«35 июля. Но это не точно» — читать онлайн бесплатно

УДК 821.161.1.09

ББК 83.3(2Рос=Рус)6

Ф33

Редакторы серии – Д. Ларионов, О. Васякина Послесловие О. Васякиной

Аня Фёдорова

35 июля; Но это не точно: Повести / Аня Фёдорова. – М.: Новое литературное обозрение, 2026.

«В девяностых застряло и никак не кончится моё детство. В девяностых я жила до одиннадцати лет, а после одиннадцати и до двадцати двух – в нулевые. Почему время после одиннадцати не имеет никакого для меня значения?» Героиня текстов Ани Фёдоровой – девочка-подросток, которой нравится смотреть телевизор и не нравится учиться в школе, – живет в приволжском городе при мясокомбинате. У нее обычная семья: папа, который служит в милиции, любит зло шутить над дочерью и делать высокохудожественные фотографии; мама, которая работает медсестрой и сторожем; любимая бабушка – глава семьи; прабабушка, с которой бабушка не в ладах; младший брат. На дворе конец 1990‑х – начало 2000‑х: второй тур выборов, тамагочи и Yupi, поездки в сад, субботние застолья взрослых с коктейлем «Казанова». Большая драма – развод родителей, безденежье и социальная катастрофа, – служит фоном для детских приключений Ани, рассказанных живым и непосредственным языком. Вошедшие в книгу повести «35 июля» и «Это не точно» – одновременно смешная и болезненная проза, заставляющая вместе с героиней посмотреть прямо в глаза грустному, нелепому и полному любви опыту взросления на постсоветской окраине. Аня Фёдорова – писательница.

ISBN 978-5-4448-2977-6

© А. Фёдорова, 2026

© О. Васякина, послесловие, 2026

© Н. Агапова, дизайн обложки, 2026

© ООО «Новое литературное обозрение», 2026

35 июля

Серёже и двум Валентинам

Моё детство – точка, исправленная на двоеточие

ЧАСТЬ I

Учиться в школе мне никогда не нравилось. Мне нравится смотреть телевизор. Во-первых, по телеку всегда показывают что-то интересное. «Ох уж эти детки!», например. Передаю привет всем девочкам, которые фанатеют от Анжелики Пиклз. Да что говорить, даже субботнее «Слово пастыря» лучше урока русского языка. Во-вторых, телевизор никогда на меня не кричит, ничего от меня не требует и ничего мне не запрещает. Бывает, конечно, что по самым лучшим каналам страны показывают полную ерунду типа футбола или тенниса, но это, к счастью, случается редко.

Я заканчиваю шестой класс, и, если кто-то посмотрит мой школьный дневник, он никогда не догадается, что учёбу я ненавижу так же сильно, как профилактические работы на телевизионных каналах. Мои оценки – сплошные пятёрки, но это липа. Если бы можно было их не получать – я бы с радостью, честное слово. Или, если получать оценки всё-таки необходимо, лучше уж за контрольные по фильму «Паспорт в Париж». Я без всякой подготовки напишу изложение по диалогу Мэлани и Элиссон:

Мэлани: Это наша школа, где мы проводим примерно 30% времени нашего бодрствования… и 4% нашего сна. Только не думайте – мы изучаем кучу важных предметов.

Элиссон: Например, естествознание. Смотри сама. Точно. У Келли волосы секутся!

Бабушка не одобряет четвёрки так же, как я не одобряю товарищеский матч «Сборная России – сборная Словакии», который покажут 31 мая по ОРТ. Лучше бы «Форд Боярд» показывали, это тоже своего рода соревнования.

Последний день в шестом классе прекрасный и ужасный одновременно. Лучшее в этом дне – то, что после него каникулы. Худшее – урок по русскому языку и литературе, на котором Ольга Алексеевна Хашина, она же Хашиха, выставляет оценки за четверть и год.

Мне чаще всего на записи в дневнике наплевать, а вот бабушка переживает так, будто учителя оценивают её, а не меня. Слушать причитания просто невыносимо. К сожалению, я не могу сказать:

Бабуль, ну что ты начинаешь?! Вот я вырасту и где эта школа будет? А Ольга Алексеевна где? Ольга Алексеевна влюбится в физрука и станет с ним выпивать. Физрук потом от неё уйдёт, с горя она будет хлебать «Молоко любимой женщины» из картонной коробки, так много, что сама станет вином и прольётся в коробочек. Так её и закопают.

Во-первых, я этого ещё не знаю, только предчувствую, во-вторых, бабушка всё равно не поверит. Поэтому мне приходится плакать. Не то чтобы я очень хочу рыдать, но когда бабушка кричит:

Ворона! Куда ты смотрела, когда писала диктант? Мы же эти слова с тобой наизусть учили! Ну кто пишет «боли или мение»?! Это что вообще за слово такое, у тебя что-то болит?!

слёзы текут сами по себе.

По русскому задали написать финальное сочинение на свободную тему. Я решаю, что если мне не интересно заниматься тем, чему учат в школе, надо сделать что-то такое, чему в школе не учат. Например, написать сочинение в стихах.

Всё складывается удачно. Обычно бабушка проверяет каждую мою домашнюю работу, даже по ОБЖ (!), но в этот раз ей не до меня. У бабушки на работе новый начальник, и всю неделю она, как говорит дедушка, лебезит перед шефом, чтобы её не уволили и дали отпуск в июле. Поэтому, когда я говорю, что буду писать стихи, бабушка, не отвлекаясь от телевизора, переспрашивает:

Про дельфинов? Очень необычно!

Слышит моё «Угу!» и продолжает смотреть «Сегодня».

Зато, когда я прихожу домой с неудом за сочинение, четвёркой за последнюю четверть и пятёркой за год, бабушка ругается так, будто это не Ольга Алексеевна нацарапала мне красной ручкой двойку, а бабушкин новый начальник лишил её отпуска, премии и отобрал у неё «Рижский бальзам», который бабушка добавляет в кофе на работе по утрам.

Каждую оценочную ссору мы с бабушкой играем в словесный пинг-понг: она мне одно слово, я ей в ответ, а потом она кричит:

Ты как с бабкой разговариваешь?!

0:1 в пользу бабушки. Я не сдаюсь и отбиваю, сдерживать слёзы всё труднее:

Так же, как и ты со мной!

Бабушка, как она про себя говорит, не пальцем деланная:

Ты мне тут не это! Ты с матерью так разговаривай или с подружками своими!

Всё, сдерживаться больше не выходит, слёзы текут сами по себе. Перед тем как с упрёком сказать:

Ну что ты нюни распустила опять, а?

Бабушка вздыхает:

Аня, ты где видела, чтобы сочинения в стихах писали?! Особенно контрольное в конце года! Я же тебе сколько раз рассказывала, как шла на медаль, а мне директриса припомнила трояк по математике в седьмом классе. И что? И всё!

Из последних сил трясущимся от истерики голосом я отвечаю:

Да даже если бы у тебя трояка не было, а медаль была, ты бы к деду в Якутию всё равно сбежала и бросила бы свой Кулёк!

Легче мне от моего реванша не становится, потому что единственная медаль, о которой я действительно мечтаю, – шоколадная. Желательно не из тёмного шоколада.

Если бы Ольга Алексеевна была нормальным человеком, мы бы сейчас с бабушкой не скандалили. Я верю – все люди изначально нормальные, а потом вдруг становятся гадинами. Быть гадиной – это личный выбор каждого. Надеюсь, нашей учительнице русского и литературы пришлось его сделать не в тех обстоятельствах, о которых обычно не рассказывают. Хотя какая разница – результат, в целом, один.

Вместо того чтобы просто раздать тетрадки с домашкой, Ольга Алексеевна устроила показательные чтения. Одной рукой она держит книгу, пальцем второй растягивает верхнее веко. После этого у Ольги Алексеевны на одном глазу чёрная стрелка, а на втором какая-то мазня. Моя школьная подружка Оля, видя это, говорит:

Хашиха реально крот-урод!

Другая подружка Наташка отвечает:

Ты дура, что ли?! Ольга Алексеевна просто плохо видит, а очки у неё не для чтения, а для смотрения.

Честно говоря, я вообще не понимаю, зачем Ольге Алексеевне очки, ведь каждый урок она орёт:

Вы дебилы!!! Я на вас всё зрение потратила, глаза б мои вас не видели!!!

Не хочешь – не смотри, делов-то. Я фильмы с Джеки Чаном просто ненавижу, вот и не смотрю. Иногда обидно, конечно, что фильмы с Джеки Чаном мне не нравятся, ведь если бы нравились – я бы с удовольствием смотрела «Час пик» или «Разборку в Бронксе», когда они по телеку идут. А так приходится терпеть и ждать, пока этот Джеки Чан закончится.

