«По ту сторону Олимпа» — читать онлайн бесплатно

Глава 1. Жертвенный алтарь

Андромеда

Смех, громкие возгласы, пожелания благословения, стук переполненных бокалов — все смешалось в большом зале, где горящие факелы коптили высокий потолок, а по мраморному полу от пролитого вина расползались липкие пятна. Кто-то уронил пустой кубок, и звон меди перекрыл гул голосов, не сумев заставить их умолкнуть. Даже стены, казалось, потемнели от чужих голосов, от запаха пота и кислого вина, от того, что никто здесь не знал, куда поставить ноги, не задев чужого грязного плаща. Теперь все ощущалось чужим, будто всех этих многочисленных шумных мужланов и не должно было быть здесь. Впрочем, так и было: по моему мнению, которого никто за сегодня ни разу не спросил, их действительно стоило бы прогнать, одарив подарками за спасение нашего царства. Но мои родители решили знатно расщедриться. Ведь подарком была я.

Из всех, кто пировал сегодня в этом зале, не хватало лишь одного - Кассиана. Не потому, что забыли пригласить: просто до Афин весть попросту не успела долететь. Наверняка он сейчас сидит за свитками с законами или спорит с каким-нибудь философом, даже не подозревая, что я выхожу замуж, а трон, который прочили ему еще с рождения, сегодня достался чужаку.

— О великий сын Зевса и прекрасная царевна Андромеда! Я принес жертву на алтарь Великой Геры, чтобы даровала она вам свое благословение! — ну надо же, как расстилается наш советник перед Персеем, а ведь когда-то прочил меня за одного из своих сыновей. — Да дарует она вам многочисленных сыновей и дочерей, что своей силой и мудростью будут прославлять имя Зевса! — он даже ни разу не взглянул на меня, так старается выслужиться. Если будет продолжать так низко кланяться в его-то возрасте, то однажды не разогнется.

Его заискивающая речь была прервана резким одобрительным воскликом сидящего рядом моего новоиспеченного мужа, а затем с готовностью подхвачена всеми его друзьями. Опять звенели бокалы, разливалось вино, а у меня из головы не выходила одна мысль: как же так резко все изменилось в моей жизни и как мне с этим справиться. Меня все еще окутывал тот самый страх перед неизбежностью быть поглощенной чудовищем. Это чувство тяжестью в животе напоминало о себе. Я отхлебнула вина, пытаясь снять с себя липкое ощущение слабости, но оно лишь обожгло горло, ненадолго сбив эти мысли. Я уже почти была готова отпустить, наконец, мысль о том, как несправедлива моя судьба, и спокойно принять смерть, когда появился он: знаменитый Персей — убийца Горгоны. Он подоспел очень вовремя, чтобы вытащить меня из цепей и сразу надеть другие. Я посмотрела на него — темные длинные волосы обрамляли его лицо, иногда спадая на глаза. Но несмотря на широкую улыбку, взгляд его оставался холодным, как у торговца, оценивающего товар. Под его взглядом я особенно ощущала тяжесть золотого ожерелья, которое холодило ключицы подобно ошейнику, что не успел нагреться от кожи. Сильный, смелый, любимец богов — а сейчас еще и с упоением пересказывающий историю моего спасения, задерживаясь на каждой подробности схватки так, будто чудовище погибало заново всякий раз, когда он открывал рот.

— Мне, сыну Зевса, неведом страх! Этим мечом, даром Гермеса, я отсек голову Медузе — этим же мечом я вспорол живот Посейдонову чудовищу! А Афина вела мою руку, которая ни разу не дрогнула. — он на мгновение замолчал, наслаждаясь тем, как гости разразились новым взрывом восторга. Некоторые даже вскочили с мест, поднимая высоко кубки и чествуя его. Затем он повернулся ко мне, будто вспомнил, что сегодняшний пир посвящен не только ему. — А эта прекрасная женщина…вплетена в мою судьбу Мойрами. Сам ясновидец Аполлон предсказал мне это.

Разумеется.

Если верить Персею, боги не просто наблюдали за его жизнью — они по очереди устраивали её, лишь бы однажды вручить ему меня.

Гордость Персея была такой густой, что, казалось, затмевала даже терпкий запах вина, жар факелов и гул пирующих.

Мне было довольно тяжко находиться в этом месте, а нескончаемый шум вызывал головную боль. Я ловила себя на мысли, что считаю мгновения до конца этого бесконечного дня, надеясь наконец остаться в тишине.

Но мечта была слишком далека от реальности. Ведь как только пиршество закончится, Персей наверняка захочет остаться наедине со мной — со своим долгожданным трофеем, заслуженным подарком. От одной этой мысли внутри поднималась вязкая усталость. Казалось, этот пир никак не хотел закончиться, а впереди меня еще не скоро ожидало облегчение, а лишь очередная роль, которую предстояло терпеливо сыграть.

В такие минуты я по привычке искала брата взглядом — будто он всё еще мог сидеть где-то за этими столами, наблюдая за происходящим балаганом с обычной своей холодной насмешкой. Он всегда умел смотреть на любую катастрофу так, будто это просто плохо решённая задача — для которой достаточно подобрать верный подход. Сколько раз в детстве я прибегала к нему за спасением, натворив очередных глупостей из любопытства, и он неизменно находил способ вывести меня сухой из воды, ничего не рассказывая родителям. Теперь же спасать было нечего — только сообщить, что спасать больше и незачем: трон, который должен был достаться ему, за один вечер перешел к чужому человеку. Мы не виделись уже несколько лет — с тех пор как он отправился в Афины постигать риторику и законы государства, которым он должен был однажды править. Знает ли он уже, что от этого будущего ничего не осталось? И что он почувствует, когда узнает: гнев, облегчение, а может, то самое спокойное смирение, с которым он всегда встречал любые повороты судьбы.

Мои размышления неожиданно прервал доносящийся снаружи шум — топот многих ног, звон оружия, чей-то окрик. Гул за столом стих. Персей поднялся первым, за ним — мой отец и ещё несколько мужчин. Я же осталась сидеть, хоть и было любопытно узнать, кто осмелился вторгнуться на наш праздник.

Двери громогласно распахнулись.

— Молва о великой свадьбе идёт по всей Эфиопии! Что же ты, мой славный брат Кефей, не удостоил меня приглашением?

Я узнала этот голос — дядя Финей. Он вошёл в зал, и за его спиной сомкнулись ряды воинов. Удивительно много воинов для светского визита.

Отец заторопился навстречу:

— Брат мой, не хотел обижать тебя. Но раз ты здесь — проходи.

— Проходить? — Финей усмехнулся и обвёл взглядом гостей. — Я пришёл не пировать. Ты обещал мне свою дочь в жёны, Кефей. Или забыл?

Отец побледнел, явно растерявшись. Он не очень любил конфликты и предпочитал избегать их всеми возможными способами. Но меня больше удивило сказанное… Меня собирались сделать невестой моего дяди? Я лишь слабо ухмыльнулась, понимая, что моя судьба решалась еще до того, как в нашей жизни появился Персей. Кто-то из гостей за моей спиной так и замер с занесённой в воздухе чашей, не решаясь ни выпить, ни отставить её обратно. Я же осталась сидеть, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Мой муж вышел вперёд. Не спеша, как выходит хозяин встречать незваного гостя, который ещё не понял, что его не ждали.

— Финей, — произнес он. Голос его был спокоен, почти ленив. — Где ты был, когда её приковывали к скале? Где ты был, когда чудовище разевало пасть?

— Я...

— Ты не пришёл. А теперь ты здесь, врываешься в мой дом и требуешь то, что принадлежит мне.

Финей побагровел:

— Ты — мальчишка! Ты обвесился дарами богов и думаешь, что это делает тебя героем? Я пришёл за своей невестой, и ты мне её...

Персей не дал ему договорить. Он запустил руку в мешок, что висел у пояса, и вытащил голову. Все замерли.

Голова Горгоны. Змеи, свисающие мёртвыми прядями. Глаза скрыты плотной повязкой. Так вот оно — то чудовище, убийством которого он так бахвалился? Я, признаться, ожидала чего-то более…устрашающего.

— Ты знаешь, что это? — спросил Персей. Вопрос был тихим, но в тишине зала он прозвучал как удар.

Финей отшатнулся. Его воины попятились.

— Это Медуза. Та, что обращает в камень одним взглядом. Я отсёк ей голову вот этой рукой.

Он помолчал, давая им рассмотреть её.

— И если ты думаешь, что я не применю её против жалкого смертного, который осмелился выступить против меня, любимца богов…

Его пальцы сомкнулись на повязке.

— Закройте глаза, — бросил он своим, глядя в сторону.

И сдёрнул ткань.

Я не успела ни зажмуриться, ни отвернуться. Просто застыла, глядя на лица воинов Финея. Они менялись мгновенно — крик застывал на губах, ужас замирал в глазах, руки, тянувшиеся к мечам, превращались в камень. Через три удара сердца в зале стояли статуи.

Финей упал на колени. Он единственный успел заслониться — локтем, плащом, не знаю. И теперь смотрел на своих мёртвых людей и не мог вымолвить ни слова.

Персей подошёл к нему. Встал над ним, держа голову Медузы на уровне его лица.

— Ты просил пощады? — спросил он. — Проси.

— Пощади, — прошептал Финей. — Я ошибся. Я признаю...

— К сожалению для тебя, уже слишком поздно. Ты расстроил мой праздник, расстроил мою невесту, пытался опозорить сына Зевса… — он наклонился ниже. — За такое не прощают.

И повернул голову Медузы так, чтобы Финей заглянул ей прямо в глаза.

Я услышала, как мать всхлипнула где-то позади меня. Отец отвернулся к стене. А я смотрела на статую, которая только что была моим дядей, и чувствовала, как что-то ледяное растекается по телу. Теперь я точно осознала, какой будет моя жизнь и что значит быть женой героя.

Персей же обернулся ко мне и сказал, почти весело:

— А теперь продолжим праздновать. Слуги, уберите здесь!

Глава 2. Клинок в приданное

Андромеда

Я не могла отвести взгляд от каменной фигуры Финея — он так и стоял на коленях посреди зала, с протянутыми руками и лицом, навеки застывшим в мольбе. Персей велел оставить его в центре зала, якобы в назидание остальным — нельзя нарушать законы гостеприимства. Но было очевидно, что этим он всего лишь хотел унизить нашу семью еще сильнее: указать нам наше место. Меня замутило — не столько от вида камня, сколько от мысли, что мгновение назад это лицо было живым. Пальцы, все еще сжимавшие кубок, похолодели, и я до боли впилась ногтями в бронзу, лишь бы унять дрожь в руках.

Слуги сновали по залу с тряпками, оттирая темные пятна на плитах — там, где рухнули не устоявшие на ногах воины Финея, застигнутые превращением на бегу. Один из осколков лежал совсем рядом с моей ногой: то, что раньше было рукой, все еще державшей меч. Из одной из трещин — там, где было плечо, — сочилась кровь. Густая, медленная, будто камень не сразу понял, что тело внутри него уже мертво.

Музыка стихла еще в тот момент, когда Персей достал голову Медузы, и не сразу вернулась — авлет опустил флейту, не решаясь заиграть, и когда все же начал, звук вышел неровным, слишком тихим для свадебного пира. Гости обходили Финея по широкой дуге, будто боялись, что камень заразен. Говорили друг с другом чуть громче обычного, силясь заглушить неловкую тишину весельем, в которое никто до конца не верил. Кто-то предложил тост за молодых слишком поспешно, слишком звонко — и тут же на него зашикали, как если бы он сказал непристойность.

Я перевела взгляд на мать. Она ярко улыбалась гостям, поправляя диадему непослушными, чуть дрожащими пальцами — единственное, что выдавало ее напускное спокойствие. На миг наши взгляды встретились. Ее улыбка не дрогнула, но глаза сказали яснее любых слов: не смей все испортить сейчас. Я отвела взгляд первой — мне не хотелось на нее смотреть.

Я нашла глазами отца. Он сидел, вперившись в противоположную стену, точно она могла подсказать ему, как пережить этот вечер. Рука, сжатая в кулак, лежала рядом с нетронутым кубком вина, будто он боялся, что и оно сейчас обратится в кровь, как то, что вытекало из осколков воинов его брата.

Персей же улыбался так, будто только что съел кого-то и облизнулся. Еще бы, он ведь только что показал всем, что никто из нашей семьи здесь больше не имеет власти. Мой муж, герой, спаситель. Я не могла отрицать, что он был красив. Темные волосы падали на плечи, а резкие скулы переходили в твердую челюсть. Во всем облике чувствовалась божественная кровь, но его красота была как отполированный меч: смотреть приятно, а прикасаться не тянет. Что-то в его речах, его смехе, в том, как он обходил каменного Финея, заставляло меня сжиматься изнутри. Но я не боялась его, а скорее понимала, какой теперь будет у меня жизнь.

Слуга, разливавший вино, случайно задел локтем его чашу, та качнулась, едва не упав. Персей даже не повернул головы.

— Еще раз так сделаешь — окажешься рядом с ним, — он кивнул в сторону статуи Финея, не отрываясь от разговора с соседом по столу.

Слуга побледнел и отступил, кланяясь.

Наблюдая за этим, я залпом осушила кубок и резко встала.

— Пойду подышу, — бросила я в его сторону, не заботясь, услышит ли.

Он посмотрел на меня так, будто я испортила ему ужин.

«Наверняка ждал, что я весь вечер буду висеть у него на шее от радости, хах!», — мелькнуло в голове. Я усмехнулась про себя и вышла.

***

На балконе пахло морем — солью, водорослями, далёким штормом. Этот запах я помнила с детства. Луна серебрила черепичные крыши города и мерцающую кромку воды там, вдали. Мрамор перил холодил ладони — приятный контраст духоте зала, который я оставила позади. Снизу, из сада, тянуло смолистым ароматом кипарисов, а где-то в темноте не умолкали цикады — их треск сливался с ровным безучастным шумом прибоя. У подножия дворца, едва различимая, чернела та самая скала. Странно было смотреть на нее теперь — просто камень среди волн, ничем не примечательный при звездах, — и вспоминать, что совсем недавно я стояла там, прикованная цепями, ожидая, что меня сожрут заживо.

