, что я услышу внутри кабинета, должно храниться мною в строгой секретности и ни с кем не обсуждаться. Входить в кабинет, когда там начальник, нельзя, но как я должна была понимать, там он или нет? То, что Боровский обливался духами так, что у всего этажа потели стекла, конечно, помогало, но не всегда. По запаху можно было определить, на этаже он или нет, а вот в кабинете ли или вышел, я сказать точно не могла. Наверное, для более точного определения мне надо было еще раз переболеть ковидом, чтобы усовершенствовать свой дар ищейки.

В начале одиннадцатого я переоделась в комнате персонала и вышла в коридор, никакого запаха Боровского. Значит, в кабинет можно было входить, не опасаясь его там встретить. Я молча прошла мимо опенспейса, там почти никого не было. Рабочий день у сотрудников начинался в 8:30, и в десять все обычно шли пить кофе. Это было негласное правило, против которого никто не возражал. Я остановилась у дверей, принюхалась. Ничего. Значит, хозяин кабинета не приходил. Я открыла дверь, вошла внутрь и замерла на месте.

В центре комнаты стоял Михаил Борисович и смотрел на меня, широко открыв глаза, словно увидел что-то страшное.

– Доброе утро, – я растерянно поздоровалась, – простите, я зайду позже?

Боровский смотрел, не моргая, глаза его стали еще больше.

– Извините, я не знала, что вы уже пришли, – громко сказала я и начала пятиться к выходу.

Хозяин офиса издал какой-то протяжный стон.

– Я уберусь позже, Михаил Борисович. Пойду, не буду вам мешать.

Я уже подошла к двери, как вдруг увидела, что начальник кабинета побледнел, губы его посинели, глаза налились кровью.

– Что с вами? – замерла я в дверях. Его красное лицо покрылось испариной, вены на лбу вздулись.

Вместо ответа он вдруг сжал кулак и со всей силы ударил себя чуть ниже груди, потом еще один раз, второй удар был уже не таким сильным. С Боровским было явно что-то не то, я запаниковала. Сначала хотела закричать, затем решила бежать за помощью, но потом в голове вдруг вспыхнули мысли о том, что все, что происходит в офисе Боровского, должно оставаться тайной. Я не знала, что делать. Михаил Борисович снова ударил себя в грудь, и тут я поняла, что случилось.

Я быстрым шагом пересекла комнату, обошла его сзади, обняла и со всей силы сжала его чуть ниже грудной клетки. Боровский издал короткий всхлипывающий звук, но продолжал задыхаться. Я повторила движение, потом еще раз, но ничего не произошло. Тогда я собралась с силами, наклонилась вперед, отчего он тоже наклонился, и резко рванула скрещенные на его груди руки на себя. Из его рта, как из ружья для пейнтбола, выскочило что-то зеленое, пролетело через весь кабинет и с громким звуком ударилось о стену.

Михаил Борисович громко вздохнул и обмяк, из его глаз полились слезы. Он хватал воздух, словно не мог надышаться. Я побежала в сторону маленького холодильника, достала оттуда бутылку воды и вернулась обратно. Боровский сидел на полу и глубоко дышал. Из глаз текли слезы.

– Спасибо, – прохрипел он, а затем подал мне руку, чтобы я помогла ему встать.

– Не стоит… – Я помогла ему сесть в кресло.

Только тут я обратила внимание, что на столе стояла тарелка с виноградом. Огромные ягоды, размером почти с мяч для игры в настольный теннис, красиво блестели в утренних лучах солнца, которые в это время заливали кабинет.

– Я подавился, – пояснил Михаил Борисович: голос его окреп и больше не хрипел.

– Да я уже догадалась. – Я покосилась сначала на виноградину, которая лежала в центре комнаты, а затем на стену, куда ее отбросило после того, как я сдавила грудь Боровского. Там было светлое пятно, видимо, ягоду разорвало при ударе.

– Как вы поняли, что я подавился? – Он вытирал рукавом лицо.

– Не знаю: может, по этому вашему жесту… – Я изобразила, как он бил себя кулаком по ребрам.

– Вы пришли вовремя. Еще минута, и я бы умер. – Он покосился на гроздь винограда. – Вчера у Лидии, ну… вы поняли, кто это.

Лидия была директором по развитию, я о ней мало что знала, так как она вышла на работу совсем недавно.

– В общем, у нее был день рождения, она угостила меня куском торта и этим виноградом. Я сегодня улетаю в командировку, зашел забрать папку и уже перед выходом зачем-то решил попробовать одну ягоду, ну а дальше вы сами все знаете.

– Понятно. Я, наверное, пойду, не буду вам мешать. Собирайтесь. – Я снова начала пятиться в сторону выхода.