В общем, Ольга Алексеевна берёт мою тетрадку, пальцем тянет веко и начинает читать вслух. А лицо у неё такое, как будто её продавщица на базаре обманула: сказала, что кукуруза сладкая, а она на самом деле кормовая. Да, вот с таким лицом учительница читает мои стихи.

Вроде бы никакого криминала. Я знаю авторов, которые и во взрослом возрасте на серьёзных щах вещи похуже выдают, но в классе все начинают ржать. Бульба, Зиппер, Наташка с Олькой – все просто покатываются, даже мой сосед по парте Кирилл, который, вообще-то, танцует со мной медленные танцы на Днях Именинника. Мне хочется встать и уйти, но потом же нужно возвращаться. Ещё хуже! Лучше сидеть, пока уроки не закончатся и все эти дураки домой не пойдут. Хорошо, последний день перед каникулами. И как говорит дедушка:

Не доставлю удовольствия вашим рожам на меня смотреть.

Я бы в эту школу больше никогда не возвращалась, но кроме неё есть только 21-я, а 21-я ещё хуже. Бабушка говорит, что если у нас бедные учатся, то там вообще нищета мясокомбинатская. Так что выбирать мне не из чего.

Все ржут три вечности, а потом Ольга Алексеевна как всегда орёт:

Я на вас всю молодость потратила, зрение отдала, а вам пднки только смеяться! Свлчи! Слава тебе, господи, год закончился!

Думаю, не одна она рада. После своих криков Ольга Алексеевна говорит:

Ты, Фёдорова, снова отличилась не в лучшую сторону. Весь класс нормальное сочинения написал, а ты – в стихах. Я даже Буторскому на четвёрочку натянула! А он у нас – не то чтобы блещет! Тебе, кроме неуда, поставить ничего не могу. Комиссия такое увидит – пришьёт меня. Поэтому за четверть ты получаешь четыре, а за год, так и быть, пять. Это тебе авансом. Но ты мне при всём классе дай обещание, что в сентябре вместе со всеми принесёшь мне сочинение на тему «Как я провёл это лето». И оно будет нормальным, а не в стихах! Иначе ни о каких пятёрках речи быть не может!

Сад – это что такое? Это место, где что-то цветёт. Цвести может всё: и деревья, и кусты всякие. Даже детсадовский борщ – вот он точно может цвести, особенно когда его в большой кастрюле смешают с кашей и отдадут на корм свиньям.

Ещё, по словам моего деда, сад может гореть. Дед с кухни кричит:

Гори твой сад синим пламенем!

Бабушка отвечает:

Володя, чего ты начинаешь, там делов-то часа на два. На базар к Гале заедешь, она там пару ящиков с перцами отложила, ты их заберёшь, за нами заедешь, потом за Ленкой с Иваном. В сад нас отвезёшь, лунки выкопаешь, мы быстренько перцы раскидаем – и домой. А потом иди ты на все четыре стороны играть в преферанс.

Дед встаёт, машет рукой, бурчит:

Да ну вас…

Идёт натягивать штаны, потом – в гараж. Заводит машину Мусю и едет на базар за рассадой.

Мне очень хочется улететь на край земли прямо из окна моей комнаты вместе с Питером Пэном или Карлсоном. Сложно определиться, с кем из этих двух лучше скрыться. Скорее всего, с Питером: жить на острове, обсыпаться волшебной пыльцой, летать туда-сюда, драться с пиратами. С Карлсоном далеко не улетишь – только на крышу своего же дома.

Я мечтаю найти в нижнем ящике встроенного шкафа дверцу, которая открывает тайный мир, скрытый от нравоучений. Я представляю этот мир как рай, в котором дети шатаются где хотят, и купаются в речке до синих губ.

Я мечтаю иметь свой сад с домиком. Отгородиться от всех одиночеством. На обед можно к бабушке, а всё остальное время сидеть под крышей и наблюдать за миром вокруг.

Я прошу бабушку купить мне деревянный дом и поставить его в палисаднике около нашего подъезда. Бабушка смеётся: если каждая девочка захочет поселиться в собственном домике у подъезда, места на всех не хватит, и случится настоящая девочковая война за территорию.

Мне не хочется ни с кем воевать, но отказываться от мечты я не собираюсь. Я снова и снова говорю, что хочу домик в палисаднике около подъезда. Так же всем будет удобнее: я всегда на виду, бабушка может приходить ко мне пить чай с конфетами «Винни-Пух», а я – ходить к ней на обед, только если она не будет готовить борщ.

Наконец бабушке надоедает придумывать шутки про моё великое переселение, она сдвигает брови, между ними появляется вертикальная впадинка:

Ты, в конце концов, не бомж, чтобы жить на улице. У тебя уже есть домик Барби. Вынеси его в палисадник и играй там сколько тебе захочется. Дай новости послушать, говорят, второго тура не будет, коммуняки проиграли!

Мама за сад двумя руками, но без домика. Зачем даром занимать землю, если в неё можно сажать картошку, капусту, баклажаны? По мнению мамы, возделывать сад – как минимум полезно для здоровья, а как максимум – зимой будут огурцы для оливье. Мама вообще топит за всё своё, а когда бабушка на базаре покупает у тёти Люды соленья для праздничного стола, мама говорит, что эта тётя Люда в рассоле ноги моет. Бабушку это не останавливает, ведь за своими банками надо идти в гараж, спускаться в погреб, а им с дедом лень.

Мне кажется, мама с бабушкой хуже, чем мы с братом. Если мы с Иваном дерёмся только в особых случаях, например, когда он хочет порисовать моими фломастерами, то мама с бабушкой находятся в вечном противостоянии. Они не спорят только по двум вопросам. Первый – жить нужно по правилам. Второй – у меня красивые брови. То есть учиться на пятёрки – это по правилам. Поэтому если я буду круглой отличницей с монобровью, для бабушки и мамы это будет наивысшее наслаждение. Это, я надеюсь, они смогут обсудить без ругани. Всё остальное, как говорит дед:

Дебаты хуже, чем в программе «Процесс»!

Мама утверждает:

Чем больше у тебя контакта с землёй, тем меньше тебя будет обсыпать после мандаринов!

Бабушка говорит:

Ешь, ешь мандарины, витамины сами в тебе не вырастут!

По словам мамы, трудиться – самое правильное из занятий. В учебном году мой труд – учёба. Здесь у них с бабушкой противоречий нет. Летом – внеклассное чтение, уборка и помощь взрослым по саду. Нельзя делать всё кое-как, нужно тщательно и правильно. Полы мыть нужно правильно, пыль вытирать – правильно. Клубнику в саду полоть тоже нужно правильно. Есть клубнику с грядки – неправильно, но, если делать это, пока мама не видит, считай ничего не было.

Тому, кто всё делает правильно, Бог помогает!

Это уже бабушкины слова. Моя мама в Бога не верит, да и бабушка, если честно, тоже. Мама честно пыталась, но что-то у них там не срослось. Она даже в церковь ходила, хотела все-все свои грехи замолить. Пришла в храм, встала в углу, начала зевать. К ней какая-то бабка в платочке подошла и говорит:

Ох, ты глянь на неё! Бесы лезут!

После этого мама больше в церковь ни ногой. Зато мама всё лето работает у бабушки в саду. Бабушка так ей и говорит:

Это, Леночка, у тебя искупление такое!

Маринка, моя подружка со двора, говорит, что у нас не сад, а огород. Потому что в саду растут деревья – яблони, например, – а у нас картошкой всё пересажено. Но я думаю так: сад – это место, где что-то цветёт. Картошка тоже цветет, значит, никакой у нас не огород, а настоящий сад.

Если бы мне было с кем дружить, я бы с Маринкой не дружила. Просто другие девочки во дворе ещё хуже – например Наташка-Бомжиха. Вообще, это странно – почему все во дворе Наташу дразнят Бомжихой? Она, конечно, неприятная, с грязью под ногтями, но квартира-то у неё есть. Обзывать Наташу Бомжихой мне не очень нравится, я это делаю без удовольствия. С другой стороны, жизнь во дворе устроена так, что, если ты никого не бьёшь, все бьют тебя.

Я бы могла дружить с девочками из класса, но мы подружки только в учебном году, потому что у меня можно списать домашку, после школы ко мне можно прийти поиграть в Барби, а на день рождения у меня есть и торт, и газировка, и салат с сухариками и колбасой, подарки. Им же приходится выбирать между собираем тебе гостей, покупаем подарок и одеваем тебя на базаре.

На каникулах одноклассницы не хотят со мной дружить, потому что бабушка не отпускает меня далеко от дома. Я у бабушки как на поводке. Гав-гав. Если я иду к ним во двор, бабуля сразу начинает нервничать, обрывает одноклассницам телефоны, накручивает их мам. В итоге по шее получают все, а не только я.