Я вдохнула глубоко, потом ещё раз. Гул с торжества едва доносился до этого места, и я могла, наконец, насладиться тишиной. Здесь, в темноте, под звёздами, я могла остаться наедине со своими мыслями. При других обстоятельствах я бы была на празднике до самого утра, танцуя и веселясь, пока не свалюсь с ног, но сейчас я не хотела никого видеть, не хотела слышать мелодию авлоса, с вплетенным в нее незамолкаемым смехом. Мысли о том, что я просто терплю все, что со мной происходит и я даже не предприняла ни единой попытки воспротивиться этому, не давали мне покоя. Почему я должна терпеть и улыбаться, если я — царевна Кефейская? Царевна, которую сначала принесли в жертву чудовищу, а как не удалось скормить ему — отдали герою. Отдали первому попавшемуся, как амфору масла, как отрез ткани. Бери, спаситель, ты заслужил. А я за все это время не сделала ничего…

Что ж, с отцом говорить бесполезно. Я вспомнила, как днем пыталась поймать его взгляд, перед самой церемонией — а он смотрел мимо, на алтарь, на жрецов, куда угодно, только не на меня, будто я уже перестала быть его дочерью и стала частью обряда. Мать — та весь вечер сияла, я слышала, как она шепотом хвасталась соседке по столу, что теперь ее внуки будут внуками самого Зевса. С Персеем я и вовсе не видела смысла: он весь вечер словно пробовал зал на вкус, наслаждаясь тем, как перед ним склоняются, — такому не нужна моя откровенность, ему нужно мое восхищение.

Я стиснула холодный мрамор перил.

Может стоит перестать терзать себя и принять такой подарок судьбы? В конце концов он красив, он герой и многие женщины мечтали бы оказаться на моем месте и получить такого мужа. Рожать ему сыновей, блистать на пирах и войти в память людей как жена великого Персея.

Но внутри меня бушевало какое то чувство непокорности и я не могла…

Я не успела понять, что именно, потому что воздух вокруг сгустился, как он сгущается перед грозой. Пламя ближайшего факела вдруг качнулось и вытянулось, будто кто-то потянул его за собой. Воздух наполнился божественным присутствием. В детстве я чувствовала его однажды и теперь узнала сразу. По коже побежали мурашки, будто кто-то провел ледяными пальцами вдоль позвоночника, и на один короткий вдох я забыла, как дышать. Тело откликнулось раньше разума — колени подкосились сами, и я оказалась на полу прежде, чем успела осознать, что делаю.

Она стояла в нескольких шагах от меня — высокая, златовласая, в одеянии из ткани, которая не могла быть соткана человеческими руками. Ее лицо было прекрасным и в то же время пустым, как мраморная маска.

— Поднимись, Андромеда, дочь Кефея, — голос ее сквозил холодом, но не был злым, а скорее оценивающим.

Я поднялась и заставила себя посмотреть ей в глаза. Это было трудно — взгляд богини проходил насквозь.

— У тебя сегодня счастливый день, — произнесла она, и что-то в ее тоне царапнуло. — но для той, кто выходит замуж за сына Зевса, ты не выглядишь довольной.

Я отвела взгляд, пытаясь промолчать, решив, что на сегодня мне уже было достаточно тех, кто влезает в мою жизнь. В душу свою пускать никого я не собиралась. Пусть мое молчание расценит как скромность.

— Я получила вашу жертву. Хороший бык. — Она умолкла, разглядывая меня. — И я пришла благословить невесту.

Я не проронила ни слова. Гера — а это была она, я узнала её по павлинам, вышитым на подоле, — обошла меня по кругу оценивающе разглядывая меня, как покупатель обходит лошадь на рынке.

— Понимаю, почему Персей не смог устоять перед тобой, — продолжила говорить она. — Но помимо красоты, я вижу в тебе ум. Ты своенравна и непокорна.

— Я просто устала, госпожа. Трудный день.

— Трудный день, — повторила она. — Да, сегодня все разговоры на Олимпе о бедах, что наслал на ваше царство Посейдон. Но разве Персей не полюбил тебя, не спас тебя от плачевной участи? Разве не об этом мечтает каждая девушка Эллады?

Был в ее словах подтекст, который я не могла разгадать до конца, но что-то подсказывало мне: она здесь не ради меня. Ей зачем-то нужно меня разговорить.

— Я благодарна за спасение, — сказала я осторожно. — Но этого брака я не выбирала.

Гера чуть приподняла бровь.

— Ты честна. Среди смертных это очень редкое качество.

— Не смею лгать тебе, госпожа. — без труда изображая полную покорность, ответила ей то, что она хотела услышать.

Она вдруг улыбнулась — едва заметно, одними уголками губ. Улыбка вышла странной, ведь понимание, которое она скрывала под ней, не имело доброжелательности. Но мне было достаточно удовлетворения, которое она получила с моим ответом.

— Мой муж, — сказала она, и слово «муж» прозвучало как ругательство, — часто дарит смертным женщинам свою... благосклонность. И плоды этой благосклонности бегают по всей Элладе, называя себя героями.

Я замерла, внимательно внимая откровение, на которое она наконец решилась. Она говорила о Зевсе, о его любвеобильности, что была известна даже смертным. Открыто говорила о своем отношении к бастардам вроде Персея, что не могло не вызвать внутреннего ликования.

— Персей — один из них, — продолжила она. — Сын моего мужа. Герой и красавец. И он взял тебя как награду так же, как и мой муж когда-то брал других.

Я не знала, что отвечать. Гера смотрела на меня, и в её глазах я увидела что-то очень древнее, что-то очень личное.

— Знаешь, почему я здесь? Я хотела посмотреть на женщину, которую мой муж одобрил для своего отпрыска. Из любопытства. Из личного, если можно так выразиться, интереса.

Она замолчала, прислушиваясь, как где-то внизу плещется море.

— Но ты не похожа на вещь, — сказала она наконец. — У тебя есть воля. Ты ведь ее чувствуешь? Это чувство не дает тебе предаться жалкой радости празднику в твою честь?

Я вспомнила тот крик внутри, который твердил «нет». Но нельзя доверять богам, это могла быть проверка и тогда каждое мое слово обернется против меня.

— Вижу, что я права, дитя… — Она коснулась моего плеча — лёгкое, почти невесомое прикосновение. — Вижу, что ты не похожа на других смертных дурочек. Так не дай же им отнять у тебя свободу. Люди без воли принимают судьбу безропотно. Герои — пишут её сами. Но женщинам приходится быть вдвое сильнее — и героев, и богов, — она склонила голову, и в ее взгляде мелькнуло что-то похожее на голод. — Особенно когда речь о крови моего мужа.

Она отстранилась, и в её лице снова мелькнуло что-то неуловимое — тень удовлетворения, которое вызывало во мне отторжение. Мне не нравилось, что она была права, но я вынуждена была это признать. И какие бы цели ни преследовала богиня семейного счастья своим появлением, то, что она говорила, уже прочно закрепилось в моем сердце твердым решением.

— Я благословляю тебя, Андромеда, дочь Кефея. Благословляю на любой твой выбор, что ты сделаешь. Твой ясный ум и твердое сердце подскажут что делать.

Она исчезла — просто перестала быть, и только холодок на плече напоминал о её прикосновении.

Я стояла на балконе и смотрела в темноту. «Ты не похожа на вещь». «Не дай им её отнять». Зачем она приходила? Чтобы поддержать меня? Чтобы насолить Зевсу через его побочного сына? Чтобы найти союзницу в своей вечной войне с мужем?

Я не знала и мне было все равно. Ведь впервые за этот бесконечный день я перестала чувствовать страх и пустоту. На это место пришла злость. Чистая, холодная, отрезвляющая злость.

Я не могла стоять на месте. Прошлась вдоль перил раз, другой, не замечая как сильно стискивала в кулаках ткань ненавистного хитона. На каменном столике у перил стояла позабытая чаша для возлияний — гостям полагалось выплескивать первую каплю вина богам, прежде чем пить самим. Я взяла ее и, глядя в темноту, вылила все содержимое через перила, в сад, одним движением. — Это вам, — прошептала я в пустоту, не зная, кому именно из богов адресую слова, — за все ваши дары.

Голос вышел ровным. Внутри все дрожало.

Тихие шаги за спиной заставили меня резко обернуться. Отец. Он замер у входа на балкон, не решаясь подойти ближе.

— Андромеда, — начал он и тут же замолчал, словно забыл, что хотел сказать дальше. В руках он держал шаль — мою, из тонкой шерсти, которую я обычно накидывала по вечерам.

— Отец.

— Здесь холодно. — он неловко протянул мне вещь, не приближаясь настолько, чтобы коснуться меня самому.

Я не шевельнулась, чтобы взять ее. Он положил шаль на перила рядом со мной и остался стоять, глядя куда угодно, только не мне в глаза.

— Оракул был ясен, — сказал он наконец, тихо, будто скорее оправдываясь не передо мной, а перед самим собой. — Или ты, или все царство. Я не мог выбрать иначе. Ни один царь не смог бы.

— Но ты мог прийти попрощаться, перед тем, как меня приковали к скале, — сказала я. — Или это тоже не смог бы сделать ни один царь?

Он вздрогнул, как от удара.

— Ни один царь, который не смог сделать ничего, чтобы спасти свою любимую дочь… — прошептал он.

Мы помолчали, слушая далекий шум волн.

— Я не прошу простить меня, — сказал он наконец. — Просто…будь счастлива. Хотя бы теперь. Прошу.

Он ушел, так и не дождавшись ответа — ссутулившийся, постаревший за один вечер на много лет. Шаль так и осталась лежать на мраморе.

***

Я вернулась в зал с прямой спиной и спокойным лицом. Не успела я сделать и десяти шагов, как мать поймала меня за локоть, сияя так, будто это она сама выходит замуж.

— Вот это другое дело, — прошептала она, поправляя мне выбившуюся из прически прядь тем же движением, каким недавно поправляла свою диадему. — Наконец-то ты ведешь себя как царевна, а не капризное дитя. Персею это понравится, вот увидишь.

Я улыбнулась ей в ответ — той же улыбкой, что берегла для всего зала этим вечером.

— Ты всегда знаешь, что лучше, мама.

Она просияла еще ярче, не услышав ни капли яда в моих словах, и потянула меня к столу, где слуги уже разносили миндаль и сушеный инжир — по обычаю, гостям полагалось осыпать ими новобрачных на удачу.

— Ну наконец-то, — Аглая стиснула мою руку, едва я села. — А то ты весь вечер вела себя так, будто тебя ведут на казнь, а не венчают миртом. Он ведь хорош собой, а? — Она бросила быстрый взгляд на Персея и захихикала. — Повезло тебе.

— Повезло, — эхом откликнулась я, наливая вина.

Она не заметила, как далеко это слово было от того, что думаю я. Никто не замечал.

Я залпом осушила свой кубок. В этот момент Персей оказался рядом. Ничего не говоря, я стала наливать вино и ему — не забыв о своем бокале.

— Что, воздух пошел тебе на пользу? — спросил он, принимая чашу из моих рук. В голосе слышалась легкая насмешка, будто мое бегство из-за стола было капризом, который он великодушно готов простить.

— Безмерно, — я подняла свою чашу, глядя ему прямо в глаза. — Ночь отрезвляет лучше любого лекаря.

Он усмехнулся, приняв мои слова за чистую монету — откуда ему было знать, что отрезвление, о котором я говорила, не имело никакого отношения к вину.

— Рад это слышать. За самую прекрасную девушку Эллады, — он подался ближе ко мне, поднимая чашу.

Я приготовилась поднять свою в ответ — простой обмен словами, каким и полагалось быть тосту между супругами на глазах у гостей. Но он не стал ждать моего ответа. Он отпил — медленно, не сводя с меня взгляда, — а затем протянул чашу мне. Свою собственную.

Я замерла, не сразу понимая, что происходит. Такой жест — предложить отпить из уже начатой тобой чаши, а не поднимать каждый свою, — я видела прежде лишь между близкими друзьями или братьями по оружию, поклявшимися друг другу жизнью. Это был не тост. Это было доверие — такое дают редко и не всякому. Персей смотрел на меня в упор, и его взгляд, обычно такой самодовольный, сейчас был нечитаем.

Признаюсь, на один короткий вдох я растерялась по-настоящему и не сразу сумела взять себя в руки. Медленно, не слишком уверенно, я приняла чашу из его рук — надеясь, что дрожь, если она была заметна, сойдет за трепет благодарности.

Отказаться я не могла — это разрушило бы всю игру, которую я затеяла. Но выпить означало нечто большее, чем поддержать застолье. Это значило принять доверие, которое он мне протягивал вместе с чашей, — принять его в тот самый момент, когда я уже знала, что предам это доверие раньше, чем взойдет солнце.

Я поднесла чашу к губам и выпила. Вино было терпким, с привкусом чего-то смолистого — и вместе с ним я проглотила последние сомнения, что еще остались во мне. Что ж, если он решил довериться мне сегодня — тем хуже для него. Я не просила об этом доверии и не собиралась расплачиваться за него собственной свободой.

Он забрал чашу обратно, коснувшись при этом моих пальцев чуть дольше, чем требовалось — и в этом прикосновении даже было что-то нежное, совсем не похожее на того Персея, что недавно стоял над окаменевшим Финеем с довольной ухмылкой.

— Мне нравится, какая ты теперь, — сказал он тихо.

— Может быть потому, что теперь я наконец узнала себя такой, какая есть, — ответила я, и в этом, по крайней мере, не солгала ни единым словом.

***

Я пила, но не пьянела — решительность выжигала хмель быстрее, чем он успевал растекаться по крови. Я смеялась над его шутками, касалась его руки, когда он говорил тост, и позволяла ему задерживать взгляд на моём лице чуть дольше приличного. Я видела, как он расслабляется, как исчезает из его глаз та холодная настороженность, что была там раньше.

Когда заиграл авлос и часть гостей поднялась кружиться в танце, я поднялась вместе с ними. Персей наблюдал, как я двигаюсь между гостей, как звенят браслеты на запястьях в такт музыке, и на его лице читалось нескрываемое восхищенное самодовольство. Пусть смотрит. Пусть весь зал смотрит. Чем убедительнее мой танец сегодня, тем крепче будет его сон этой ночью. А нет ничего убедительней искренних чувств, поэтому выплескивала в этом танце все свои истинные эмоции.

Он думал, что я в восторге от него.

А я думала: «Смотри на меня. Смотри и запоминай. Потому что это последняя ночь, когда ты видишь меня такой. Этот вечер будет той самой благодарностью тебе за свое спасение».