– Стойте, я никогда вас не видел, вы новенькая? – Он сдвинул брови.

– Нет, я уже несколько недель у вас убираю, – я хотела сказать, что как минимум два или три раза в день мы видимся в коридорах, но не стала.

Боровский окончательно пришел в себя: его красивое лицо приобрело здоровый румянец, мешки под глазами исчезли. Он поправил галстук, пригладил волосы, взял портфель, готовый выйти из кабинета.

– Спасибо большое, вы спасли мне жизнь.

Он пошел в сторону двери, затем остановился на секунду.

– Выбросьте, пожалуйста, этот проклятый виноград. И еще, не говорите никому о том, что случилось, – сухо сказал он и вышел.

– Хорошо, не скажу, – но моего ответа Боровский уже не услышал.

Я выдернула салфетку из бумажной коробки, накрыла ей виноградину, которая чуть не убила владельца компании, и бросила ее в мусорное ведро. Туда же полетела вся остальная гроздь.

В воздухе витал едва уловимый запах Михаила Борисовича, но сегодня это был не термоядерный микс чего-то густого и терпкого, а тонкий цитрусовый аромат. Так вот почему я его не учуяла: он сегодня не надушился и пах или шампунем, или бальзамом после бритья. Мне вдруг стало приятно, что теперь нас объединяет общая тайна. Теперь я не безликая уборщица, которую он не замечает, а девушка, которая спасла ему жизнь. Теперь Михаил Борисович, возможно, даже будет со мной здороваться, а может, и не будет.

В это утро Боровский из эфемерного босса большой компании, чей кабинет я убирала, вдруг превратился в человека. Я даже помнила запах его волос, которые щекотали нос, когда я пыталась его спасти. Интересно, а он запомнил, как от меня пахнет? Хотя, чем от меня могло пахнуть? Духи были под запретом, а дезодорант у меня был без отдушки.

Я прошла в ванную комнату, душ Боровский не принимал, пирамидка из полотенец для рук тоже была не тронута. Из дел было только выбросить виноград. Я наклонилась над мусорным ведром, чтобы забрать пакет, и снова удивилась тому, какими огромными могут быть ягоды винограда.

В комнате персонала была только Фируза. Она сидела за столом, молча уставившись в пустоту. Кто-то, кто ее не знает, мог бы предположить, что она думает о чем-то серьезном, но на самом деле Фируза слушала. Слушала своего мужа. Умид работал таксистом, и все свободное время они разговаривали по телефону. Наушник-гарнитура в ее правом ухе почти никогда не выключался, точно такой же был воткнут и в его ухо где-то на другом конце города. В те минуты, когда муж мог говорить, они разговаривали, когда же он ехал с клиентом и говорить ему было нельзя, молчал. Фируза тоже молчала, и именно в этот момент она сидела, уставившись в пустоту. Иногда у них случались ссоры, и жена пользовалась тем, что муж не может ей ответить, говорила мужу все, что о нем думает.

– Ты, пожалуйста, скажи своей маме, Умид, что я не собираюсь к ней на юбилей. Мы с тобой вообще-то не обязаны проводить с ней все праздники, понимаешь? Может, она не заметила, но ты уже не маленький, у тебя так-то есть теперь жена, Умид, – затем она делала паузу, видимо, представляя в этот момент, что муж, который в данную минуту не мог говорить, ответил бы ей, и продолжала: – Что, значит, мы должны? Мы ей ничего не должны, это она должна от нас отстать. Мы вон даже в Москву от нее уехали, а она все равно не успокоится. Она мне утром опять диктовала сообщение, переживала, как ты тут, не голодаешь ли. Ты что, Умид, жаловался на меня, а? Жаловался? Если да, то я тебе знаешь, что скажу? Я тебе не мама, я тоже работаю.

Иногда такие монологи длились часами, а иногда, когда у Фирузы не было настроения, она молчала и просто слушала, как Умид едет с пассажиром в машине. Слушала их разговор, музыку, которая играет в салоне. Я так и не научилась разбираться в том, когда Фируза обращается к кому-то, кто рядом, а когда говорит с мужем.

– Умид, скажи ей, что ты не грузчик, что это за дела? – вдруг возмутилась моя коллега. – Ничего ты ей не должен. Говори давай, – она покосилась на меня и кивнула, давая понять, что заметила меня. – Ой, все, Умид. Тряпка ты. Давай, пока. Позвони потом.

Ее рука скользнула под прическу: она вынула гарнитуру из уха и положила на стол.