Бабушка разрешает ходить только в Мага́зин и только если предупрежу – нужно подойти к подъезду и начать орать:

Бабуууль!

Бабушка выглянет в открытое окошко, я крикну:

Иду в Мага́зин!

Бабушка в ответ крикнет:

Только аккуратнее с дорогой!

Всё, засекайте 10 минут. Если в Мага́зине очередь, то с вероятностью в сто процентов на обратном пути я встречу бабушку:

Куда пропала?

Я отвечу, что в Мага́зине была очередь, Маринка рядом будет хихикать, а мне станет стыдно – за Маринкой-то мама никуда не ходит. Потому что, как говорит бабушка:

Её матери наплевать на дочь!

Важное уточнение. Мы называем наш магазин Мага́зин, потому что его настоящее название – «Магазин». На нём так и написано красными буквами: МАГАЗИН. Нам это не нравится, потому «Магазин» – это какое-то скучное название. Веселее говорить Мага́зин. Просто обхохочешься.

В субботу мы идём в сад жарить шашлык в честь окончания учебного года. Если бы в саду, пока мама и бабушка дёргают траву, можно было просто сидеть под яблоней, я бы с большей радостью туда ходила. Но ведь они как начнут:

Смотри, у тёти Кати внучка вместе с ней перцы сажает! А ты сидишь, мечтаешь!

Приходится им помогать. Мне даже иногда нравится.

Самое приятное в походах в сад:

1. Шашлыки

2. Сладкий чай из термоса и бутерброды с колбасой

3. Когда тётя Катя угощает конфетами

4. Когда мама говорит: «Не трогай, я сама»

5. Когда идёт дождь, и в сад можно не ходить

Ещё в сад хорошо ездить с дедом – на машине. А с бабушкой как выйдешь из дома, так начинается: тут здравствуйте, там здравствуйте, и так со всеми встречными. Язык отсохнет.

Дед и в этот раз хочет везти нас на машине туда и обратно, но бабушка ему запрещает. Говорит, что выпьет, а потом за руль. Они долго спорят, считается ли рюмка водки за выпивку или нет, но деду надоедает, как говорит бабушка, перечить, и он сдаётся. Белую эмалированную кастрюлю с мясом дедушка ставит в брезентовый рюкзак, заматывает свою бутылку водки в тряпку и суёт туда же.

Тоже мне сокровище!

Так бабушка про дедушкины бутылки говорит, но он уже этого не слышит, потому что надевает кеды, берёт камуфляжную кепку с вешалки, открывает дверь, со всей дури ею хлопает и пешком идёт в сад разводить костёр. Бабушка только и отвечает в никуда:

Придём, а он уже готовенький там сидит…

1 июня – День защиты детей. Кто нас защитит и от кого? В школе, в новостях говорят, что надо защищаться от террористов: быть внимательными и всех подозревать, особенно замотанных чеченских женщин. В целом это очень похоже на поведение нашей математички Олеси Васильевны – только она начала всех подозревать ещё до того, как у нас появились террористы. Она на каждого пристально смотрит, особенно во время контрольной, а потом подозревает весь класс, что мы опять всё списали. Только чеченцами нас не называет, но вот рычащее:

Террористы! Кто снова бумажками доску оплевал?!

Это она с радостью выкрикивает.

Когда меня лупит брат, кто меня защитит? Я жалуюсь маме, она говорит:

Не выдумывай!

Я бабушке жалуюсь, она говорит:

Сами разбирайтесь!

От меня вот никого защищать не нужно, потому что если я кого-то и обидела, то это всегда за дело – просто так у меня никогда ничего не бывает.

Или вот Маринкин отец: три дня дома не был, потом пришёл в грязных штанах с синей шеей. Тогда Маринкина мама и на него наорала, и на Маринку. Получается, Маринку надо защищать и от папы, и от мамы. Если бы отец не пропадал, никто бы не ругался. Но даже если мама ругается на пропавшего папу – при чём тут Маринка? Она же дома сидела и штаны не пачкала.

По бабушкиному мнению, ни от кого помощи и защиты ждать не нужно. Женщины должны защищать себя сами. Поэтому бабушка каждый вечер стоит у окна и смотрит во двор – чтобы никто чужой там не шастал, никакие газели к подвалу не подъезжали, никто по подъезду не ходил.

Бабуля складывает руки на груди крест-накрест, обнимает себя ладонями и смотрит в темноту, как заворожённая. Утром, когда она собирается на работу, я вижу на её плечах синенькие точки – по размеру как подушечки пальцев – и царапки около них, еле-еле заметные. Когда я спрашиваю у бабушки, что это такое, она говорит:

Ничего там нет! Тебе, как обычно, всё кажется!

Я, если честно, не понимаю, кажется мне что-то или не кажется. Когда бабушки и дедушки нет дома, я боюсь, что кто-то нас ограбит или взорвёт. Я смотрю «Зов джунглей», о плохом не думаю, но вдруг слышу шорох – и уверена: за дверью кто-то стоит. Дверного глазка у нас нет, поэтому я не могу подкрасться и заглянуть, приходится прислушиваться. Хотя даже если бы у нас был глазок, я бы всё равно в него не смотрела. Маринка сказала:

Один мой знакомый так вот решил посмотреть в глазок, а с той стороны стояли бандиты с пистолетом и… что, что, ты что дура, что ли? Ну, выстрелил он в глазок, прямо в упор, представляешь?! Насмерть!

Теперь я боюсь бандитов с пистолетом, что неудивительно. Пока нам в школе не рассказали про террористов, я про них даже не думала.

Утром 1 июня на площади около ДК «Восход» конкурс детских рисунков на асфальте. Главный приз – мороженое. Бабушка не очень верит в мою победу, поэтому даёт мне с собой пять рублей: два пятьдесят на мороженое, два пятьдесят на сок или газировку. И я, конечно, не выигрываю. Просто все нарисовали цветы, а я – тигра. Цветы смогут хоть кого-то защитить?! Вот тигр – другое дело…

После конкурса мы с Маринкой идём за мороженым. Мама Маринки в неё верит, поэтому денег ей с собой не дала. Напрасно. Пришлось потратить свои пять рублей на два мороженых и ноль лимонадов.

Маринка вздыхает и говорит, что если бы с нами была Ира, делить мои жалкие пять рублей на двоих не пришлось бы. Ира бы всем купила и лимонад, и мороженое, так ещё и денег осталось бы на вечер – чтобы купить кулёк жареных семечек и клубничную жвачку на базаре.

ЧАСТЬ II

Иногда мне кажется, что детство находится далеко от меня: мы живём на четвёртом этаже, а оно – в подвале.

Бабушка называет меня Малыш. Я ей отвечаю:

Если я Малыш, ты мне обязана купить собаку. Или хотя бы построить домик – если не на крыше, то в палисаднике, около нашего подъезда.

Бабушка смеётся:

Как только увижу у тебя на подоконнике мужика с кнопочкой на пузе, так сразу и куплю тебе и домик, и собаку.

Ещё бабушка говорит:

Не торопись ты стать взрослой. Ничего интересного там нет, посмотри на меня – интересная у меня жизнь?

Я не знаю, что ей ответить, ведь бабушка не взрослая, а старая. Это большая разница. Мама вот взрослая: она носит белое кружевное боди с голой спиной – только ради этого стоит вырасти. С другой стороны, ещё мама работает на двух работах: медсестрой и сторожем, торчит в саду, ходит в гараж, до синеватого скрипа кипятит свои больничные халаты и готовит брату вермишелевый суп. Мама, в отличие от меня, не ходит гулять во двор, бабушка не даёт ей деньги на лимонад и мороженое. Поэтому, если бы можно было носить такую же красивую одежду, как носит мама, но не делать всего остального – я бы с радостью выросла. Хотя мне и так придётся.

Теперь к действительно важным новостям:

1. Маринка не захотела выходить замуж за Ивана

2. Я кое-что узнала про подвал

У нас есть две СИИ – то есть самых интересных игры:

1. «Фирма»

2. «Свадьба»

Как по мне, «Фирма» – лучшая игра. Во-первых, для игры в «Фирму» мальчишки не нужны, во-вторых, физической деятельности игра не предполагает. «Фирма» – это бизнес для таких, как я: одиноких и не любящих потеть. Для игры в «Фирму» нужен только подъезд, немного чистых листов, много цветных ручек. Самое сложное – убедить девочек, что директором должна быть я. Тут на помощь приходят конфеты, которые бабушке дарят на работе. Иногда конфеты не помогают, тогда приходится быть замом. Когда я сдаюсь, роли в «Фирме» мы распределяем с помощью демократии (играем в камень-ножницы-бумага – смухлевать там совсем легко).