***

Гости провожали нас до дверей спальни с непристойными песнями и пожеланиями скорейшего потомства. Факелы в коридоре чадили, отбрасывая на стены пляшущие тени. Кто-то сунул мне в руки гранат — символ плодородия, — и я сжала его так, что кожица лопнула, а сок стекал по пальцам липкими, сладкими полосами до локтя.

Наконец дверь за нами закрылась, а песни остались снаружи, с каждым мгновением становясь отдаленнее и отдаленнее. Теперь мы действительно остались одни.

Персей повернулся ко мне. В полумраке спальни, освещённой лишь масляной лампой, его лицо казалось почти божественным — скульптурные скулы, тёмные глаза, в которых плясали огонь и нетерпение. Он был красив, и он это знал.

— Ты удивляешь меня, — сказал он, подходя ближе. — Совсем недавно ты смотрела на меня как на врага.

— Я была напугана, — опустила глаза, не позволяя ему прочесть в них правду, маскируя это под смущение. — Теперь я понимаю, как мне повезло.

Он взял меня за подбородок, приподнимая мое лицо, заставив смотреть в глаза. Без лишней робости я поймала его довольный взгляд, что лениво, но жадно он водил по моему лицу. Ему нравилось то, что я говорю. Таким вообще нравится, когда их признают, когда склоняются перед ними, когда благодарят за их внимание и благосклонность. И хоть склоняться я не умела, но у меня всегда хорошо получалось играть. Умение быть той, кем необходимо, чтобы получить желаемое — я считала своим даром. Не тем, которыми боги наградили Персея, но тем, которым я смогу обыграть самого любимчика богов.

— Ты ведь спас меня, — продолжила я, все еще смотря ему прямо в глаза. — Ты убил чудовище и спас наше царство. Спас мою жизнь. — я положила руку ему на грудь, прямо туда, где сильно и ровно бьется его сердце. — Ты навсегда останешься в памяти моего народа. Позволь же мне быть достойной тебя.

Он усмехнулся, наклоняясь ближе так, что я чувствовала его дыхание у своего виска — теплое, чуть сбившееся.

— Немногие женщины умеют быть благодарными как следует.

Его пальцы скользнули по моей ключице.

Я ответила не сразу. Расстегнула фибулу на его плече — хитон соскользнул на пол с тихим шелестом. Встав на цыпочки, я прошептала ему в самое ухо:

— Я совсем не такая, как другие женщины. И докажу тебе это.

Я знала, что делаю. Я не была невинной девой, которая узнает о мужском теле только в первую брачную ночь — среди моих придворных подруг было принято делиться друг с другом куда более смелыми секретами, чем полагалось царевне. И сейчас эти знания служили мне лучше всякого оружия.

Я целовала его плечи, ключицы, шею, чувствуя под губами частый стук его пульса — куда более частый, чем позволял себе показывать герой, привыкший держать лицо. Его пальцы дрожали от нетерпения, скользя по моей спине, а его низкое сорванное дыхание у самого моего уха на миг заставило меня забыть, зачем я здесь. Тепло его тела растекалось по моему быстрее, чем я успевала это осознать.

В какой-то момент я перестала притворяться. Его тело было горячим, его руки — сильными, его желание — искренним, и что-то во мне откликнулось помимо воли. Конечно же дело не в любви, но я женщина, и эта близость, пусть и отравленная расчётом, была настоящей. Я позволила себе забыться настолько, чтобы эта ночь не только не стала для меня пыткой, но и чтобы я получила от нее удовольствие.

Потом он уснул. Быстро и глубоко — как и любой мужчина после близости, Персей, хоть и был полубогом, ничем не отличался от смертных. А я лежала рядом, глядя в потолок, и слушала его ровное дыхание. Вино всё ещё гудело в крови, тело помнило его прикосновения. Я не сразу поняла, что делать с этим — с тем, что мое тело все еще хранило отголоски удовольствия, которое я не планировала испытывать. Разозлиться на себя? Пожалуй, стоило бы. Но злость быстро уступила место более трезвой мысли: даже это я обратила себе в пользу. Персей уснул сном мужчины, уверенного, что покорил не только чудовище, но и меня целиком. Пусть. Чем крепче его самодовольство, тем длиннее моя фора до рассвета.

Я вспомнила его чашу, протянутую мне за ужином, его взгляды, обращенные на меня, его трепет при нашей близости — все это было непохоже на того Персея, что я видела до этого. Может, под всем этим самодовольством и правда пряталось что-то живое, человеческое? Будь я той женщиной, которой притворялась весь вечер, из этой трещины, пожалуй, могло бы вырасти что-то настоящее.

Мысль не задержалась во мне надолго. Даже если это так, даже если где-то под маской героя и вправду прячется человек, способный на подлинную привязанность, — это ничего не меняло для меня. Он спас мне жизнь и в тот же момент счел меня своей собственностью, ни разу не спросив, чего хочу я сама. Он доверился мне один раз за этот вечер — а я не просила и не обещала ему верности взамен. Предать доверие, которое тебе не измеряли и не давали права отказаться, — разве это вообще предательство? Или я просто убеждала себя в этом, чтобы легче было подняться с этой постели.

Так или иначе, свою свободу я не собиралась приносить в жертву ничьей трещине в самодовольстве — даже такой редкой, как эта.

В голове было ясно, как никогда. Но сердце не знало покоя.

Я перевела взгляд на его вещи, сложенные у стены. Сандалии с крылышками тихо трепыхались в темноте, будто ждали, когда обратят на них внимание. Рядом лежала сумка, в которой, насколько я помнила, можно найти место для всего, что угодно и в ней же находились остальные божественные дары. Что ж, пожалуй, эта сумка мне сейчас будет нужнее.

Обнаженная, я выскользнула из постели, тихо ступая по холодному мрамору, стараясь не разбудить Персея. Его дыхание было ровным, глубоким, и я на мгновение замерла, прислушиваясь. Одевшись в свой самый любимый и удобный хитон, я решила, что мне следует собрать вещи необходимые на первое время для побега. Сумка Персея — та самая, из которой он доставал голову горгоны — легла мне в руки, и я начала набивать ее всем подряд. Руки не дрожали. Сомнения, что терзали меня совсем недавно, испарились навсегда. Потому я без раздумий сложила в бездонную сумку и меч, которым он хвастал на пиру. Рукоять была тяжелой и холодной — я никогда не держала подобного оружия раньше. Признаться, меч мне был не нужен, но я не могла оставить Персею ничего, что помогло бы ему найти меня и убить. Сандалии лежали в углу. Еще на пиру я заметила, как они очаровательно подрагивают своими крылышками, совсем как птички — в какой-то мере они и вдохновили меня на эту затею с побегом. Чтобы не шуметь, я поспешно надела их и удивилась, обнаружив, что они пришлись мне впору, будто скроенные по моей ноге. Таких удобных сандалий я не носила никогда.

Я побросала в сумку драгоценности и пару хитонов — глупо, наверно, тащить наряды, когда за тобой будут охотиться, но даже сейчас я не могла отказать себе в лишней роскоши. Я почти убедила себя, что мой побег угоден богам — не могли же они допустить, чтобы царскую кровь держали в таком унизительном положении. Глубоко внутри я надеялась, что хотя бы Гермес — покровитель беглецов и путников — был среди них.

Где-то на другом конце покоев раздался глухой скрип. Я замерла, вжавшись спиной в стену, сердце колотилось где-то в горле. Персей не пошевелился. Так и не поняв, что вызвало тот звук, я выждала какое-то время, прежде чем снова сдвинуться с места — теперь медленнее, осторожнее, стараясь ничего не задеть.

Когда сборы были почти закончены, и я укладывала в сумку свою лиру, подаренную братом, пальцы едва задели пару струн — и в пустой тихой комнате звук прозвучал оглушительно. Замерев, я тихо молилась богу Морфея, чтобы сон Персея был достаточно крепок и он не покинул его царство. Не смея дышать, под гулкий стук собственного сердца, что громко отдавался в ушах, я медленно посмотрела в сторону постели, дабы убедиться, что мои молитвы были услышаны.

Проклятые мойры сегодня не в духе и решили испытать мою судьбу: Персей открыл глаза. Он не вскочил, не закричал, а медленно сел на постели, и ленивая, довольная улыбка растянулась на его сонном лице.

— Куда собралась? — весело спросил он, поднимаясь и медленно подходя ко мне, державшей его мешок одной рукой и другой пытавшейся вытащить оттуда что-то полезное. — Уже хозяйничаешь моими вещами?

— Дорогой супруг, — я растянула губы в улыбке, — я просто… мне не спалось. Я и подумала, дай-ка примерю. Ты ведь столько о них рассказывал, что я не утерпела.

Крылышки сандалий затрепыхались и приподнимали меня наверх, накреняя назад. В этот момент я осознала, что не умею управлять этими штуками и держать равновесие. Пришлось использовать всю свою гибкость и изящество, чтобы не перевернуться прямо перед Персеем в нелепой позе.

— А что же ты собиралась делать с моей сумкой, хитрая госпожа? — Персей был все ближе, загоняя меня в угол и отрезая мне все пути отступления.

— Хотела вернуть свою свободу, — ответила я.

Слова вырвались сами. На мгновение я замолчала, прикрыла глаза и выдохнула. Кривая улыбка сама тронула губы — единственное, что я могла противопоставить непредсказуемости дальнейшего. Но я не могла позволить отчаянию поглотить меня. Точно не сейчас. Я шарила глазами по покоям, лихорадочно пытаясь за что-то зацепиться. Окно, дверь, меч в сумке, который я все равно никак не смогла бы использовать против него… Что еще?

— Не думал, что ты осмелишься попробовать меня провести. В постели ты была так убедительна, что я и впрямь поверил твоим речам. — Остановившись в трех шагах от меня, он протянул руку в приглашающем жесте. — Отдавай вещи и возвращайся в постель. Будем считать, что ты просто… переволновалась.

Меня захлестнула злость от его снисходительного тона, и эта злость помогла мне действовать более решительно. Но что-то в его лице дрогнуло — улыбка осталась на месте, а глаза уже нет. Мне бы понять этот сигнал раньше, но я еще слишком плохо знала своего мужа.

— Персей, я благодарна тебе за спасение, — я снова попыталась использовать сандалии и стала подниматься, — но я бы хотела попробовать решать свою судьбу сама.

На этих словах я резко взмыла вверх, затем дернулась вперед, к окну. Свобода была совсем рядом, когда его рука сомкнулась на моей лодыжке. За ним — удар спиной о стену. Вспышка боли, такой, какой я прежде не знала, пронзила тело. На мгновение мир погас, а уши пронзил мерзкий звон. И даже сквозь эту вспышку боли где-то на самом краю сознания мелькнула отрезвляющая мысль: вот, значит, что скрывалось за той самодовольной улыбкой героя. Хорошо, что я не успела передумать.

В момент, когда звон в голове стал утихать, я вдруг услышала какой-то шум, по-моему со стороны окна, что отвлек Персея от расправы надо мной. Нехотя он двинулся посмотреть, что произошло, а я, воспользовавшись моментом, подобрала сумку, что выпала у меня из рук. Тошнота подкатила к горлу и пока я собиралась с силами чтобы снова подняться в воздух, быстро запустила руку в сумку, пытаясь найти хоть что-то. Она и впрямь была бездонна, ведь как назло я не могла нащупать там ничего полезного. Пока я злилась и тормошила содержимое бесполезного мешка, Персей, видимо, не обнаружив причину шума, уже возвращался ко мне. Ну же, проклятая сумка, дай мне хоть что-нибудь из того, что я в тебя закинула!

— Ты, неблагодарная змея, правда думала, что сможешь опорочить мою честь своим побегом? Без меня ваше жалкое царство ушло бы под воду, и твоя никчемная жизнь ни на что не повлияла бы. — Он приближался, зло оскалившись. — Ты — гадкая предательница, решила ударить мне в спину, тогда как я доверился тебе? — Яростно прошипел. — Не позволю!

Сердце мое бешено отбивало ритм, прямо как тогда, когда я стояла прикованная цепями перед монстром. От страха оно готово было выпрыгнуть из груди. Потому я сама не заметила, как снова рванула вверх, не позволив ему приблизиться. Но проклятый Персей снова успел — его пальцы вновь сомкнулись на моей лодыжке. От накатившей паники я приложила все силы, чтобы заставить сандалии тянуть меня из его стальной хватки. В то же время я наконец нащупала то, что может мне помочь.

— Думаешь, сандалии тебя спасут? Долго ты на них не протянешь — они вытянут из тебя все силы. А я могу держать тебя так до рассвета, — смеясь, измывался надо мной муж.

— Знаешь, Персей, с каждым твоим словом ты упрощаешь мне задачу…

На этих словах я резко вытащила голову Медузы и направила ее прямо ему в лицо. Он не сразу понял, что произошло, и потому не успел прикрыть глаза. Осознание застыло на его уже каменном лице, а сам он так и замер в положении, в котором был мгновение назад. Его теперь уже окаменевшая рука так и осталась в крепкой хватке, не давая мне вырваться. Перестав трепыхаться, как пойманная в клетку птичка, я подумала о мече Персея и, засунув руку в сумку, я сразу же нащупала его там. Недолго думая, я ударила им по камню и, как по маслу, разрезала часть тела, удерживающую меня. Поморщившись — рука, хоть и отделилась от тела, все еще держала мою лодыжку мертвой хваткой, — я ударила ею о стену, наконец избавившись от этих странных оков. Я не стала ждать. Бросив последний взгляд на каменного мужа — безрукого, застывшего с угасающей ухмылкой на лице, — я рванулась к окну. Ночь ударила в лицо ветром облегчения и свободы, и я сделала глубокий вдох, жадно вбирая его в себя. Позади остались мой дом, семья и прежняя жизнь. Я подавила желание оглянуться.

Глава 3. Зритель в тени

Эреб.

Я следил за ней от самого дворца. Сандалии несли ее над лесом — летела она низко, неровно, как человек, который еще не освоился с божественной вещью. Иногда ее заносило в сторону и она вскидывала руки, поправляя равновесие. Я же бежал по земле, стараясь не отставать и в то же время оставаться незамеченным — задача не из простых. Амулет скорости пульсировал у меня на груди, и деревья сливались в размытые стены по сторонам.

Я злился, но только на себя. Изначально план был прост: дождаться, пока Персей уснет, забрать дары и исчезнуть. Я ждал этого момента несколько дней, следовал за ним по пятам, надеясь на миг его невнимательности — но он никогда не расставался ни с сандалиями, ни с мечом. Но в брачную же ночь, я был уверен, он расслабится, оставит все у ложа и уснет.