– Представляешь, везет какую-то тетку из магазина, а она ему говорит: «Не поможете ли мне донести продукты из машины до квартиры?» – Фируза посмотрела на меня с возмущением. – Ну, ты представляешь? Ну что за люди… У него спина больная, ему тяжелое вообще таскать нельзя. Он после года работы на стройке теперь только водить и будет всю жизнь. А ты чего такая странная?

Она посмотрела на меня вопросительно, при этом сдвинув густые брови, словно я тоже была с ней в родственных отношениях и обязана была обо всем докладывать.

– Случилось что-то? Ты какая-то бледная.

– Нет, ничего не случилось, – отмахнулась я, хотя страшно хотелось рассказать о том, как я спасала Боровского. Но я знала: как только я скажу об этом кому-то, весь офис к вечеру будет знать о случившемся. И тогда Боровский поймет, что я не сдержала обещания молчать и никому не говорить о том, как он чуть не умер.

– Понятно. Слушай, эта новая сотрудница, Лидия или как ее там, вчера день рождения отмечала, и ты бы видела, во что они превратили переговорку. Они торт уронили, там весь ковролин измазан, теперь химчистку надо вызывать, так просто эти пятна не оттереть. Ну что за люди. Надо будет позвонить наверх.

«Верхом» мы называли нашу начальницу Ольгу Игоревну. Она решала все текущие вопросы, связанные с расписанием, поставкой чистящих средств, а еще выдавала нам униформу и оповещала обо всех изменениях в работе. Виделись мы крайне редко, в основном переписывались в мессенджере.

– Ты про эту Лидию ничего не слышала? – Фируза включила чайник. – Такая она хитрая, сразу видно, высоко в жизни поднимется, – коллега доставала печенье из пакета. – Не успела устроиться на работу, а уже всех подарками одаривает. Главному бухгалтеру подарила вино, – она откусила печенье, – и записочку приложила: «Надеюсь, мы будем не только коллегами, но и подругами». – Фируза так эмоционально изобразила голос новенькой, что из ее рта вылетели крошки. – Все с ней понятно, без мыла сама знаешь куда залезет, – она посмотрела на меня. – А ты чего такая молчаливая-то сегодня?

– Все нормально, просто не выспалась. – Я встала из-за стола и подошла к ней, чтобы взять чашку. Каждый день в это время у нас был завтрак. Первые утренние дела были сделаны, и мы садились пить чай.

– Как там твои новые соседи? Все еще тебя не любят?

– Соседи со мной здороваются, – уклончиво ответила я.

– А ты хотела, чтобы они с тобой чай пили, как мы сейчас? – улыбнулась Фируза. – Это Москва, тут каждый сам по себе. Здороваются, и уже хорошо. Не обращай внимания. Скоро они к тебе привыкнут.

– А ты со своими соседями дружишь? – спросила я, подливая кипяток в чашку.

– Конечно, дружу. Как раз в субботу иду на день рождения соседки. Знаешь, что я ей подарю? – Фируза лукаво прищурила глаз.

– Нет, что?

– А вот что, – она встала, открыла шкафчик, в котором висела ее одежда, и достала с верхней полки толстенную книгу. – Петер Линд… чего-то там.

Она протянула мне книгу, на обложке которой была изображена черно-белая фотография курящей девушки.

– Кажется, Линдберг, – предположила я. – Я где-то слышала эту фамилию. А где ты ее взяла? – Я начала листать толстые, глянцевые страницы.

– А это главбуху недавно дарили на какой-то праздник, она ее в угол к мусорке поставила и прилепила наклейку «выбросить». А я почитала в интернете, книжка эта стоит одиннадцать тысяч, а Петер этот – фотограф, как я поняла. В общем, подарю соседке, пусть листает.

На столе загудел телефон, Фирузе звонил муж. Это означало, что разговор окончен и в ближайший час, а может, два, она будет с ним на связи.

Весь день я думала о том, что случилось утром в кабинете Боровского. Спустя какое-то время после того, как помогла ему выплюнуть ту злосчастную виноградину, до меня вдруг дошло, что я спасла человеку жизнь. Приди я на пять минут позже или уйди сразу, когда увидела его в кабинете, он бы умер. Как интересно все устроено, думала я: живет человек своей богатой, счастливой жизнью, летает в командировки, обливается дорогими духами, строит планы на будущее, а потом решает съесть виноград и бац, вот он уже и при смерти. У меня пробежал мороз по коже. Теперь я жила одна, без родителей, и тоже могла подавиться в любой момент, но никто не придет мне на помощь. А в моем доме, даже если я выбегу в подъезд и начну задыхаться на глазах у соседей, они мне скажут: «Хватит хрипеть, вы мешаете нам слушать классическую музыку».