Директор «Фирмы», то есть я, сидит на пятом этаже нашего подъезда и с важным видом пишет что-то в бумагах. К нему по очереди приходят разные сотрудники (Ира, Маринка, Лена, Иван) и отчитываются о том, что они сделали. Получается, тот, кто сидит на втором этаже (в счёт идут только лестничные площадки с окном), постоянно ходит на пятый этаж, чтобы сдать отчёт. Директор «Фирмы» вниз спускается только если играть надоедает.

Другое дело – «Свадьба». Для «Свадьбы» нужен жених, а с этим у нас напряжёнка. Мальчишки в свадьбу играть не очень хотят, и, кажется, это не изменится даже через двадцать лет. Поэтому приходится искать подставных женихов – как говорит бабушка, выйти замуж по дурочке.

Зачем мы играем в «Свадьбу», я понять никак не могу, ведь жених всегда один и тот же – мой брат Иван. Ему семь лет, и он просто не может от нас убежать: старшие мальчики считают его соплёй. Настоящие друзья брата живут во дворе его дома, то есть маминого, а в нашем дворе – в моём дворе, то есть бабушкином – живём только я, Маринка, Ирка и Лена, и то когда она приезжает из Саратова.

Детство тесное, как гроб*. Для меня оно чужеродное, как горб: если бы все всегда были горбатые, ничей горб бы не выделялся. Но так как горб – это скорее исключение, чем правило, то все, кто с ним ходит, – те чужеродные. Дети тоже чужеродные: они вырастают во взрослых, которые вечно всё помнят совершенно не так, как было.

Во дворе всегда есть тот, кто знает больше, чем знаешь ты.

Ты что, не слышала? У мужчин есть головастики, они живут в слюне, и, если кто-то тебя поцелует, в животе у тебя поселится ребёнок!

Ты что, не слышала? Если потрогать лягушку, покроешься бородавками!

Ты что, не знаешь? Если намочить манту – отсохнет рука!

Ты что, не слышала, что, если вызвать Матерного гномика и открыть глаза, когда он придёт, – ослепнешь!

Ты что, не глотай косточки от вишни! У тебя дерево вырастет в лёгких! А прямо из самого пупка ветки будут торчать!

Ты что, не знала, что в подвале твоего дома живёт мужик, который ест кошек?! Ну ты вообще! Это Бомж Толян! Блиииин, Анчоус, ты что, вообще ничего не знаешь?!

В одном маленьком-маленьком посёлке был большой-большой мясокомбинат. В этом мясокомбинате было девять этажей сверху и девять снизу. Папа одной девочки рассказывал, что над землёй этажи как этажи, нормального размера, а под зёмлей они очень большие – десять метров потолки, как в квартирах у богатых. И вот эти этажи такие большие, что достают до конца земли. Это практически ад.

Два раза в год на мясокомбинат привозят больше коров, чем обычно. Маринка говорит, что это для жертвоприношений – чтобы кровь коров стекала по трубам с первого этажа на минус девятый и питала чертей в аду. Но как-то раз один водитель решил украсть корову, и коров приехало на мясокомбинат не сто миллионов, а девяносто девять! Никто коров пересчитывать не стал, поэтому их забили как обычно: мясо отправили на колбасу, кости – на клей, шкуры – на дублёнки, а зубы и рога – на вставные челюсти в дом престарелых.

У чертей же в аду строгий подсчёт. Они стояли с кружками около трубы и пили всё до последней капельки: сначала самый главный чёрт, потом чёрт помладше, потом ещё помладше, потом совсем маленький. И так – семьдесят две категории, а всего их было семь миллионов. И вот последнему, семимиллионному чёрту, не досталось ни капельки! Он так разозлился, что решил водителю грузовика отомстить!

Тёмной-тёмной ночью чёрт семьдесят второго класса пришёл к водителю грузовика и говорит: «Если ты у меня украл еду, я тоже у тебя украду еду, только сделаю тебе в семьдесят два раза хуже! Теперь ты никогда не сможешь есть мясо – только кошек! Теперь ты никогда не сможешь жить в своей квартире – только в подвале! Теперь у тебя никогда не будет имени! И никто тебя не будет любить, и все тебя забудут, и ты будешь всеми забыт!».

А потом стукнул копытом, махнул ногами – и провалился мужик под землю. Его и дочка искала, и жена искала, и корову пришлось разрубить и по частям продать на взятки милиционерам. Никто не мог найти водителя – он как под землю провалился. Жена сошла с ума, дочка перестала есть мясо – и у неё выпали все зубы и волосы. А мужик этот сидел в подвале и ел кошек, потому что нормальная еда в рот не лезла, и звали его теперь все Бомж Толян!

Вот так, оказывается, в нашем доме живёт Бомж Толян, который ест кошек. Но если он ест кошек, значит ли это, что и от детей не откажется? Если он на самом деле живёт в подвале, значит, и про головастиков правда?

День свадьбы Маринки с Иваном мы отмечаем как следует, даже несмотря на то, что это ненастоящая свадьба. За чипсы Lay’s и «Радугу» со вкусом «Байкал» Маринка согласилась побыть женой Ивана. Брак по расчёту. Что в этом союзе получает мой брат? Теперь он может с нами играть – думаю, этого достаточно.

Мы устраиваем церемонию около пушистого тополя, рядом со входом в подвал. Из бабушкиного шкафа с бельём я стащила короткую кухонную занавеску – это Маринкина фата. В палисаднике нарвали белые цветы акации. В нашей вселенной они называются бананами, и, если бы не традиция осыпать молодожёнов цветами, мы бы их съели. Ира ещё взяла семена вязов, которые мы называем капустой. Это типа конфетти. Кульминация свадьбы – поцелуй. Он скрепит намерения и сделает Маринку и Ивана мужем и женой на это лето или хотя бы июнь.

Маринка, по мнению бабушки, недомытая. Поэтому я решила аккуратно уточнить, чистила ли она зубы. Маринка спрашивает:

Тебе какое дело? Просто интересно знаешь у кого бывает?

Маринка не хочет целовать Ивана в губы, мы сторговываемся на щёку. Иван и на это не согласен, но я говорю, что, если он сбежит из-под венца, я расскажу бабушке, что он ради экспериментов льёт в её кактус йод. Хотя на самом деле это делаю я! Ничего личного – это брак по расчёту!

Я рассчитываю, что этот хлипкий, как дом из подушек, союз оградит меня от дразнилок. Мы же с Маринкой станем типа родственницами, а мама говорит, что родню не обижают. Я, правда, не очень в это верю, потому что мамина сестра постоянно говорит ей, что мама неправильно живёт, что зря она разрешила бабушке меня забрать, что мой отец алкоголик. Она говорит это с таким видом, будто не знает, что мама вообще-то в курсе и не питает никаких иллюзий.

Я принимаю правила игры. Свадьбы устраивают летом, значит, мы поженим Маринку и Ивана; в частном секторе через дорогу надо воровать груши – окей, правила есть правила; Наташку нужно дразнить Бомжихой – ну что поделать, это жизнь. Чем больше задаёшь лишних вопросов, тем меньше ты получаешь неудобных ответов, меньше огорчаешься. Да, я живу у бабушки при живых родителях, но это, как говорят у нас во дворе, так карта легла.

О том, что все вопросы копятся внутри, в тайной скляночке где-то между сердцем и животом, я узнала, когда в этой скляночке вопросы забродили, она не выдержала напряжения, вздулась и лопнула. Куски скляночки разлетелись по телу – и получилось одно большое осколочное ранение. А дальше что? А дальше – сплошная чёрная тоска, от которой никуда не деться.

Мы стоим около тополя и кидаем друг в друга семена вяза. Маринка говорит, что у неё сегодня свадьба и без подарков как-то не очень прилично её играть. Интересно, как слово прилично может менять значение в зависимости от того, о чём идёт речь. Например, во время ссоры дразнить меня Черножопой, по мнению Маринки, прилично, а вот на игрушечную свадьбу приходить без подарка – неприлично. Мне непонятно, какие ещё Маринке нужны подарки, ведь она и так получила и чипсы, и лимонад, а свадьба так, в довесок. В качестве праздничного угощения я уже вынесла коробку конфет из дома. То есть традиции соблюдены. Но Маринка хочет большего. Кроме чипсов и «Байкала» ей подавай пакет «Анакома»* с грибным вкусом и сок с трубочкой.

Подарок на свадьбу молодым!

– говорит Ира и достаёт из кармана пять рублей с заломом посередине. Она спасёт меня от ссоры. Непонятно, почему Ира такая щедрая, но если она хочет, кто ж ей запретит. Пять рублей – это целое состояние. Мне даже обидно, что замуж сегодня выхожу не я.