Так и вышло.

Я пробрался в покои еще до того, как в главном зале стих пир, и затаился в тени окна, выходящего на море. Ждал. Она вошла первой — царевна, награда герою. Я знал ее историю: принесена в жертву чудовищу, а после отдана победителю. Персей вошел следом — уверенный, сытый собственной удачей.

На пиру она была бледна и молчалива. Теперь же предстала совсем другой — живой, горячей, как факел на сквозняке. Сама потянулась к нему, сама начала — не та скромность, которую я ожидал бы от любой другой добычи, доставшейся победителю.

Я должен был отвести взгляд, но не смог. Не смог и тогда, когда она стянула с него хитон, а руки ее скользнули по его груди, по шее, запутались в волосах. Каждое плавное движение ее тела, колыхание волос, взгляд — вызывали неконтролируемый жар по всему телу. И лишь тогда я заставил себя уйти, когда Персей собственнически взял ее тело, присвоив его.

Ушел подальше от этого места, где не было ни ее дыхания, ни ее кожи, ни ее тихого игривого смеха. Сел на краю обрыва рядом с дворцом, слушал беспокойное море и старался забыть то, что увидел поневоле. Убеждал себя, что чувства, которые вызвала во мне эта девушка — красивая, страстная, чужая — ничем не отличаются от тех, что вызывали во мне другие женщины, что я видел в своей жизни. Я здесь ради своей цели. Никто и ничто не способно остановить меня. А с мимолетным влечением мне доводилось справляться не впервые.

Когда я вернулся, они уже спали. Персей — раскинувшись, заняв собой почти все ложе, точно оно принадлежало ему одному. Она — на самом краю, свернувшись, поджав колени, стараясь занимать как можно меньше места и не соприкасаясь с ним даже во сне. Я задержал взгляд на этой сцене дольше, чем собирался, но это сыграло мне на руку, ведь она открыла глаза — и я понял, что она вовсе не спала. Царевна похоже решила нарушить не только мои ожидания, но и надежды Персея на счастливую женатую жизнь — собираясь не просто сбежать, но и обокрасть его.

Далее все события сменяли друг друга очень быстро: пробуждение Персея, короткий разговор между ними, его незамедлительная реакция и сила, с которой он швырнул хитрую девушку о стену. Меня удивила ее смелость и ярость в глазах, что успела погаснуть лишь на миг. Видимо именно это и заставило меня помочь ей. Камешек, брошенный мной в дальний угол, щелкнул еле слышно — но в такой тишине этого было достаточно.

Этого мига должно хватить. Но она медлила, роясь в сумке, а я, не понимая откуда взялось это неведомое мне напряжение, ждал, страшась, что она упустит момент. Что же она делает?

Она все же сумела подняться в воздух, но Персей снова схватил ее за щиколотку. И я уже готов был вмешаться сам — не мог, подобно богам, просто смотреть, как проигрывает та, что осмелилась бросить вызов одному из них.

Не пришлось. Она, наконец, нашла то, что искала — и полубог застыл камнем с гримасой, не успевшей превратиться в крик.

Без сожаления она отрубила руку, все еще державшую ее за ногу, и метнулась к окну — в ночь, что уже уступала рассвету.

Я должен был злиться: дары снова ускользали. Вместо этого я стоял в темноте и смотрел на то, что мгновение назад было живым любимцем судьбы, баловнем богини войны, — и не находил в себе ни капли того ужаса, что, наверно, полагалось бы чувствовать. Только что-то похожее на зависть. Годами я вынашивал план, как исподтишка ужалить богов, украсть по крупицам то, что они раздают своим избранным, — а она просто взяла и превратила одного из избранных в камень. Не спросив разрешения ни у судьбы, ни у кого-либо еще.

Перед тем как вырваться, она сказала ему фразу: «Я хочу попробовать решать свою судьбу сама». Я не мог объяснить, почему эти слова ударили сильнее, чем все, что произошло этой ночью. Наверно так бывает, когда слышишь чужим голосом то, что сам решался произнести вслух.

***

Настиг я ее уже у реки.

Она опустилась у берега даже не оглядевшись — просто рухнула с неба подобно подбитой птице. Летела, сколько хватило сил, и, судя по тому, как жадно она хватала ртом воздух, сил почти не осталось. Похоже, использование божественных предметов дается ей тяжело и я мог понять почему: женщины физически слабее мужчин, а подобные вещи вытягивают много сил. В нетерпении она скинула с себя сандалии полета и облегченно выдохнула, привалившись спиной к камню. Не сразу поднялась — какое-то время просто сидела, запрокинув голову, будто силы возвращались к ней по капле.

Потом все же подползла к воде на четвереньках, зачерпнула пригоршню и умыла лицо.

Я увидел кровь раньше, чем заметила ее она сама. Тонкая полоска, уже подсохшая у переносицы — след удара о стену, который в горячке побега она попросту не заметила. Она отняла ладони от лица, взглянула на свои пальцы — розовые от воды и крови — без испуга, почти безразлично, будто разглядывала чужие руки.

Сумка лежала на камне в двух шагах от нее, сандалии лежали рядом с ней, уже сложившись аккуратно после того, как ранее она откинула их в разные стороны. Дары были ближе, чем когда-либо. Она была вымотана, растеряна, повернута ко мне спиной — лучшего момента я не мог придумать за столько времени слежки. Примерился, прикинул путь между деревьями, посчитал шаги.

Еще немного. Пусть отойдет от сумки дальше, пусть отвлечется на воду сильнее — и я успею забрать все раньше, чем она обернется на шорох.

Она поднялась, покачнулась раз, другой — и осела на траву так внезапно, что я не сразу понял: это падение. Голова запрокинулась, руки безвольно легли по сторонам.

Я не раздумывал. Несколько шагов — и я оказался рядом, коснулся ее шеи там, где бьется кровь: пульс слабый, но ровный. Просто обморок от усталости, или от того, чем бы ни оказалась плата за полет на украденных сандалиях — я не разбирался в тонкостях того, чего никогда не испытывал сам.

Сумка лежала в шаге — я мог просто взять и уйти — никто бы даже не узнал, никто бы не сумел остановить, а вскоре кто-нибудь из путников нашел бы ее здесь, у воды, живую и, надо думать, обозленную на весь белый свет.

Я поднял сумку и повесил через плечо. Затем взял на руки и ее саму. Она была легче, чем я думал. Голова ее склонилась мне на плечо, и я поймал себя на том, что сбавил шаг — хотя амулет позволял бежать втрое быстрее.

Не хотел никак это оправдывать — понимал, что просто не мог поступить иначе.

***

Деревня возникла из утреннего тумана так же, как возникает каждый раз в такой час — буднично, будто ничего особенного не происходит: каменные дома с соломенными крышами жмутся к подножию холма, древний платан раскинул ветви над утоптанной площадью, в центре которой темнеет выбитый в известняке колодец. Из открытых ставней тянуло свежим хлебом и сушеными травами — запах, по которому я скучал больше всего.

У крайнего дома, ближе всех к лесу, стояла статуя Гермеса — скромная, в пол-роста, с лицом, истертым от прикосновений. Путники касались ее на удачу, местные оставляли пучки трав, ломти хлеба, глиняные плошки с медом. Здесь не приносили кровавых жертв — их никто не требовал. Гермес был одним из немногих богов-олимпийцев, которому поклонялись не из страха, а из благодарности.

Я на миг задержался, как делаю это каждый раз, проходя мимо. Не помолился, ведь давно этого не делаю. Что бы он сказал, видя, что на руках несу ту, что воспротивилась воле богов?

Моя хижина стояла на отшибе — это всегда меня устраивало. Я толкнул дверь плечом, внес ее внутрь и осторожно уложил на кровать.

Кровь у переносицы она смыла еще у реки — тот след оказался пустяковым. Настоящий след от удара обнаружился, когда я сдвинул ткань с ее плеча: ссадина, глубокая в середине, с содранной кожей по краям — там, где она вжалась в грубую каменную кладку.

Я промыл рану, наложил мазь из тысячелистника, начал бинтовать. Работа привычная, ведь таких ссадин я обрабатывал десятки; у охотников, у детей, однажды у себя самого. Я слишком долго этому учился, чтобы позволить себе дрожь в руках даже наедине с собой. Но узел на повязке пришлось перевязывать дважды — в первый раз он вышел слишком тугим.

Затем ребра. Я ощупывал их по одному, задерживая дыхание при каждом нажатии: треснувшую кость видно не всегда, но ее чувствуешь, если знаешь, куда давить. Кости держались. Простой ушиб — темный, разлитый вдоль всего бока, но без переломов. Она поморщилась на одном из нажатий, затем очнулась. Сонно ее рука дернулась, будто пытаясь нащупать что-то и только тогда она увидела чужой потолок, пучки трав на стенах, мою руку у своего бока.

— Не двигайся, — сказал я тихо. — Рана несерьезная, но может открыться снова. Меня зовут Эреб, если тебе так спокойнее.

Она не послушалась — конечно же не послушалась, — попыталась подняться на локте, поморщилась, обвела комнату мутным, не до конца проснувшимся взглядом. Что бы она ни искала в моем лице — опасность, ложь, повод для тревоги, — не нашла. Либо же ей не хватило сил искать дальше. Веки опустились сами собой раньше, чем она успела произнести хоть слово.

Я просидел рядом, пока дыхание ее не выровнялось окончательно, и только тогда позволил себе отстраниться.

***

Я сидел за столом и перебирал травы, которые не нуждались в том, чтобы их перебирали — лишь бы не смотреть в ее сторону. И все равно не раз ловил себя на этом. Темные волосы, разметавшиеся по моей подушке. Брови, чуть сведенные даже во сне, будто она не разрешала себе покоя даже здесь. Ей бы не помешала настойка от тревоги. Сейчас, без прежней дерзости она казалась моложе и уязвимее.

«Прекрати».

Что-то дрогнуло в груди, словно из давно заколоченной комнаты потянуло сквозняком. Годы у меня ушли на то, чтобы никому и ничему не позволять держать надо мной власть — ни богам, ни людям, ни, тем более, чужому лицу во сне. Отвернуться оказалось очень сложно.

Заставил себя встать, начал собирать разбросанные по столу таблички — ни к чему ей их видеть. Да и смотреть там было не на что, чего бы она ни забыла раньше, чем дочитала.

Голова Медузы лежала там, где я ее оставил, — повязка на глазах влажная от росы. Я придвинул ее ближе и стал осматривать. Змеи не гнили, это первое, что бросилось в глаза. Отрубленная голова — это плоть, а плоть имеет свойство разлагаться, даже если это плоть Горгоны. Но здесь не было ни запаха тления, ни изменения цвета. Чешуя, местами сбитая, местами потрескавшаяся, оставалась будто живой — сухой, но живой. Как кожа человека, слишком долго пробывшего на солнце.

Я осторожно коснулся повязки, и одна из змей дернулась. От неожиданности отдернул руку. Повторил, чтобы убедиться: реакция была такой же. Догадка складывалась сама — проклятие Афины не просто превратило Медузу в чудовище, оно сделало ее бессмертной. Даже отделенная от тела голова продолжала жить, а сознание, или то, что от него осталось, тлело где-то внутри. Уязвима, но бессмертна. Очередное доказательство, что богам недостаточно просто наказать. Того, кто оступился, они заставят сожалеть о содеянном настолько долго, насколько это возможно.

Сумка с дарами лежала у порога там, куда я ее бросил. В ней было все: меч, щит, крылатые сандалии, шлем невидимости — все, ради чего я провел в лесах и на дорогах столько декад, теперь было на расстоянии вытянутой руки, стоило лишь не разбудить ту, что спала на моей постели.

Я не протянул руку.

План был мертв еще тогда, когда я взял девушку на руки у реки. Забрать дары теперь значило обокрасть не отвлеченную цель из чужой истории, а женщину, что спит в моем доме, с моей повязкой на плече.

Мне было жаль ее. Неудобная, неуместная жалость — совсем не то, что я планировал испытывать к этой девушке.

Я повторил себе то, что повторял годами, — тверже, чем требовалось прежде. Боги забирают — я заберу у них. Это будет справедливо. По крайней мере для одной украденной у меня счастливой жизни.

Легче, признаться, не стало. Но подниматься с колен я научился и без этого.

***

В доме не было еды — я не появлялся здесь довольно долго, и последнее, что оставалось в кладовой, давно доели мыши. Оставлять ее одну не хотелось, но и кормить гостью сушеным чабрецом я не собирался.

Деревня уже давно проснулась, и у колодца две женщины поднимали воду, переговариваясь вполголоса. Мальчишка гнал коз мимо платана, размахивая веткой, будто копьем.

— Эреб! — окликнул меня старик Тимон, ковыляя от колодца. — Настойка от поясницы кончилась еще несколько дней назад, а без нее я…

— Загляну вечером, Тимон. Сейчас не могу.

Он покивал, ничуть не обидевшись — здесь никто не требовал, только просили. И умели ждать.

Дом Мелиты стоял третьим от колодца, с горшками базилика на подоконниках. Она увидела меня прежде, чем я успел постучать.

— Живой! — воскликнула она с тем возмущением, с каким встречают блудных сыновей. — Пол-луны тебя не было, Эреб! Я уж думала, не сожрал ли тебя зверь в лесу.

— А как же я тебе настойку от мигрени сделаю? — улыбнулся я. — Травы сами себя не соберут.

— Травы! — фыркнула она, раскрывая дверь шире. — Заходи, покормлю как следует.

— Не за себя пришел. У меня гость, — не желая уточнять, кто именно.

Брови ее взлетели вверх, но расспрашивать не стала — значит успела заметить, как я заносил девушку в дом. Вынесла корзину — еще совсем теплый хлеб, инжир, сыр, кувшин разбавленного вина — и сунула мне в руки, будто боялась, что я передумаю.

— Гермес привел тебя в мой дом совсем ребенком, таким же найденышем без роду и племени, как эта твоя гостья сейчас. Так что ты не гони ее раньше времени, слышишь?

Я не ответил. Мне было нечего сказать, ведь она попала точно в цель. Обратно я шел быстрее, на случай, если вдруг она очнется и решит сбежать, не предупредив.

***

Она проснулась глубоко после полудня. Солнце уже перевалило через окно и легло желтыми полосами на дощатый пол. Я сидел за столом, когда услышал, как она завозилась, вздыхая и скрипя кроватью.