Мы так увлечены дебатами о денежно-семейных отношениях, что не замечаем, как к подвалу медленно идёт Бомж Толян. Перед тем как посмотреть на него, я чувствую запах, который от энгельсской жары усиливается и тарабанит по носу. Я оборачиваюсь, Маринка кричит:

Бомж, Бомж Толян!

Она срывается первая, бежит быстро, слышно, как по её пяткам шлёпают подошвы тапочек. За Маринкой несутся Ира, мой брат, Лена.

Когда мне страшно, я замираю. Становлюсь прозрачной, чтобы опасность прошла сквозь меня, чтобы ей не за что было бы зацепиться. Но опасность всегда хитрее: она всегда замечает тех, кто её боится, или тех, кто не успел убежать. И в первом, и во втором случае – это я.

Анчоус, беги!

– кричат подруги. Я не могу им ответить, губы прилипли друг к другу, как будто бы одна губа – это турник, а вторая – мой язык. Я стою, жмурю глаза, мысли мельтешат, пугая меня с каждым разом всё сильнее и сильнее:

Только бы Бомж Толян не нёс с собой кошку, только бы он был сыт… Ведь там, где кошка, – там может быть и 12-летняя девочка. Только бы это была не я.

Чем ближе ко мне подходит этот осунувшийся старик с рыжей бородой, тем сильнее я чувствую его запах. Мне кажется, что я вдыхаю и самого Толяна – человека с бездомностью. Чем чаще я делаю вдохи, тем больше во мне этого мужчины, тем меньше во мне дома.

Я решаю набрать больше воздуха и не дышать. У меня кружится голова, меня рвёт конфетами «Птичье молоко» из нарядной коробки. Мои ноги, фиолетовые шлёпки на платформе, земля с лепестками акации, которыми мы кидали в молодожёнов – всё в коричнево-зеленоватой каше из конфет и щавелевого супа. Я падаю в обморок.

Что было дальше, я, конечно, не помню, но девочки говорят, что Толян хотел отнести меня к себе в подвал, чтобы там съесть. И если бы они не закричали, если бы они не спугнули его – меня бы уже не было в живых. То есть, получается, Маринка и Ира спасли мне жизнь.

На самом деле всё, конечно же, по-другому. Бомж Толян подходит ко мне и, прокашлявшись, кричит:

Девочке плохо!

Услышав крик Толяна, рыжая тётя Маша из квартиры напротив и вечно хмурый дядя Витя с первого этажа подрываются с лавочки. А мой брат дёргает к бабушке. Приходит мой дедушка, берёт меня на руки и относит домой.

Правда – простая и часто неприятная вещь. То ли дело враньё: оно как арбузный сахар. Поэтому каждый раз, когда Маринка и Ира пересказывают историю моего падения, в ней появляются новые подробности. А то, что Маринка и Ира оставили меня одну перед надвигающейся угрозой, они не говорят никому. Каждый новый вариант истории «надевает» на Толяна что-то мерзкое и отвратительное: драную шубу, ожерелье из кошачьих голов, посох с черепом ребёнка:

Не веришь? А что ты вообще можешь помнить – ты же лежала в отключке!

Каждый раз, когда я пробую протестовать, девочки намекают:

Вокруг тебя была не только лужа блевоты, но и сама знаешь чего.

Может быть, он и правда был в шубе, поверх которой гремело ожерелье из кошачьих черепов – я же его не успела разглядеть. Я не знаю… Наверное, так и было.

Наш двор – это как будто Форт Боярд, только из пяти пятиэтажек. Наш двор – потерявший лоск, но не силу Форт Боярд, который защищает меня, по мнению бабушки, от опасного мира. Если раздать роли в нашем форте, то моя бабушка – мудрый старец Фура, а баба Нюра, соседка с первого этажа, – её Паспарту. Ни первая, ни вторая не хочет, чтобы я покинула стены крепости, ни первая, ни вторая не смогут меня остановить.

С одной стороны за домами трасса и, как говорит наш обэжэшник Лопата, нерегулируемый перекрёсток. Летом по трассе наперегонки ездят фуры, гружённые арбузами. Иногда гонки эти ничем хорошим не заканчиваются – грузовики трутся боками друг о друга или врезаются во встречные машины, переворачиваются и падают набок, арбузы рассыпаются и трескаются, пацаны из нашего двора бегают собирать то, что от них осталось. Когда во дворе становится совсем скучно и играть в «казаки-разбойники» пацанам надоедает, они идут бегать через дорогу. Пацаны перебегают трассу туда-обратно, их задача – пробежать как можно ближе к едущей машине, но так, чтобы она не сбила. Удача улыбается не каждому, тогда его друзья просто глазеют на кишки. Тоже, можно сказать, развлечение.

С другой стороны дома́ служат преградой на пути к вечернему базару – коварному месту. Вечером, когда продавцы одежды, мяса, хлеба и сладостей уходят домой, на их места приходят бабушки с лицами говорящего камня из «Пещеры золотой розы». Они продают Dirol и Orbit поштучно, жвачки с голыми девушками на вкладыше, шоколадные и обычные сигареты и, конечно, семечки. Из всего меня интересуют семечки, хотя девушки в мокрых майках очень красивые.

Пятьдесят копеек – маленький стаканчик, полтора рубля – большой. Блестящие чёрные скорлупки, иногда солоноватые на вкус. Бабушки вполне могут солить семечки слезами.

Почему они плакали? Моя бабушка вот никогда не плачет, мне кажется, она просто не умеет. Может, в жизни женщины есть ограниченное количество слёз, которое можно пролить? Может, моя бабушка уже всё выплакала, и у неё ничего не осталось? Может, тогда и мне стоит поднажать: если много плакать сейчас, то дальше слёзы кончатся?

Ещё одна стена нашей крепости защищает двор от карусели соседнего двора. По мнению бабушки, карусели равно опасность. Груда железяк, с которой сыплются краска и дети.

Мальчик из параллельного класса как-то ослушался свою бабушку, сел на карусели, попросил закружить его до головокружения, закрыл глаза, отпустил руки от поручней, поднял ладони вверх, чтобы почувствовать ветер – и выскользнул из гладкого металлического сиденья на прибитую к земле пыль. Ему кричат:

Только не поднимай голову! Только не поднимай голову!

Он лежит на земле, ему ничего не слышно, он чуть-чуть привстаёт на локти и, сдерживая слёзы, говорит:

Чего, блин?!

Карусель даёт ему подзатыльник, чтобы не повадно было. Приезжает скорая, увозит мальчика в больницу. В ту же больницу через полчаса доставляют его бабушку. Мальчик попадает в больницу из‑за удара, бабушка попадает в больницу из‑за удара. Так карусель за один раз укладывает двоих.

Бабушку откачали, мальчика откачали. Только после того случая мальчик сделался дурным. Первое время он продавал билеты на карусели: листочек акации – один круг, подорожник – безлимитный абонемент. Потом у мальчика появился автомат, деревянный, он его носил на брезентовом шнурке через плечо. Мальчик выходил с автоматом во двор, прицеливался, и, зажмурившись, расстреливал пустую карусель:

Тра-та-та-та-та-та-та-та!

Мир за пределами двора – просто кошмар. Но и внутри небезопасно. Наш дом ещё ничего:

1. В третьем подъезде на третьем этаже живёт наркоман

2. Во втором подъезде на первом этаже – тётка, которая торгует самогоном

3. Во втором подъезде на первом этаже обитают души убитых, которых бандиты зарезали накануне их отъезда на ПМЖ в Израиль

4. Подвал около четвёртого подъезда занимает Бомж Толян

Вот в Ирином доме – целых пять подъездов криминальных, как говорит моя бабушка, личностей:

1. В первом подъезде на втором этаже живёт мент – гаишник, который берёт взятки

2. На пятом этаже второго подъезда снимают квартиру девушки с арбузной трассы

3. В третьем подъезде на втором этаже квартира Наташки-Бомжихи

4. В четвёртом подъезде на третьем этаже сплошные наркоманы

5. На третьем этаже пятого подъезда живёт Ира. Ирин дедушка пьёт по-чёрному и бьёт бабушку Иры

Я знаю, что Ира знает, что я знаю, и моя бабушка тоже. Ирина бабушка знает, что и я, и Ира, и моя бабушка знаем, что дед Иры пьёт и бьёт её. Все всё знают, но делают вид, что ничего не происходит. И в их квартире ничего не происходит, и в их подъезде ничего не происходит, и в нашем доме ничего не происходит, и в нашем дворе тоже ничего не происходит, и в Энгельсе, и в Саратовской области, и даже в Саратове.