— Долго же я спала, — протянула она хриплым ото сна голосом. Судя по тому, как спокойно это прозвучало, то немногое, что она запомнила из раннего пробуждения, она уже как-то для себя объяснила и не собиралась тревожиться дальше.

Она села, сонным взглядом обвела комнату и наконец задержалась на мне.

— Ты назвался, кажется: Тэриб?

— Эреб, — поправил ее я.

— Эреб…Так ты просто взял и унес меня, Эреб? Даже не спросив? — сложила руки на груди в недовольном жесте.

— Ты ведь была без сознания, — нахмурился я, не понимая, к чему она ведет. — Или ты предпочла, если бы я оставил тебя в лесу на радость животным?

— Удобная отговорка, — девушка вмиг сменила выражение лица на хитрое. Она издевалась надо мной — и, кажется, получала от этого удовольствие. Затем потянулась, поморщилась от боли в боку, что вызвало во мне ответную усмешку. — Знаешь, за последние два дня ты уже третий, кто решает, где мне находиться. Но, надеюсь, ты меня хотя бы вкусно накормишь. Я — Андромеда.

Свое имя она произнесла легко, с улыбкой, как называют цвет платья или любимое блюдо — ни тени расчета в знакомстве с человеком, о котором ничего не знает. Я же знал ее имя задолго до этого, а потому мне стоило усилий сделать вид, что слышу его впервые.

Обратила внимание на еду на столе — хлеб, инжир, вино, что я успел выложить, вернувшись от Мелиты.

— Это мне?

Глаза ее загорелись от предвкушения.

— Вообще-то это мне, — усмехнулся я, подходя к столу и присаживаясь. — Соседка любит обо мне позаботиться и часто угощает со своего стола.

По ее лицу на миг пробежало разочарование — гордость не позволяла ей просить, да и вряд ли ей вообще доводилось этому учиться. Но шутку она раскусила быстро, и разочарование сменилось снисходительной улыбкой.

— Боюсь, Эреб, тут слишком много еды для одного тебя и мне придется помочь тебе от нее избавиться.

Пересела к столу, взяла инжир, откусила. Ела она, откровенно говоря, не слишком изысканно — с жадностью и сосредоточенностью, как едят после долгого голода, хоть и старалась сдержать удовольствие, то и дело прикрывая глаза при жевании. Боги… Царевну что, морили голодом, чтобы чудовище выплюнуло ее, посчитав недостаточно вкусной? Какое-то время молчал, не желая тревожить эту тишину, присоединился к трапезе, лишь изредка поглядывая на нее.

Подавив первый голод, она наконец обрела настроение для разговоров — я заметил это по блеску в ее глазах, по тому, как движения ее стали плавнее, обрели прежнюю царственную неспешность.

— Мне стоит поблагодарить твою соседку за то, что так хорошо кормит моего спасителя.

— Она кормила меня и когда я был вдвое ниже этого стола. С тех пор, кажется, так и не заметила, что я вырос.

— Значит, ты вырос здесь?

— Меня сюда принесли еще ребенком. — Я потянулся за хлебом, не поднимая глаз. — Тоже, если подумать, без спроса.

Она дожевала очередной инжир и с сомнением посмотрела на меня.

— Ты такой скромный… Все травники такие?

— Отчего же я скромный?

— Ну как же, помогаешь незнакомкам лежащим в лесу, заботишься, кормишь и даже ничего не просишь взамен, — она поймала мой взгляд и не спешила отводить свой. Наверняка опять прощупывает меня, взбалмошная.

— Я же сказал: я не настолько беден, чтобы не помочь тому, кто нуждается в этом.

— Дело не в бедности, — она взяла еще один инжир и надкусила его. — Люди всегда ожидают что-то взамен, даже когда говорят, что делают это безвозмездно. Как минимум благодарности.

Мне нечего было ответить, ведь она права и отрицать это глупо. Вместо этого я решил, наконец, отвести взгляд:

— Что произошло с тобой? — спросил я будничным тоном, пытаясь понять, насколько сильно беглянка будет пытаться скрыть то, то с ней произошло.

Она фыркнула — не то от боли в боку, не то от возмущения самой историей.

— О, ничего особенного. Сперва меня чуть не скормили морскому чудовищу — отец сказал, что так угодно богам, а спорить с богами у него никогда не хватало смелости. Потом чудовище убили, и меня, конечно же, отдали в награду его убийце — Персею, если тебе знакомо это имя, — она произнесла его с явным напряжением. — Оказалось, у героев скверный характер, стоит кому-то обзавестись собственным мнением.

Все это я и так знал. Знал дворец, знал, как пахло на пиру, помнил, как звучал ее смех после того, как в нем поселилась горечь. Но то, с какой легкостью она бросила его чужаку — без утайки и опаски, — искренне изумило меня. Она не привыкла или еще не научилась беречь то, что говорит.

— Ты знаешь, что Медуза все еще жива?

Она замерла с недоеденным фруктом в руке.

— Как такое возможно?

— Пока ты спала, я осмотрел голову. Прошло уже много дней, но плоть ее не разлагается — змеи на голове реагируют на прикосновение. Проклятие держит ее — не дает умереть.

Она медленно опустила инжир на стол.

— Это бы объясняло, почему даже отрубленная голова все еще способна обращать в камень, — проговорила она, и я мысленно отметил, что она сообразила это быстрее, чем я сам. — Значит, ее сознание…

— Полагаю, заперто где-то внутри. И, думаю, она мучается.

Андромеда задумчиво отряхнула пальцы, тщательнее, чем это требовалось.

— Столько времени она была рядом со мной, — сказала она наконец. — Я спала рядом с ней. Грозилась ею, как… — она не договорила и, помолчав, спросила совсем другим тоном: — Интересно, кем она была?

— Жрицей Афины.

Она подняла на меня взгляд.

— Слишком красивой для собственного спокойствия — так, по крайней мере, говорят. Однажды ее заметил Посейдон и взял силой прямо у алтаря, которому она служила. Афина не смогла — или не захотела — покарать родного дядю. И направила свою ярость на девушку.

Я говорил ровно, ведь давно знал эту историю и ничего меня в ней не удивляло.

— Сделала жрицу чудовищем и отправила туда, где, по мнению богини, ей было самое место — на остров, к таким же тварям. Только те родились чудовищами, а она стала им за одну ночь чужой вины.

— Откуда ты все это знаешь? — спросила она вдруг, склонив голову набок. — Я слышала эту историю пару раз, и там всегда было одно и то же: жила женщина, стала чудовищем, проклинает мореплавателей, которым не посчастливилось забрести в их края. А ты рассказываешь все так, будто видел все своими глазами.

Я пожал плечами.

— Ко мне заходят путники со всей Эллады. Кто-то платит за настойку монетой, кто-то историей. И если слушать достаточно долго и внимательно, то из обрывков можно собрать что-то похожее на правду.

— Значит вот чем ты занимаешься — собираешь истории?

— Я собираю травы. Истории собираются сами.

Она смотрела на меня долгим взглядом — и, кажется, осталась довольна ответом. Повезло, что ей хватило и такого ответа. Мне не хотелось рассказывать ей о том, что все мои познания о богах и их злоключениях — от Гермеса. Мало того, что это может вызвать в ней недоверие, так еще и повлечет ненужные расспросы от и без того въедливой девушки.

— Наказали не того, — произнесла она наконец, глядя мимо меня. — Как удобно. Всегда ведь находится кто-то, кто может расплатиться вместо них.

Кажется, она говорила вовсе не о Медузе.

— Ее можно вернуть, — сказал я. — Если найти тело — или то, что от него осталось, — оно срастется.

— Тело на острове Горгон. Персей хвастался этим на пиру, во всех подробностях, — она поморщилась. — Вот только он не говорил, где этот остров. Зато сказал, что путь к нему знают Грайи. К ним он и ходил сначала.

— Слышал что-то такое от путников, — соврал я.

— Вообще я планировала добраться до Афин, хотела встретиться со своим братом, — она вдруг усмехнулась, будто вспомнила что-то. — Кассиан учится там… — резко осеклась, махнула рукой. — И что дальше? Что я ему скажу? Как я объясню ему то, что натворила? — она встала и начала ходить по комнате, выдавая свою нервозность резкими разворотами. — Я ушла от Персея не для того, чтобы найти себе нового опекуна.

Андромеда замолчала, и на мгновение мне показалось, что дело тут не только в гордости.

— К тому же за мной наверняка отправили погоню — у Персея осталась целая свита героев, которым не терпится выслужиться. А я приведу их прямо к его порогу — хорош подарок.

— Значит, подвергать опасности мой дом ты не против? — усмехнулся я.

— Откуда же им знать, что я здесь? — резко развернулась ко мне она, не сразу поняв мою иронию. Затем улыбнулась с хитрым прищуром и продолжила: — К тому же они точно не догадаются, что я отправляюсь к Грайам. Потому можешь не беспокоиться о своей хижинке, милый травник.

Она была настроена решительно. На редкость решительно для той, кто до сегодняшнего дня считала, что носит в мешке мертвую голову.

— Если ты отправляешься туда, то я пойду с тобой.

Я не хотел терять ее из виду — или чтобы она потерялась где-то, забрав с собой дары. Она скептично взглянула на меня, не понимая, зачем мне это.

— Спасибо тебе за ночлег и заботу, но дальше я справлюсь сама.

Поспешно встала из-за стола, начала собирать вещи. Я молча наблюдал, лихорадочно подбирая довод. Затем она вытащила из своего мешка ожерелье и положила его передо мной:

— Продай его и будешь жить в достатке, — она весело улыбнулась. — Ты очень добр, Эреб. Спасибо тебе за все. Но мне пора.

Я быстро взглянул на ее подарок и поднялся следом.

— Ты ведь понимаешь, что путь этот опасен? Отчего не желаешь моей компании? Я умею обращаться с травами, мог бы проследить как будет восстанавливаться Медуза — вряд ли ты сама что-то смыслишь в этом.

Она остановилась у порога, с мгновение не двигаясь, затем развернулась на пятках и посмотрела прямо на меня.

— Ты прав, Эреб. Мне и правда может понадобиться помощь. Но зачем это тебе? Зачем рисковать ради нас?

— Во-первых, мне действительно очень интересно будет поговорить с той, что существует уже столько веков и видела мир другим, — хмыкнул я. — Такого знания не купишь ни у одного странствующего мудреца.

Она склонила голову, обдумывая — этого, кажется, было бы достаточно, возразить ей было бы нечем. Но я продолжил прежде чем успел себя остановить:

— А во-вторых…

Не договорил. Не нашел слов, которые не прозвучали бы либо слишком честно, либо слишком похоже на ложь.

Она подождала мгновение — и, не дождавшись, просто кивнула, решив, что для нее вопрос уже был закрыт. Наверно не в ее привычках было выпытывать то, что человек сам не спешил договорить.

— Забери это, госпожа, — протянул я ей ожерелье и, прежде чем она начала отказываться, продолжил: — Каждый путник найдет в нашей деревне еду и кров. Я ценю твою благодарность, — мой взгляд на мгновение задержался на ее сумке. — Но мне будет достаточно твоей признательности.

Глава 4. Путь

Эреб.

Я собирал травы. Это было первое, что я сделал после того, как мы решили отправиться в путь, — вышел из хижины, оставив ее одну, и направился к краю леса, где росло все нужное. Дорога предстояла долгая, а с чем нам предстоит столкнуться, я не знал. Лучше быть готовым.

Но травы были не единственной причиной. Мне необходимо было подумать.

Солнце уже цеплялось за верхушки сосен, и тени вытянулись через всю опушку. Я опустился на корточки у старого дуба — здесь, в сырой тени, рос волчий корень. Пальцы привычно нашли стебель, но я не спешил срывать его. Смотрел на растение и не видел его. Перед глазами, непрошеными воспоминаниями, возникала она — Андромеда, спящая на моей кровати, разметав волосы по подушке. Как она улыбнулась мне за мгновение до того, как уснуть — устало и доверчиво. Эта улыбка слишком часто возникала в моей голове, вытесняя мысли, которые я взращивал долгие годы.

Стебель хрустнул у меня в кулаке.

— Дурак, — прошипел я вслух.

Выпрямился, вытер ладонь о хитон и заставил себя думать о деле.

Мы доберемся до Грай, они укажут путь. Найдем тело горгоны, я сделаю все, что смогу, для Андромеды — и вот тогда уже заберу у нее то, за чем шел. Ей эти дары не нужны. Более того — они ее погубят. Слухи расходятся быстро, и рано или поздно кто-нибудь на Олимпе задумается, где сейчас находится то, что было вручено сыну Зевса. И тогда за ними придут. А если у девушки не будет даров — она станет неинтересна, и это будет лучшее, что с ней может случиться.

Я обкатывал эту мысль всю дорогу до опушки, и она держалась.

Не вязалось пока только одно: я не мог объяснить, почему не сделаю это все прямо сейчас, а иду помогать ей с горгоной. Ведь мне не нужны ни Грайи, ни остров, ни даже ее согласие. Но я нашел объяснение и этому — Горгона может знать что-то о богах больше, чем все ныне живущие смертные вместе взятые, и глупо упускать такой источник.

Объяснение легло на язык, как порченое вино.

Я срезал волчий корень. Потом срезал еще. Больше, чем нужно человеку, который собирается лечить, — я собрал столько на случай, если окажется, что Медуза уже потеряла все человеческое. Завернул в тряпицу, отдельно от остального.

К деревне я вернулся уже в закатном свете. И то, что я увидел, выбило у меня из головы все мысли, что были до сего момента.

Она стояла на коленях перед статуей Гермеса.

Я замер у края площади. Низкое солнце падало ей на плечи, на темные, волнистые волосы, на сложенные ладони. Губы шевелились беззвучно, а лицо было спокойным и сосредоточенным — не похоже было, что она что-то просила, скорее разговаривала. И говорила так, будто уверена в том, что ее слышат.

Внутри меня что-то сжалось.

Я знал эту статую настолько хорошо, что помнил каждую трещинку на известняковом лице, каждый край, обтертый чужими пальцами. Не счесть, сколько раз я видел, как местные оставляют ему дары, а путники просили удачи. И он отзывался — в отличии от прочих. Я знал это лучше всех живущих. Знал его голос и походку, знал манеру подбрасывать камешки в ладони, когда он о чем-то думал, и его смех — короткий, с прищуром, по которому никогда не понять, о чем он думает на самом деле.

А она не знала ничего из этого. Но все же обращалась к нему так, как я никогда не слышал, чтобы обращались к богам, — тихо, коротко, почти по-домашнему.

Мне это не понравилось. Но не потому, что почувствовал странный укол ревности, на который я не имел никаких прав и не собирался иметь. Просто она стояла на коленях перед частью того порядка, который стер мою деревню с лица земли, и была благодарна.

Андромеда поднялась, отряхнула подол и наконец заметила меня.

— Ты долго. Я уж подумала, ты решил остаться.

— Не хотел мешать. — Я кивнул на статую.

— Правильно сделал. — она улыбнулась, и улыбка эта была живее всех, чем я видел на ее лице прежде. — Просила благословения у покровителя путников. Тебе бы тоже стоило.

— После всего, что с тобой произошло, ты все еще уповаешь на них?

— Не все боги жестоки, — она пожала плечами. — И ты, кажется, знаешь это лучше меня. Иначе откуда у тебя амулет? Только не говори, что нашел его в лесу под кустом, когда собирал свои травки.

— А если украл?

— Воруешь у тех, кого презираешь? Не поверю, если скажешь, что украл его у простого плотника. — Она склонила голову набок, и в ее голосе появилось что-то опасно веселое. — Тогда тем более странно. Человек с такими принципами должен был полагаться на свои силы.

— Я и полагаюсь.

— Ты живешь в деревне, где стоит его статуя, ешь хлеб соседки, носишь на шее божественную вещь — и полагаешься на себя? — Она медленно обошла меня по кругу, разглядывая, точно лошадь на торгу. — Зачем так усложнять? Если боги есть и у них можно просить — почему бы не быть благодарным и не сделать этого?

Она снова прощупывала меня. Не грубо, скорее из любопытства — подобно ребенку, что трогает палкой незнакомого зверя, проверяя, в какой момент этот зверь начнет кусаться.

— Потому что просить — значит отдавать свою судьбу в чужие руки, — ответил я. — А я уже отдавал, и мне не понравилось.

Она остановилась. Я ждал, что она вцепится в мои последние слова, и приготовил ответ, ровный и пустой.

Но она только посмотрела на меня чуть дольше обычного и не спросила ничего.

Я не знал, что мне досталось в этот раз — милосердие или удача. Либо она берегла вопрос для другого случая.

— Что в тряпице? — Она кивнула на мою руку.

— Волчий корень.

— Для лечебной настойки?

— Смотря сколько использовать.

Она рассмеялась так, будто я пошутил, и я не стал ее поправлять.

— Тогда идем, — она подхватила свою сумку. — До темноты успеем выйти.

— Не выйдем.

Она обернулась, и я увидел, как у нее дернулся подбородок — вверх. Этот жест я уже успел запомнить.

— Солнце сядет раньше, чем мы дойдем до края леса, — заговорил я прежде, чем она успела возразить. — Дальше начинается открытая земля. Ночью там нет ни укрытий, ни воды, ни дороги, а нестись в темноте на полной скорости — верный способ разбиться о первое же дерево. — Я помолчал. — И ты сама все еще едва стоишь. Не спорь, я видел, как ты растираешь лодыжки.

— Уже не растираю.

— Растираешь.

Она открыла рот, закрыла и посмотрела на статую — не то за поддержкой, не то от досады.

— Каждый час, что мы стоим здесь, она мучается. — Андромеда качнула сумкой — не в упрек, а скорее сказала то, что не давало ей покоя.

С этим я поспорить не мог.

— Одна ночь ничего не изменит, — сказал я, сам не до конца веря в то, что говорю.

***

В хижине я разжег очаг и разложил на столе то, что собрал — не то чтобы мне нужно было это делать, просто я хотел занять руки чем-нибудь.

Андромеда вынула голову несчастной из сумки и осторожно поставила на скамью, придерживая ладонью снизу, как ставят чашу, полную до краев. Повязка на глазах горгоны потемнела от сырости. Я размотал ее и намотал свежую, стараясь не касаться змей. Одна все же шевельнулась под пальцами — вяло, будто спросонья.

— Реже, чем вчера, — тихо отметил я.

— Ты что-то сказал?

— Говорю, змеи стали менее подвижны, — не отвлекаясь, сказал я чуть громче. — Не могу предположить, что это значит. Может, она устала, может, гаснет.

Андромеда села на пол рядом со скамьей, подтянув колени, и оказалось с горгоной вровень.

— Мы узнаем дорогу, — обратилась она к ней, будто старалась утешить. — Эреб говорит, что дорога займет три дня, но, мне кажется, он любит преувеличивать.

Я застыл с мокрой тряпкой в руках и не мог отвести взгляд. За всю мою жизнь я не видел, чтобы кто-то так разговаривал с чудовищем. Я видел, как люди разговаривают с богами — снизу вверх, с оглядкой. Видел, как боги говорят с людьми — хотя это сложно назвать разговором, скорее оглашением своей воли. А она сидела на утоптанном земляном полу моей хижины и пересказывала отрубленной голове наш маршрут. Видимо, по ее мнению, голова имела право знать то, что мы собираемся с ней делать.

Со стороны могло показаться, что она попросту не отдает себе отчета в том, что делает. Но нет: она понимала лучше многих.

— Ложись, — сказал я вслух, обрывая молчание. — Располагайся на кровати.

— А как же ты?

— Сомневаюсь, что сумею уснуть.

Возражать она не стала. Легла, завернувшись в хлену, и уснула так же быстро, как в прошлый раз, — за один вдох, целиком и безоглядно. Похоже, все случившееся с ней так и не научило ее тому, что человек во сне беззащитен.

Огонь в очаге осел до углей.

Я сидел на скамье у стены. Неотрывно смотрел на лежащие у изголовья сандалии и только на них. Не позволял себе перевести взгляд ни на палец в сторону — испытывал себя, как испытывают новое лекарство: малыми долями, считая удары сердца.

Множество раз я перебирал причины, по которым это следовало сделать именно сейчас, и все они были хороши. Множество раз я перебирал причины, по которым следовало подождать, и эти были не хуже. Мне пришло в голову, что человек, у которого на все есть по два одинаково убедительных довода, на самом деле не имеет ни одного.

Я встал. Четыре шага — ни единого шума. Опустился на колено у изголовья. Сандалии лежали ровно, крыло к крылу, как их складывает птица, а рядом валялась сумка, ремень которой был дважды обмотан вокруг ее запястья. Едва ли от недоверия ко мне: так скорее носят вещь, которую боятся потерять, и продолжают носить во сне, потому что руки помнят дольше головы. И чтобы снять ремень, нужно было коснуться девушки.

Протянул руку — и остановился в ладони от ее пальцев. Так близко, что чувствовал ее дыхание на тыльной стороне запястья: ровное, спокойное, ни разу не сбившееся. Она ничего не подозревала, и от этого у меня свело плечи.

Я не взял ни ремня, ни сандалий. Лишь поправил сползшую с ее плеч хлену, прежде чем успел подумать, следует ли мне это делать.

Затем вышел из хижины в холодную тихую ночь. Дошел до края площади, сам не заметив, как оказался перед статуей. Молиться я не собирался. Вообще не понял, почему стою здесь. Я просто ждал — как ждал в детстве, когда наставник появлялся ровно в ту минуту, когда я делал что-то, чего делать не следовало. Но я так и остался смотреть на пустое известняковое лицо, не дождавшись ответа.

Я разбудил ее, когда небо над платаном стало цвета золы.

***

Мы решили, что будем двигаться по земле, пока это возможно: амулет не отнимал у меня много сил, а вот сандалии вытягивали из нее все до дна. И хоть она не хотела в том признаваться, но я видел, с какой неохотой она к ним тянется. Потому и уговорились: сандалии — только там, где иначе никак.

— Дай знать, если нужно будет отдохнуть, — бросил я, активируя амулет.

— Снова понесешь меня на руках? — Она вскинула бровь.

— Понесу, куда деваться.

Она рассмеялась — коротко и удивленно, будто ожидала другого ответа, а какого именно, я не понял и решил не выяснять.

Я подхватил ее, крепче прижал к себе и побежал.

Лес слился в зеленую полосу, а ветер засвистел в ушах. Она держалась за мою шею, и пальцы ее сжимались всякий раз, когда мы перемахивали через коряги и овраги. Я чувствовал тепло ее рук даже через ткань, чувствовал, как она прижимается ближе на крутых поворотах, и уже почти не злился на себя за то, что закладывал эти повороты нарочно. Мы неслись сквозь лес подобно стреле, пущенной из лука. Я и прежде любил это чувство, а сегодня оно отчего-то было острее обычного.

Мы мчались до тех пор, пока лес не начал редеть, а впереди не открылась каменистая равнина — рыжая, выжженная, без единого укрытия до самого горизонта.

— Передохнем, — сказал я, опуская ее на землю. — Лучше перебраться по воздуху: и быстрее и меньше вероятности наткнуться на кого-нибудь.

— И теперь мне следует нести тебя на руках?

— Уверен, ты справишься. — Я усмехнулся. — Но если тебе понравилось в моих объятиях, могу и дальше нести сам.

И снова эта ее улыбка, этот взгляд, манящий и утягивающий в омут, из которого едва ли можно выбраться.

Девушка села на камень, развязала ремешки и протянула мне сандалии. Я взял их обеими руками, и на мгновение мне показалось, что пальцы дрогнули. Всего три декады назад до нашей глуши дошли слухи: Полидект отправил сына Зевса за головой горгоны, и Олимп снарядил героя так, как не снаряжали никого прежде.

Я помню, что испытал тогда — не зависть, а облегчение. До того дня у меня была цель, но не было к ней ни одной дороги: всякий, кто пробовал пойти против богов, терпел крах. Но и я понимал, что божественное можно взять в руки, что оно отделимо от своих хозяев.

И вот теперь то, ради чего я шел, лежало у меня в ладонях, а кожа ремешков была еще теплой от ее щиколоток. Крылья шевельнулись и притихли, как затихает птица, которую взяли в ладони. Я надел их, и амулет на моей груди уступил чему-то более мощному.

— Левый перекрутил, — отвлекла меня от мыслей Андромеда, не поднимая головы.

Я не сразу понял, о чем речь, но, глянув на свои ступни, перевязал ремешок.

Мы поднялись. Земля отвалилась вниз буднично, а воздух здесь, наверху, оказался плотным, как вода. И первое, что я понял: я не узнаю здесь ничего. Да, я знал эту землю, ведь исходил ее вдоль и поперек. Наставник мне дал амулет не для геройств, а для трав: горная арника цветет четыре дня в году, и пешком к ней не поспеть. За эти годы я выучил каждый брод, каждую тропу, каждый овраг, который заливает после дождей. Но все это я знал снизу.

Сверху земля казалась чужой. Расколотая сосна на гребне, по которой я всегда сворачивал к восточным склонам, сделалась пятном среди других пятен. Река, вдоль которой я ходил третий год, отсюда текла не туда, куда следовало. Я взял к холму, приняв его за нужный, и только через некоторое мгновение сообразил, что ошибся, а нужный давно остался позади.

— Ты, кажется, заблудился, — сказала она мне в ухо, и в голосе ее было куда больше веселья, чем сочувствия.

Пришлось спускаться ниже, пока земля не стала похожа на себя. Дальше я летел подобно слепому, что ходит вдоль стены, и постепенно приноровился: если не смотреть прямо вниз, а цепляться взглядом за русло, гребень или дорогу, все складывалось.

Я всю жизнь ходил по земле и всю жизнь не любил небо за то, что оно недосягаемо. Но теперь я не ощущал этого, будто неба и не было вовсе — только очень большой свет.

Я услышал собственный смех прежде, чем сумел его сдержать.

— Забавно видеть тебя таким, — протянула она с интересом.

— И что забавного?

— Ты всегда держишься так серьезно, будто прожил вдвое больше моего. — Она разглядывала меня так внимательно и так близко, что я пожалел, о невозможности отвернуться. — А сейчас на тебя посмотреть — мальчишка мальчишкой.

— Мне двадцать, — сказал я и тут же мысленно себя отругал, ведь никто не тянул меня за язык. Оправдываюсь, подобно смущенному юнцу.

— Двадцать, — повторила она с явным удовольствием. — Младше меня.

И сказано это было так, будто она только что выиграла в игру, о которой мы даже не подозревали.

В полете я показывал ей то, что мог, — вернее, то, что сумел опознать сверху: вон там, за холмом, живут люди под покровительством Ареса, недружелюбные, лучше обойти стороной; вон там старая дорога, по ней срезают полдня пути; а вон в той ложбине я четыре года подряд собирал арнику и однажды просидел там всю ночь, потому что вода поднялась и обратной тропы не стало. Она слушала жадно, переспрашивала, и я даже старался говорить больше, потому что, признаться, нравилось, как она слушает.

Иногда мы спускались размяться или шли пешком там, где это было возможно. Иногда я нарочно вел над водопадами, которые прежде видел только снизу, и над огромными статуями богов, поставленными у дорог, и всякий раз, как ее глаза округлялись от изумления, я смотрел не на воду и не на мрамор, а на нее.

А потом она разжала руки.

Эта взбалмошная девица просто разжала их и раскинула в стороны, запрокинув лицо к солнцу, — на высоте, с которой страшно даже глянуть вниз, — и держалась одними коленями, не прекращая смеяться.

Я перехватил ее так резко, что она вскрикнула.

— Ты что делаешь?

— Так ты же держишь, — озвучила она очевидное.

Вот тогда-то я и понял наконец, что в ней сводит меня с ума, и это была не улыбка.

Она отдавала свою судьбу в чужие руки так же легко, как и забирала ее в свои, и я никак не мог уложить в голове, как это уживается в одном человеке. Женщина, которая плюнула в лицо сыну Зевса и всему Олимпу, через два дня без единого вопроса легла спать в доме незнакомца, потому что он был к ней добр.

К вечеру мы были уже далеко от мест, где селятся люди, и ночевать пришлось под открытым небом. Мы устроились в укрытии между скал, развели костер, и я думал, что царская дочь будет ворчать или хотя бы морщиться, но она собирала хворост так резво, будто занималась этим всю жизнь, и только один раз спросила, зачем нужно укладывать камни кольцом.

Не забыла вынуть и голову Медузы. Поставила ее на плоский камень — даже ближе к огню, чем расположилась она сама.

— Мерзнешь, наверное, — обратилась она к ней. — Надеюсь, тепло тебе не вредит.

Змеи лежали тяжело, подобно мокрым веревкам. Одна из них коротко дернулась. Сил у нее оставалось все меньше.

— Похоже она нас слышит, — сказала Андромеда.