Мы ходим друг к другу в гости. Ко мне – по будням, когда бабушка и дедушка на работе. К Маринке – когда её мама на заводе. К Ире можно когда угодно, кроме дней, когда её дед уходит в запой. К Лене, которая приехала из Саратова на лето, мы в гости никогда не ходим. Потому что её бабушка и тётя считают нас необразованной шпаной. По их мнению, приличные девочки из хороших семей учатся в классе с углублённым английским, играют на скрипке, их родители руководят своей фирмой и возят детей в Диснейленд. Лена раз в неделю учит немецкий, Микки Мауса смотрит по телевизору, а её родители получали зарплату консервами. Но Лена живёт в Саратове, а значит, по мнению её бабушки и тёти, она на порядок выше, чем мы.

Больше всего мне нравится у Иры дома, потому что её бабушка жарит пампушки с хрустящей корочкой, пирожки с луком и яйцами, печёт торты с голубым мятным кремом и разрешает разводить в трёхлитровой банке пакетик Yupi c ананасовым вкусом. Моя бабушка не любит жарить пирожки с луком и яйцами, она говорит:

Малыш, ты же знаешь, я тебя люблю сильнее всех на свете, но этот лук с яйцами – это не начинка, а мазня, резать – только ногти портить! Ирина бабушка не работает, вот пусть она тебя угостит.

После этих слов бабушка берёт нарядный пластиковый пакет с клубничками, достаёт кошелёк, вынимает из него пять рублей и вкладывает потрёпанную бумажку в мою ладонь, чуть-чуть щекоча её своими алыми наманикюренными ногтями.

Пять рублей для меня не стопроцентная замена пирожкам, пампушкам и тортам с голубым мятным кремом, но всё лучше, чем ничего. У Маринки вот вообще нет ни пирожков, ни денег, ни бабушки.

Ирина бабушка – председательница дачного кооператива на общественных началах. Ирина бабушка собирает взносы, ищет непьющего сторожа, придумывает новое средство от медведки и составляет расписание поливных дней. Если у кого-то в саду украдут всю редиску или потопчут картошку, именно она бежит в милицию.

Летом расписание нашего дня следующее:

Утром – мы на улице.

В обед – у меня дома едим конфеты из бабушкиных запасов.

Вечером – у Иры или Маринки. Приходим поглазеть на их чайные грибы, нам быстро надоедает, и мы выходим во двор.

Когда мы дома, мы смотрим «Зену» или «Геракла», слушаем «Вкусные истории». Телек – наш собеседник: монотонный, с резкими криками рекламы, гнёт свою линию в любых разговорах. На улице мы слышим обрывки передач, звуки которых доносятся из открытых окон. Когда мы не рядом с телевизором, мы обсуждаем то, что по нему показывали:

Ты вчера смотрела «Дикого Ангела»?

По новостям сказали, что Юра Хой разбился!

А ты знаешь, что в выходные по телеку – КВН?

Мне бабушка кассету «Каспера» подарила!

Пойдём ко мне смотреть «Титаник»?

Единственное место на всём белом свете, где не слышно и не видно телевизора, – маленькая комната в квартире Иры, её называют темнушкой. В ней нет окон, а вместо двери – занавеска. Ирин дедушка, поделив спальню пополам, превратил двухкомнатную квартиру в трёхкомнатную. Часть спальни – для Иры: небольшая кровать и письменный стол. Вторая – для её родителей. В темнушке, кроме кровати, ничего нет, потому что поставить некуда. До развода Ирины родители жили в темнушке – это было их собственное королевство.

Темнушка – сказочная пещера, как будто мой маленький домик в палисаднике, только внутри квартиры. Портал из Десятого королевства в волшебное Девятое*. Идея разделить комнату на две части кажется мне фантастической, я прошу бабушку:

Если не хочешь строить мне домик в палисаднике, поставь хотя бы стену с дверью в нашей комнате! Ирин дедушка же смог!

Смог он, как же. Её дед – алкоголик и безвольный человек. Это во-первых. Во-вторых, были бы у них деньги – у каждого была бы своя комната, как у нас, как у твоих родителей. А Ирина се́мья живёт в своём чулане, как мыши!

ЧАСТЬ III

Можно ли купить дружбу? Нет? А если за упаковку Pringles с паприкой? Что ты тогда на это скажешь?!

Дружбу купить нельзя – так мне кажется. Купить можно Bounty. Ещё можно купить деньги. Дедушка ходит на завод конструировать фильтры для счётчиков. Получается, он продаёт свои знания и покупает деньги. Каким-то таким мне кажется устройство этого мира.

Получается, я тоже продаю своё время, правда, мне за него не платят, а дают ещё больше работы – домашней. Работу я эту делать не хочу, она мне не нравится. Кто будет по доброй воле торчать в школе и взамен получать оценки за задачи по математике на дом? То есть я хожу учиться, трачу время, а взамен получаю ещё больше временных трат.

Смотреть телевизор – другое дело. Я отдаю телеку час и получаю взамен кое-то лучше денег, например, новую серию «Пещеры золотой розы». Или мы сидим вместе с бабушкой вечером на диване и с удовольствием смотрим новости. Это время только наше: моё, бабушкино и Кирилла Клейменова. Вот такая у меня экономика.

У Иры – другая экономика. Она покупает нам конфеты, за это требует полного подчинения. То есть не будет конфет – не будет Маринки, потому что она в кредит ни с кем не дружит. Я-то, может быть, с Ирой дружить буду, потому что меня не купишь. Но я не уверена, что Ире моей дружбы будет достаточно.

Откуда у Иры столько денег на конфеты и свадьбу Маринки с Иваном, я не знаю. Может быть, ей присылает деньги отец? Я слышала, что некоторые отцы так делают, когда не живут со своими детьми, а Ирин отец с ней не живёт. Может быть, её дед даёт ей деньги, когда приходит домой пьяный? Про такое я тоже слышала. Если это так, то я бы на месте Иры брала деньги только от отца, потому что он далеко и не сможет забрать их назад. В отличие от деда. Ведь дед живёт с ней в одной квартире, а значит, протрезвеет и стребует всё до копеечки.

Дома у Иры пахнет жареным маслом, удушающей Kobra в бордовом флаконе, корвалолом и скисшим молоком. Окна её квартиры выходят на теневую сторону – в них никогда не видно солнца целиком, только кусочек на закате. Перед тем как упасть в Волгу, кусочек солнца проскальзывает между тополей перед домом, сквозь захламлённый балкон в зал и бликует на полированных ручках старого кресла.

Ванная в квартире Иры совмещена с туалетом – и это кажется мне самым странным изобретением человечества. Страннее только квартира наших дальних родственников, у которых чугунная ванна стоит прямо на кухне, между газовой плитой и холодильником.

Мы пришли к Ире, чтобы наполнить бутылки из-под шампуня и продолжить битву мокрых штанов. У меня рыжая бутылка Elseve, моё фантастическое оружие. У Иры – какой-то шампунь на репейниках. Брызгаться из её бутылки так же эффективно, как и из моей, но репейники выглядят не круто.

Ира залезла в ванну грязными ногами и набирает воду в бутылки. Теперь ванная вся в следах. Ира спрашивает, хочу ли я мороженое. Я говорю, что очень, но денег у меня нет. Тогда Ира поднимает указательный палец вверх и говорит:

Бабки не проблема!

Она бросает наши бутылки из-под шампуней в ванну, не выключает воду, не вытирает мокрые ступни, просто перешагивает бортик и шлёпает в гостиную. Ира подходит к креслу, встаёт на четвереньки и залезает под него, как в нору. Я ожидаю увидеть, например, переносной холодильник с мороженым – с таким ходят торговцы на сочинском пляже. Но Ира достаёт белый пакет-маечку, набитый деньгами. Я никогда раньше не видела столько денег. Мне кажется, там миллионов восемь. Ну или хотя бы пять.

Ира поднимает пакет, как Рафики Симбу на Скале Предков. Она долго рассматривает купюры за белым целлофаном, а потом просто засовывает в пакет руку и вынимает несколько пятирублевок. Я смотрю на неё и этот пакет с деньгами как на чудо. Я не понимаю, откуда у неё деньги, ведь сезон кукурузы, которую они воруют с Маринкой с поля, а потом продают на вечернем базаре, ещё не начался. Я не могу поверить, что её отец настолько чувствует себя виноватым. Может быть, Ире за уборку дома и хорошие оценки платит бабушка? Может быть, их семья – подпольные миллионеры? Моя бабушка говорила, что есть люди, которые наворовали и сидят на мешках. Ира отвечает на мой вопрос, хотя я его вслух не задавала. Она говорит, махнув рукой:

А… это бабушкины…

И как будто ничего не случилось, снова залезает под кресло, чтобы положить мешок на место. Потом Ира подходит ко мне очень близко, я чувствую её дыхание и запах съеденных пышек со сметаной. Она упирается в мой лоб своим лбом и говорит:

Мы же подруги?

Я выдавливаю:

Угу.

А дальше Ира берёт мою руку и вкладывает в неё две пятирублёвые бумажки. Мне очень стыдно. Как будто это я делаю что-то плохое. Как будто это я нашла тайник с деньгами и разграбила его. Получается, всё это время я была соучастницей её воровства? Или это в первый раз?

Слышали ли вы когда-нибудь выражение: «деньги жгут карман»? Обычно так говорит моя бабушка про моего отца, своего сына. Потому что, когда отец получает зарплату, он не отдает её, как все нормальные люди, своей жене, то есть моей маме. Отец идёт в бар «Лель», который открыла мама моего одноклассника, и отмечает там получку.

Все говорят, что мама моего одноклассника открыла бар, чтобы собирать деньги с поселковых алкоголиков. Но я считаю её порядочной, ведь, когда мой отец, как говорит бабушка, совсем нахрюкался, она отправляет его домой или звонит моей маме.

Теперь и мне деньги жгут карман, но по-другому. Эти десять рублей, которые Ира типа инвестировала в нашу дружбу, прожигают мою ногу до кости. Они огненной меткой лежат в моих шортах. Если бы я могла краснеть со стыда, я была бы как Синьор Помидор из «Чиполлино», но на моём смуглом лице ничего такого никогда не видно.

Эти десять рублей – как клеймо, как раскалённая кочерга, как уголёк костра. Десять рублей – две потрёпанные бумажки, которые, кажется, весят тонну. Это раскалённый утюг, камень, паяльник в кармане. Плавильный станок на сталелитейном заводе.

Я теперь не обычная девочка в джинсовых шортах, белой майке с Ди Каприо и двумя косами до самой поясницы – теперь я воровка, соучастница преступления. Если бабушка узнает, она перестанет меня уважать.

А бабушка узнает.

На следующий день утром она решит постирать мои шорты, начнёт вытряхивать карманы и из них грохнутся две купюры, каждая в тонну весом. Бабушка поднимет эти бумажки с пола и засунет их в карман своего тигрового халата. Как хищница, она будет ждать момент.

Долго ждать ей не придётся. Я как обычно проснусь в своей комнате и пойду в зал, валяться на разложенном диване. Там я включу телевизор и, пока бабушка готовит завтрак, от нечего делать буду смотреть «Слово пастыря». Обычно бабушка кричит:

Малыш, приходи!

Я ей всегда отвечаю:

Бабуль, я проснулась, приходи ты.

Бабушка приходит в зал, садится на край дивана и щекочет мою руку своими вишнёвыми ногтями. Но в этот раз бабушка с кухни кричит:

Чай готов!

Я повторяю:

Приходи!

Бабушка не идёт. Мне кажется это странным, я начинаю прислушиваться: бабушка не стучит тапочками о линолеум, на кухне не шумит вода, не скрипят дверцы ящиков и не гремит посуда. Бабушки как будто бы нет, как будто бы она пропала.

Я захожу на кухню и плюхаюсь на свой стул. Бабушка сидит напротив. Я смотрю на бабушку, улыбаясь, а она смотрит на меня без улыбки. Я опускаю глаза и вижу рядом с чашкой чая блюдце, на котором вместо бутербродов лежат две пятирублёвки. Честно, я бы их с радостью съела. Только бы не пришлось объяснять, откуда у меня деньги.

Врать мне не нравится, если честно. Точнее, вру я много, но без удовольствия. Я, скорее, с радостью фантазирую, а это совсем другое. Есть люди, которые такое насочиняют – азарт в глазах видно. Так вот, это не я. С враньём у меня получается, может быть, и хорошо, но только когда в этом вранье есть половина правды. Например, во дворе я рассказываю, что состою в клубе Pen Friends*, и у меня есть Бренна Анатоне и Шарлота Дуглас – мои друзья в Америке, и я пишу им английские письма. Про друзей из США – правда, только на английский мои письма переводит репетитор, усатый Михаил Сергеевич. А вот бабушке я выдумывать половину правды не умею вообще. Бабушка видит меня насквозь. Она так и говорит:

Я тебя как облупленную знаю.

Но я каждый раз вру и думаю: может, прокатит?

Бабушка продолжает смотреть на меня и молчать. В этом молчании – вопрос:

Откуда деньги?

Я плачу. Мне не хочется, но слёзы сами капают в чай, ударяются о половинку лимона. Откуда-то из бабушкиной глубины поднимается голос:

Чего ревёшь?

Нашла…

Да ладно? Откуда у тебя деньги?

Это не мои…

Знаю, что не твои, поэтому и спрашиваю!

Ирины…

Что у тебя делают Ирины деньги?

Она мне их дала на сохранение…

У Ириной матери в школе зарплату не платят, деда за пьянку без сдельных оставили, бабушка на пенсии, а она тебе дала? Ты мне тут не это!!!

Я плачу и одновременно размышляю, что хуже потерять – уважение бабушки или Ирину дружбу. Выбор у меня один, и он очевидный. Я говорю бабушке, что Ира достала пакет с деньгами из-под кресла, взяла оттуда тридцать рублей и зачем-то дала мне десять. Мне пришлось сочинить, что она мне дала их подержать, а потом забыла забрать, теперь нужно ей вернуть. Бабушка в это, конечно, не верит. Она берёт с блюдечка десять рублей и встаёт из‑за стола со словами:

Воровок не обслуживаем!

Я в отчаянии, кричу:

Бабуля, прости меня и только не рассказывай её бабушке! Я буду всегда-всегда с тобой ходить в сад и там полоть перцы!

Бабушка после завтрака молчит, а потом уходит на базар и оставляет меня одну дома. Мне очень хочется на улицу, но если я выйду, это значит, Маринка увидит моё грустное лицо, сразу расскажет Ире. Так вся правда и вскроется.

А я боюсь злую Иру. Когда мы были совсем маленькими, она сказала, что в песочнице есть драгоценные камни и мы должны собрать их и принести ей. За это она даст нам по барбариске, но я попросила конфету вперёд. Я положила её в рот и пошла за камнями. Нашла один зелёный, отнесла Ире, Ира завизжала, что это не камень, а стекло. Потом своими грязными пальцами она залезла мне в рот и достала конфету.

Мне так хочется на улицу, сорвать ивовый прутик и как следует отлупить траву. Мне хочется встретить Наташу и закричать ей что есть сил: БОМЖИХА. Но единственное, что мне остаётся, – прыгать по ТВ-каналам, как в классики, до жестяного привкуса во рту жевать щёки, ждать, пока придёт бабушка и надеяться, что её настроение будет немного лучше.

Бабушка приходит ещё злее. На базаре она встретила бабушку Иры и всё ей выложила. Оказалось, мешок с деньгами – взносы за садовые участки, которые ей как председателю сдают заводчане. Получается, Ира ворует не у бабушки, а у людей, с которыми она работает, у людей, которыми руководит моя бабушка. Это не просто кража, а кража с отягчающими обстоятельствами – кража, совершённая группой лиц по предварительному сговору. Оказалось, Ирина бабушка уже заметила недостачу, но решила, что ворует её муж – на водку.

Иру сажают под домашний арест без возможности смотреть телевизор и говорить по телефону. Мне, как будто специально, разрешают выходить на улицу. Всю неделю, что Ира не гуляет, мне приходится врать девочкам, что я не знаю, куда она пропала. Потом Ира появляется, и тогда пропадаю я.

ЧАСТЬ IV

Когда я слышу слово «четверг», мне хочется назвать его четве́риком, потому что так его называет бабушка Нюра, моя соседка с первого этажа.

Бабушка Нюра круглая, она похожа на неваляшку – всегда в платке, красном платье, не ходит, а переваливается мягко-мягко с боку на бок.

Бабушка Нюра – главная агентка моей бабушки. Окна её однокомнатной квартиры выходят на хоккейную коробку за домом. Бегать в коробке мне, конечно же, строжайше запрещено.

Там стекло, трава по пояс, пыль, клещи!

Вообще, несмотря на то что баба Нюра сдаёт меня, как говорит дед, с потрохами, я её уважаю. Она моя первая подруга, после моей бабушки, конечно. Когда я родилась, баба Нюра уже была старая, уже не работала на почте и уже нюхала табак. У неё всегда был платок, кружевная белая скатерть на круглом столе, пирамидка из подушек на кровати и разноцветные сладкие камушки в прозрачной вазочке. Она живёт так, будто всё знает, но никому ничего не рассказывает (кроме как про меня моей бабушке). Она всё видела, везде была, на своих ногах носила поселковую пыль, выжила в войну, родила детей, похоронила мужа, купила цветной телевизор, ничего никогда не боялась.