Я мог бы поспорить. Мог бы объяснить, что раненые в горячке тоже поворачивают голову на голос и даже отвечают, а очнувшись, не помнят ни слова, потому что там, где они в это время находятся, нет ни имен, ни лиц, а только боль, которая занимает собой все. Даже если в этой голове и осталось сознание, то оно сейчас захлебывается, а не слушает.

— Да, наверняка слышит, — ответил я.

Она кивнула и деловито придвинула камень еще ближе к теплу. Особой жалости к Медузе я в ней не замечал. Она везла ее через половину Эллады не оттого, что не могла иначе, а оттого, что решила: Персей отнял у этой женщины голову, а значит, она эту голову вернет. Но не ради самой горгоны… по большей части. Я подумал об этом без всякого осуждения. Пожалуй, даже с одобрением.

Мы поужинали тем, что взяли из деревни. Молчание между нами не было неловким, скорее задумчивым, и я уже успел решить, что этот вечер обойдется без откровенных разговоров.

— Соседка твоя, Феано. Та, что печет хлеб. Милая женщина… и очень разговорчивая.

— Знаю.

— Мы разговорились, пока ты собирал травы, и она много чего мне рассказала. — Андромеда взяла ветку и переворошила угли. — Например, кто тебя вырастил.

Вот оно, значит.

Я мог бы разыграть удивление. Мог бы спросить, о чем это она. Но она сидела напротив и смотрела в упор, и я понял, что она везла это с самого прошлого вечера и достала только теперь, когда мы за сотню стадиев от всего на свете и мне просто некуда деться.

И только теперь до меня дошло, зачем она вчера выпытывала, откуда у меня амулет, и посмеивалась над каждым моим ответом. Она уже все знала и смотрела, как я выкручиваюсь, и ей было весело. А я, полагавший, будто вижу ее насквозь, ничего не заметил.

Все-таки она была не так проста, как хотела казаться.

— И что же еще она сказала?

— Что тебя в деревню еще мальчиком принес Гермес. И что он приходит к тебе до сих пор. — Она помолчала. — Хотя я и без нее догадывалась, что ты не обычный травник. Ведь у обычных травников не бывает амулетов скорости. Мне просто хотелось посмотреть на твою реакцию, начнешь врать или нет, если я спрошу напрямую.

— Ты выдала мне свой хитроумный план прежде, чем я успел на него попасться, — рассмеялся я.

— На самом деле в этом мне достаточно моей интуиции, — улыбнулась она, ничуть не смутившись.

— И что бы ты сделала, заметив во мне что-то не то?

— Ушла бы прежде, чем ты проснулся, — она сказала это ровно, пытаясь быть убедительной. Хотя в этом я и не сомневался.

— А ты, оказывается, умеешь ждать. Вчера у статуи ты меня уже проверяла. — Я снял котелок с огня. — Не рассказал сразу лишь потому, что все случившееся с тобой, было связано с богами. И я решил, что на один день с тебя хватит божественных имен под моей крышей.

Это была правда, хоть и не вся до последнего слова. Ложью было лишь то, чего я не сказал следом, но утаить не значит солгать.

На это она уперлась локтями в колени и, уткнувшись подбородком в сцепленные ладони, спокойно сказала:

— Я доверяю тебе, потому что доверяю Гермесу. Я ведь молюсь ему с детства — ему одному, а прочим богам по праздникам, как и все. И когда я сбежала неизвестно куда, а меня спас ты, Эреб, — его воспитанник — я поняла, что все это не просто так. Наверняка он сам направил тебя ко мне, в благословение за все годы, что я молилась ему.

Я смотрел на нее сквозь огонь и не находил, что ответить.

Она только что собственными руками выстроила мне оправдание, о котором я ее не просил, крепче любого, какое я сумел бы выдумать сам. И была этим совершенно счастлива.

— Не все боги жестоки, — добавила она, будто продолжая давешний спор у статуи. — Гермес сжалился над тобой, когда ты был ребенком. Ты сам себе живое тому доказательство.

— Ты очень наивна, если полагаешь, что им есть до нас дело… — Усмешка вышла злее, чем я рассчитывал. — Слышать-то они слышат, но им нет никакого дела до нашего благополучия. А молитвы наши нужны, чтобы кормиться с них, и чем больше нас стоит на коленях, тем они…

Я оборвал себя. Сказал слишком много и осознал это слишком поздно. Обычно я хорошо владел собой. Но рядом с ней все, что я выстраивал годами, сносит одним неосторожным словом.

— Мне тяжело в это поверить, — сказала она после недолгой паузы. — Их ведь много. Что же, все до единого одинаковы? Есть жестокие, вроде Посейдона, тут и спорить нечего. Но у нас нянька рассказывала про Деметру — как та бродила по земле в поисках дочери, и ее приютила Метанира, царица Элевсина. И богиня в благодарность нянчила ее младенца и научила людей выращивать хлеб. И мы с тобой этот хлеб едим до сих пор.

— Ты рассуждаешь так, потому что никогда не имела с ними дела.

Я понял, что задел ее, за мгновение до того, как она подняла на меня глаза.

— Меня приковали к скале на съедение чудовищу, хотя я не была ни в чем повинна. Вот тогда я и убедилась, что справедливости от них не дождешься.

Она с едва сдерживаемой злостью стала отламывать кусочки коры и бросать в огонь по одному. Видно было, как тяжело ей мысленно возвращаться в те события, но она упрямо шла в эту боль дальше.

— Мать тогда сказала, что я должна гордиться, что умереть за царство — честь. А отец вел себя как трус! Даже не попытался найти способ избавить меня от участи смертницы! Меня так поразила их хладнокровность… — лицо ее исказилось болью от воспоминаний, вставших перед немигающим взглядом. — Стражники схватили меня, волоком потащили из покоев… Я молила отца и мать, молила придумать хоть что-то, не хотела умирать. По крайней мере я не хотела умирать за то, что моя мать однажды сказала, будто мы с ней красивее нереид. Одна фраза, брошенная на пиру между вторым и третьим кубком. — Она прищурилась, глядя на меня. — И боги рассудили, что за нее должна умереть я. Потому что мать царству была нужна, а я, как выяснилось, нет.

Я слушал, не перебивая. Скалы я не видел — добрался до ее царства, когда уже все кончилось, к самой свадьбе. Я знал эту историю с той стороны, с которой ее видели гости на пиру. Но слушать все это из ее уст было совсем другим делом, ведь то уже был не рассказ — она делилась своим негодованием от несправедливости богов.

— И вот когда я уже потеряла всякую надежду, когда готова была отправиться в царство Аида, появился Персей. Нет, я конечно же ему благодарна за то, что так смело спас меня, но знаешь, что он сказал, когда впервые меня увидел? Ничего. Он просто приценился и сказал моему отцу, что спасет царство от чудовища, если я буду ему наградой. Отцу не оставалось ничего, кроме как согласиться.

Она говорила дальше — о том, как пыталась смириться и не смогла, как смотрела на гостей на пиру и чувствовала себя проданной всеми, как напилась, чтобы не чувствовать вовсе. Кажется, она впервые сумела выговорится, и я не смел ее прерывать.

Замолчав, она посидела так какое-то время и, видимо, желая сменить тему, внезапно задала вопрос:

— А как так произошло, что ты остался сиротой?

— Мою деревню уничтожили. Всю, со всеми жителями, — ответил я ровным голосом.

Она подняла на меня глаза — впервые за долгое время вынырнув из своих мыслей. Я приготовился встретить ту самую жалость, которую видел на чужих лицах всю жизнь и которую ненавидел больше всего на свете. Но она лишь чуть сузила глаза и спросила:

— Как это случилось?

— Разное рассказывают. Будто боги на кого-то разгневались, а за что — выбирай любую причину. — Я смотрел в огонь, и воспоминания вспыхивали в пламени так ярко, что я почти не моргал. — Говорят, наши срубили священную рощу. Говорят, не заплатили храму в двух днях пути. Говорят, кому-то на Олимпе слишком приглянулась одна из наших женщин. Я слышал с десяток объяснений, и все до единого оправдывали богов. Но я думаю, богам нужна не причина, а повод, чтобы сделать подобное.

— Сколько тебе было?

— Четыре. Может, пять. — Я пожал плечами. — Помню тот день до последней детали, а вот сколько мне было…

— Всю деревню уничтожили, а мальчишку не тронули, — сказала она медленно, будто пробуя эту мысль на вкус.

— Говорят, повезло. Гермес тогда заметил меня и спас.

— Мне на скале тоже говорили, что повезло. Персей ведь успел. — Она посмотрела на меня поверх костра.

Я не нашел, что на это сказать, и продолжил:

— Когда все кончилось, в деревне не осталось живых, кроме меня. Гермес нашел меня и вырастил. Привил любовь к знаниям и травам, научил всему, что я умею, дал то, что доступно не каждому смертному. Он всегда был рядом.

— Почему «был»?

— Последние года три он приходит реже, — ответил я, и произносить это вслух оказалось больнее, чем думать. — Не то чтобы он забыл. Иногда является дважды за декаду, а иногда не вижу его так долго, что начинаю забывать, как звучит его голос. У вестника богов немало обязанностей, а я давно не ребенок, и, должно быть, сироты интересны до тех пор, пока они малы. Когда он все же приходит, то рассказывает мне обо всем, что творится в мире.

Некоторое время она молчала, глядя на меня поверх огня, и молчание это мне не нравилось.

— Ты зол на него, — выдала она наконец, и этим сбила меня с толку.

— И с чего же ты это взяла?

— Ты сейчас говорил о нем, а лицо у тебя было такое, как будто ты жуешь что-то горькое и не хочешь показывать это. — Она чуть наклонила голову набок. — Обидел он тебя чем-то?

Ее проницательность раздражала меня ровно настолько, насколько она была права.

— Он не сделал мне ничего дурного, если ты об этом. Ни разу за всю жизнь. — Я говорил медленно, подбирая слова. — И я не зол на него, Андромеда. Я ему не доверяю, как не доверяю никому из них.

— Тому, кто тебя вырастил?

— Тому, кто меня вырастил, — подтвердил я, позволив себе легкую усмешку. — А знаешь, откуда мне вообще известно, каковы боги? От него самого. Он приходил, садился у очага, и я, мальчишка, слушал его россказни: кто кого проучил, кто кому не простил обиды, кто за что стер с земли город, а кого превратил в дерево, чтобы не мешался под ногами. Рассказывал весело, как рассказывают забавные случаи, встреченные по дороге, — для него они такими и были.

Она не перебивала.

— И ни разу за все эти годы ему не было дела до того, что мальчик, у которого сожгли всю деревню, слушает такие истории иначе. Он не жесток, в том-то и дело. Он лучший из них, я и правда так думаю. Просто вся наша жизнь для них — одно мгновение. Они презирают нас беззлобно, так же беззлобно ты не замечаешь муравьев под ногами. Ты ведь не злишься на муравья — просто идешь, куда шла.

— Но все же это так прекрасно, что у тебя есть бог, который тебя любит, — улыбнулась она. — Ты ведь можешь попросить его о чем угодно. Ты можешь даже возвыситься среди людей, не быть муравьем.

— Я не хочу ничего просить.

— Отчего же?

— Оттого, что надежда на богов расслабляет. — Я подбросил в огонь ветку и смотрел, как она горит. — Стоит один раз попросить и получить — и ты уже не идешь своей дорогой, а стоишь и ждешь. А ждать — значит отдать свою судьбу в чужие руки и смириться с этим.

— Еще бы, — усмехнулась она, сощурив глаза, но в голосе ее было куда больше уважения, чем насмешки. Она подтянула колени к груди, и ткань хитона поползла вверх, открыв бедро до самого изгиба. Отсвет костра лег на ее кожу — теплый, скользящий, — и я поймал себя на том, что слежу, куда он двинется дальше.

Я отвел глаза — не сразу и с трудом, что было хуже всего. Мальчишка… Столько лет я выжигал в себе все это, и был уверен, что выжег. Нескольких дней хватило, чтобы выяснить, чего стоит моя выдержка.

— Я понимаю тебя лучше, чем ты можешь себе представить, — продолжила она, не заметив ничего. — Мне ведь тоже все дали. Имя дали, покои, воспитание, жениха. И смерть дали — ее тоже выбрали за меня, даже спрашивать не стали.

Сказав это, она потянулась за водой, будто речь шла о пустяке.

— Я все думала, — сказала она погодя, — что мне не повезло с семьей. А ты ведь даже не знаешь, что это такое.

— Думаю, в какой-то мере я знаю. — Я поднял глаза. — Есть те, кто сумел ненадолго заменить мне ее.

Она выдержала мой взгляд и не отвела его. А потом протянула руку над самым огнем, не боясь ни искр, ни пламени, — и коснулась моей ладони. Прикосновение вышло легким и совсем недолгим, но я запомнил его, ведь оно обожгло сильнее всего, что я знал прежде.

Только тогда я заметил, что воздух вокруг переменился. Он сделался влажным и плотным, отчего холод пробирал сильнее, чем должен был. Небо затянуло серой пеленой без единой звезды, а птицы исчезли, будто их здесь никогда и не водилось. Амулет на моей груди нагрелся сильнее обычного. Я не знал, что это значит, и мне это не нравилось.

— Давай спать, — сказал я, поднимаясь. — Похоже, завтра мы будем на месте.

Она кивнула и легла у костра, завернувшись в хлену, и вскоре задышала ровно. Сам я тоже не стал задерживаться, хоть и уснул не сразу. Не знал, как поведут себя Грайи при виде нас, и думал о том, что если придется выпытывать у них дорогу, — сделаю это. Ради нее.

Мысль вышла складная. Я повертел ее в голове так и эдак, не нашел в ней ни одной щели и остался доволен.

Глава 5. Один глаз на троих

Андромеда

Земля под нами изменилась не сразу.

Сначала я решила, что виновато солнце — что это оно выжгло траву, как выжигает её у нас к исходу лета, когда пастухи гонят стада ближе к морю и вся южная сторона холмов делается цвета старой соломы. Но потом я разглядела деревья. Они стояли бурые, а листья на них держались, не облетая, и это было так странно, что я потянула Эреба за плечо и попросила спуститься ниже. Он не спорил, потому как и сам заметил что-то неладное в этом месте. Мы летели теперь над самой землёй, так низко, что я могла бы дотянуться до верхушек, и я видела, что трава сожжена не сверху, а изнутри — стебли ломались сами, без ветра.

То, что это была деревня, мы заметили позже. Пять или шесть домов, сложенных из плоского камня, и загон с провалившейся изгородью. Дым не шёл, и это меня не удивило, но не было и следов пожара, не было раскиданных вещей, не было ничего, что говорило бы о набеге. Люди просто ушли, и по тому, как аккуратно была заложена дверь камнями в крайнем доме, было видно, что они ушли не более нескольких дней назад и, похоже, собирались вернуться. Мне стало совсем не по себе: дома оставляют так, когда уходят ненадолго — переждать разлив или мор. А значит, эти люди до сих пор сидят где-то и ждут, когда можно будет вернуться. У нас в царстве за такое отвечал бы отец, а здесь отвечать некому.

Змеи. Их было так много, что я бы не сумела их сосчитать, даже если бы хотела. Они лежали в тени, свисали с изгороди, вытекали из-под порога тонкими бурыми жгутами и не обращали на нас никакого внимания.

— Как-то их слишком много, — озвучил мои мысли Эреб. Он присел на корточки и смотрел под изгородь с изучающим выражением. — Кладок такого размера не бывает, да и все они одного помета.

— И выглядят они довольно знакомо… Ты знаешь, что это за порода?

— В том то и дело, что нет. Хотя я знаю почти всех.

Он говорил об этом буднично, будто перечислял сорта ячменя, и брови у него при этом сходились на переносице. Я поймала себя на том, что смотрю уже не на змей. В нем была спокойная уверенность, какой я не видела ни в одном юноше при дворе — там все либо красовались, либо заискивали.

Я прежде никогда не боялась змей, ведь в нашем царстве их даже держали в храме и кормили с рук, но такое их количество даже на меня наводило жуть. В задумчивости стояла и смотрела, как одна из них переползает порог какого-то дома, где совсем недавно, возможно, кто-то месил хлеб, и я чувствовала как медленно и глупо доходила до меня мысль.

— Персей должен был возвращаться этой дорогой. Ведь он как раз летел с запада на восток, к нам, и нес окровавленную голову горгоны. Стало быть, из-за него все это произошло.

Сумка висела у меня на боку. Я взялась за нее и ощупала дно, провела ладонью по шву, затем еще раз, и только потом поняла, что кровь наверняка свернулась давно, еще до того, как я взяла ее.

Эреб ответил не сразу. Он поднялся, отряхнул ладони о колени и посмотрел туда, куда мы летели, — на запад, где земля уходила в мутную белесую полосу.

— Дальше будет хуже, потому что мы шли по следу с того конца, где кровь уже унялась.

Так и оказалось, когда чуть позже мы долетели до места, где трава кончилась совсем, и под нами лежала земля, по которой я бы не решилась ступить и в сандалиях: серая, растрескавшаяся, будто ее долго держали в огне и потом бросили остывать. Змей уже не было. Здесь вообще ничего не было. Не было ни травы, ни птиц, ни даже следов чего-либо живого, будто на этой земле никогда и не водилось ничего.

И от этого вида мне впервые захотелось, чтобы Эреб держал меня крепче. Он держал, чувствовал, что мне это необходимо. У травника оказались на удивление жесткие ладони, в мозолях. Неужто от ступки или ремня сумки? Но помимо этого они были цепкие и хваткие, совсем не такие, как мужчин, которых мне приходилось касаться прежде. Всю дорогу он нес меня на руках и за все это время ни разу не сказал, что ему тяжело. Прочие бы на его месте сообщили бы об этом трижды.

Мы спустились у реки. Она была узкая, а вода в ней казалось черной и тяжелой и уходила под скалу беззвучно, без всплеска, — я нарочно бросила в нее камешек, чтобы услышать, насколько глубоко она падает, но так ничего и не услышала. Туман висел над водой слоями, подобно развешенной сушиться ткани, и не двигался.

— Похоже мы нашли их, – завороженная атмосферой этого места проговорила я.

И хоть я была безмерно уставшей, но предвкушение вытеснило из меня все остальное. Мы вошли и сумрак сомкнулся за нами так плотно, как будто стены сами его и ткали. Холодный, сырой воздух оседал в легких и пах временем.

— Снова гости, — проскрежетало из темноты.

Глаза привыкли, и из мрака проступили три сгорбленные фигуры на каменных выступах, освещенные синим костром — он не был похож ни на что подобное, что я видела прежде. Слепым огонь ни к чему, значит, не для себя жгут. Одеты они были как девушки на выданье: тонкие хитоны в мелкую складку, пояса под грудью, на плечах застежки — все это может когда-то и было красивым, и, наверно, дорогим, теперь же выцвело до цвета пыли и висело на них, как на шесте в поле, которым птиц отпугивают. У каждой по паре пустых глазниц и один глаз на троих.

— Дай, — потребовала та, что сидела посередине. — Дай посмотреть.

Глаз пошёл по рукам медленно и бережно, как передают единственную ценность. Я шла сюда, ожидая увидеть жутких существ, а увидела трёх старух. Да, старше некоторых богов, слепые и делили один глаз на троих, но при всем при этом оставались обыкновенными старухами, каких я видела у нас на рынке, и плечи у меня опустились сами собой.

— Двое, — сообщила та, что завладела глазом. — Мужчина и женщина. У девчонки стать и порода, а у этого одежда простая, но душа тьмой пропитана.

Бросила напряженный взгляд на Эреба, который поймал его со сведенными бровями. Я впервые увидела, какое делается у него лицо, когда ему что-то не нравится: ни один мускул не двигается, только взгляд тяжелеет. Я и прежде понимала, что этот милый с виду травник не так прост и что-то таит, но, если говорить начистоту, именно этим он и был мне интересен. Человек без тайны подобен блюду без соли. Но нельзя, чтобы он видел во мне сомнения, потому я поспешила вернуть внимание к старухам.

— От него пахнет Гермесом, — принюхалась вторая. — Проводник мёртвых, вор и лжец. Ясное дело, что тьмой.

— Он не вор, — перебила я их, сама не зная зачем.

— А ты, стало быть, знаток богов, — усмехнулась третья.

—И сандалии то не его, — продолжила вторая, не поворачивая головы. — Совсем недавно они были на другом.

— Они мои, — раздраженно сказала я.

Старухи посмеялись над моей горячностью, но мне было все равно. Теперь все это принадлежит мне и не имеет значения, кто носил эти дары и как я их добыла. Тем более это не касается каких-то старых ведьм.

Глаз перешел дальше, и та, что получила его, наклонилась ко мне так близко, что я услышала, как скрипит у нее шея. Поморщилась.

— Вы посмотрите на нее, сестрицы. Маслами обмазана так, что кожа сияет. А волосы то какие мягкие…

— Пахнет молодостью, — согласилась первая. — Но ничего, скоро и она поймет, что это не навсегда.

— Я не боюсь старости, — соврала я.

Эреб смотрел в сторону, но я знала, что он прислушался. Мужчинам всегда интересно, когда говорят о женской красоте. Про старость мою я слышать не желала.

Шагнула вперёд, скрестив руки на груди, потому что не для того шла сюда столько, чтобы препираться с ними.

— Нам нужна дорога к горгонам.

— Одна горгона у тебя в сумке, наглая девица. Зачем тебе еще? — проскрипела первая, а две другие подхватили ее слова таким же скрипучим смехом.

— Это не ваше дело. Назовите цену сразу, я заплачу, и мы уйдём.

Молчание вышло такое глубокое, что стало слышно, как где-то в толще скалы капает вода.

— Торопится, — сказала третья.

— Все торопятся, — согласилась первая, забирая глаз.

— Тот, что был до неё, тоже торопился, и ничего, успел.

— Персей. Наслышана, как он с вами обошелся, — усмехнулась я. — Я так поступать не собираюсь и предлагаю честно. Так что не испытывайте мое терпение.

Они пожевали это — все три сразу, беззубыми ртами, и я не сразу поняла, отчего у них так свистит на вдохе, пока не разглядела, что зуб у них тоже один и ходит по кругу вместе с глазом. Мерзкое зрелище.

— Постойте-ка. — Третья потянула носом в мою сторону, и глаз в ее глазнице повернулся к сумке. — Пусть отдадут что-нибудь из того, что у нее там.

— Нет, — сказал Эреб.

Он сказал это быстро. Слишком быстро — раньше, чем я успела открыть рот, и я даже удивилась, потому что сумка была моя, значит и решать было мне. Впрочем, расставаться с дарами я и сама не собиралась, так что спорить не стала.

— Оставь, сестрица, — обратилась к ней вторая, толкая в бок. — А скажи-ка, девочка, стоит ли ещё храм на мысу? Белый такой, с красной крышей. Мы его помним.

— Какой мыс?

— Она не знает, — обрадовалась третья. — Слышите? Не знает.

— Стоит, — вмешался Эреб и все три головы повернулись к нему разом. — И крышу перекрыли не так давно. Черепицу возят с восточных мастерских, она темнее прежней, но лучше держит.

Старухи зашевелились и заскрипели, и я не сразу разобрала, чему это они так довольны.

— Гляньте на него, сестрицы, — проскрипела третья. — Врет! Думает, что умнее нас!

— Разве Гермес способен научить говорить правду? — загоготала вторая.

— Нет того храма уже несколько веков как, глупый, — сказала первая, после чего все втроем заполнили пещеру неприятным смехом.

Я посмотрела на Эреба — тот не переменился в лице, только желваки задвигались.

И все же мне понравилось, как он соврал. Спокойно, подробно, с этой черепицей из восточных мастерских — врет как те, кто делает это часто и хорошо. Чем-то напомнил мне Кассиана. Он один у нас во дворце так умел.

— Ты, — сказала первая, поворачиваясь к нему вместе с глазом, — как тебя зовут?

— Эреб.

Старуха замерла. Я успела досчитать до трёх.

— Гермес дал тебе это имя?

И вот тут он не ответил. Лишь стоял, растеряно опустив глаза, и в темноте казался совсем мальчишкой — хотя разница у нас едва ли в пару лет. Я знала его недолго, всего несколько дней, но за эти дни я успела понять, что мало что способно вывести этого юношу из равновесия. И тем удивительней, отчего он так замялся. Неужели никогда не думал, что Гермес мог дать ему новое имя? Он даже не помнит своего настоящего имени? Теперь я ждала его ответа вместе со старухами, но они решили продолжить.

— Пахнет тьмой, — сказала вторая куда-то в сторону, потеряв к вопросу всякий интерес. — Я так и сказала.

Глаз всё это время ходил по кругу, из ладони в ладонь.

— Андромеда, — сказал Эреб.

Он назвал меня по имени, я обернулась и увидела, что он стоит уже не там, где стоял, а ближе к выходу.

— Они пытаются тянуть время. Спроси у них цену, — сказал он.

Кассиан говорил когда-то, что тот, кто ждет, пока цену назовут ему, всегда переплачивает, и я решила назвать ее сама — тем более что я весь разговор смотрела на их выцветшие одеяния и на застежки, о которых они спрашивали чаще всего.

— Когда я вернусь в царство, я пришлю вам сюда все, что пожелаете. Ткани — настоящие, милетские, а не то, что носят у нас на рынке. Масла, гребни, зеркала, застежки, какие захотите. Вам ведь здесь ничего из этого не достать.

Они начали смеяться прежде, чем я договорила.

— Тряпками, — выговорила третья сквозь скрежет. — Она хочет купить нас тряпками.

— Зеркала, — простонала вторая. — Сама-то ты часто бы смотрела в зеркало имея лицо, подобно нашим?

— Истинно царская дочь.

Смеялись они долго, взахлеб, передавая друг другу глаз, чтобы каждая успела на меня посмотреть, и смех этот стоял в пещере так, что я слышала его сверху, с потолка пещеры. Я стояла, поглядывая на Эреба, что лишь напряженно не сводил с них взгляда и ждала, когда это кончится, потому что уйти сейчас значило признать, что меня высмеяли.

— Приходи обратно, — сказала первая, отсмеявшись. — Такова наша цена.

— И все? — удивилась я. — Зачем вам это?

— Просто приходи.

Я согласилась, не раздумывая. Дорога сюда заняла четыре дня, и обратный путь мой лежал совсем в другую сторону — на восток, к брату, если я вообще решусь к нему ехать, — а на запад, к краю земли, меня после этого не потянуло бы и на аркане. Мне даже стало их немного жаль. С меня взяли то, что ничего не стоило, и, судя по всему, взять больше им было нечего.

— Обещаю, — сказала я.

— Обещает, — проскрипела вторая.

— Все обещают, — согласилась третья.

— Эта вернётся, — сказала первая и отвернулась.

Я вышла бы оттуда бегом, потому то смеха над собой не выношу с детства. Но позволить себе уйти я не могла, потому и осталась стоять, выпрямившись, будто ничего не произошло, и ждала, когда мне уже назовут дорогу.

— Держи на закат, пока земля не кончится.

— Дальше вода, — сказала вторая. — Иди над водой, пока воздух не станет солёным дважды. Первый раз обманет.

— Как это — дважды?

— Так и станет. Первый раз обманет, — повторила она таким тоном, каким объясняют очевидное. Я раздраженно вдохнула воздух, поняв, что второй раз спрашивать бесполезно.

— Ветер там поёт, — сказала третья. — Где перестанет петь, там и поворачивай.

— В какую сторону?

— На полдень.

— На полночь, — сказала первая.

— На полдень. Я помню.

— Ты ничего не помнишь, ты там не была.

— И ты не была.

Они принялись переругиваться, и я стояла и слушала, как единственная дорога, ради которой я прошла половину Эллады, разваливается у меня на глазах на две.

Мы наконец вышли, и я запнулась на пороге.

Уходя от реки, я видела закат — красную полосу над самым краем и небо ещё светлое. Теперь над нами стояла глухая ночь, полная, вызревшая, и звёзды висели не там, где им полагалось.

— Заболтались, — сказала я.

Эреб посмотрел вверх и ничего не ответил. Он смотрел долго — я успела поправить сумку и застегнуть плащ, — и лицо у него было такое, будто он что-то считает и никак не может сойтись.

— Сколько раз глаз обошёл круг, пока мы там стояли? — спросил он.

— Откуда мне знать. Я не считала.

— Я считал.

Больше он ничего не сказал, а я не стала спрашивать, потому как устала и жутко хотела спать. Он взял меня на руки, привычно и молча, а я устроилась поудобнее, даже не заметив, как так вышло. Мы поднялись над рекой, и я в последний раз глянула вниз, на чёрный провал в скале, из которого теперь не доносилось ни звука.

Все вышло на удивление дешево.