Если бабушка Нюра на лавочке у подъезда – можно улизнуть в коробку, если на лавочке бабы Нюры нет, то идти за дом опасно. Бабушка Нюра любит смотреть в окно, меня она точно заметит и на следующий день, когда моя бабушка будет забирать у неё газеты, оставленные для нас почтальоном, бабушка Нюра ей всё выложит как на духу.

На самом деле коробка интересует меня меньше всего, а вот большое дерево за ней – просто нет сил как! Мы зовём его Утконосом, потому что одна из широких веток, отходящих от ствола, похожа на утиный клюв. Сидеть на Утконосе – это как будто быть победительницей по жизни, это как будто забраться на самую высокую точку в мире и смотреть на всех сверху. Сидеть на Утконосе может только та, кто умеет лазать по деревьям, и с ней никто не может сравниться. Ну, это чисто моё мнение.

Когда сидеть на Утконосе становится скучно, мы перепрыгиваем бортик коробки и там играем в «Сифу». Это, конечно, не игра в «Фирму», но, если отказаться – «Сифой» будут называть просто так. Если не хочешь просто так стать этим вонючим словом, нужно играть – бегать и уворачиваться от носка. Правда, бегаю я медленнее всех, поэтому «Сифа» всё равно в меня прилетит, рано или поздно. Можно, конечно, сдаться и стать «Сифой» без потных подмышек, но я считаю, что у человека всегда должен быть шанс.

Мы залезли на турник напротив нашего подъезда и ждём, когда баба Нюра выйдет посидеть на лавочку, чтобы мы могли убежать на Утконоса, а потом шататься в коробке.

Сейчас получишь!

И я, и Маринка, и мой брат, и Лена – мы все оборачиваемся. Но только я знаю, кому этот крик обращён и что происходит.

Я могла бы подготовиться к освобождению Иры заранее, но не придумала как. Я знала, что Ира будет мстить. В моих мечтах она просто придумывала мне новое обзывательство – например, что-то вроде Япошка-в жопе-пряник, так Ира меня дразнила, когда я не поделилась с ней пирогом с паслёном. Но в этот раз у меня выходит, как говорит мой папа, двойное попадалово. Я бы это назвала «двойной облом».

Драться с Ирой вообще не входит в мои планы. После первого удара Ира входит в раж: её глаза-бисеринки проваливаются в лицо, ноздри надуваются, губы белеют и сжимаются в нитку. Ира жестенеет и становится как кузнечный молот – забить, расплющить, уничтожить. Она выше меня на голову и использует запрещённые приёмы, например, царапается. У неё ногти как пианино: под каждым вторым – чёрная грязь. Ира бьёт в живот, хватает за волосы, тянет за щёку, но самое мерзкое – она умеет плеваться. Я же никогда не буду бить первой. Я как зеркало – могу только отражать удары. Обзываться – это пожалуйста. Слова не оставляют синяков и ссадин на теле, после них появляются отметины на душе. Поэтому, если бы можно было просто обозвать Иру за её длинные распущенные наэлектризованные волосы, вечно лезущие всем в рот, – русалочка-обоссалочка, услышать в ответ Федора – гнилая помидора, — я бы с радостью. Честно. Жаль, что это невозможно.

Я спрыгиваю с турника, Ира уже рядом. Я убираю с лица волосы, руки пахнут железом. Ира пахнет пышками со сметаной. Маринка, сидя на одной перекладине и опершись ногами на другую, спрашивает:

Ирк, а чё она сделала?

Ира щурится и отвечает:

Тебя не колышет, это наши разборки!

А потом смотрит мне в глаза и говорит:

Пойдём в коробку!

Ты знаешь, мне нельзя, баба Нюра меня точно увидит и сдаст!

Вы слышали? Она ссыт! Ссыкло!

Маринка хохочет. Мой брат давит смешок. Он вроде должен за меня заступиться, но Ира – оппонентка, с которой лучше не связываться. Её можно потом исподтишка атаковать зелёной рябиной из самострела. Потом, не сейчас.

Ира знает, что больше всего на свете меня ранят такие слова, как ссыкло, потому что это стопроцентная правда. Мне всё равно, когда меня дразнят Черножопой, потому что это неправда, всё равно, когда мне кричат Япошка, потому что это тоже неправда, я даже не обращаю внимания на Жиропуху в свой адрес!

Ссыкло ранит меня, как стекляшка. Я правда боюсь Иру. Я боюсь, что бабушка узнает, что я была в коробке, узнает про драку, что я снова гуляю с Ирой – с девчонкой, которая ворует деньги у всех в дачном кооперативе. Я боюсь быть оплёванной, боюсь разбитых коленок и порванных блестящих чёрных лосин со звёздами. Но главное – я боюсь слова ссыкло, оно некрасивое, жужжит, как оса.

Ссыкло для меня – вызов, как лазерная указка для нашей кошки Фроси: стоит появиться пятнышку на ковре, она тут же срывается с места. Я кричу Ире, кричу всем: кто последний до коробки – тот дурак! И бегу что есть сил. Я толкаю воздух локтями, шлёпки стучат по пыльной тропинке. У меня есть фора, я должна хотя бы сейчас прибежать первой. Во рту вкус железа – такой же, как когда я прикусываю щёки. В боку – невидимые иглы. Я слышу, как Ира кричит:

Я тебя урою!

Маринка забегает в коробку первой, потом Ира, дальше – Лена. Я оборачиваюсь и вижу своего брата, который смотрит на меня, сбавляя темп. Он пропускает меня вперёд, чтобы я не была последней. Он обязательно припомнит мне этот широкий жест дома, когда я сяду перерисовывать в альбом Флинстоунов, а ему срочно понадобятся мои фломастеры.

Ира молчит, за что она меня решила урыть, за что она мне хочет врезать. Никто, правда, кроме Маринки, и не спрашивает. Ни у меня, ни у неё. У Иры кишка тонка рассказать, почему она в разгар лета пропала со двора и почему её не выпускали из дома и не разрешали говорить по домашнему. Ведь если бы она сказала правду, то все бы узнали, что она воровка. Быть воровкой – это почти так же плохо, как быть Чубайсом. Но Чубайс, как говорит бабушка, не только вор, он ещё и рыжий. У Иры чёрные длинные волосы, поэтому она просто воровка. Если бы все узнали, что ели конфеты, купленные на украденные деньги, они бы поняли, что всё это время были соучастниками преступления. А выплюнуть шоколадки, купленные на краденое, уже невозможно.

Но и у меня сказать правду кишка тонка. Потому что моё слово против слова Иры – это как бой медведя против акулы. Акула всегда сильнее, ей всё нипочём – на месте выпавших зубов у неё вырастают новые. Ира хитрая, она меняла Dr. Pepper на дружбу. На моей стороне только брат, но и на него надежды мало, ведь он не какой-то отдельный воин, он – моя младшая копия. Слова семилетнего мальчишки никто в расчёт брать не будет.

Ира бьёт первой – в ключицу. Я в ответ шлёпаю её по плечу. Я готовлюсь отразить ещё один удар, но баба Нюра кричит из окна:

Анука, нарви мне лопухов, раз уж ты в коробке!

Ну вот и подрались, так сказать. Ира отступает на шаг, но не сдаётся. Она говорит:

Свезло тебе! Но за свой базар надо отвечать! Поэтому, чтобы мы тебя не называли ссыклом, иди к Бомжу Толяну в подвал и проверь, ест ли он кошек. Марин? Ты что думаешь? Времени – до конца лета.

Что может думать Маринка? Эта идея ей нравится. Она съест всё, что даст Ира, тут без разницы – Nuts или тупое предложение. Лена, конечно, молчит – ей всё равно скоро уезжать назад в свой Саратов, зачем ей лишние проблемы на сдачу лета?

Только Иван говорит:

Я с ней!

Ты смотри, Толян и детей схватить может. Тем более таких, как вы!

Ира смеётся, как будто у нас тут не разборки, а «Аншлаг и Ко». Ничего-ничего, пусть ты заставляешь меня спускаться в страшный подвал с объедками Толяна, зато кто знает, что будет через десять лет? Где будешь ты, а где буду я? Я уеду, построю на краю земли дом и буду в нём жить, как всегда мечтала. Ты – останешься. Врастёшь в землю. Будешь, как в моём самом страшном сне, неприкаянная бродить, как в лабиринте, по нашему посёлку. Ты потеряешь себя между первым и восьмым кварталом и никогда-никогда не найдёшь. А я буду знать, где ты, но никому-никому не скажу. Вот такая будет моя месть. Вот такое будет моё проклятие для тебя: где родиться – там и пригодиться.

Я боюсь: темноты, лестниц, высоты, открытых пространств, Матерного гномика и Пиковую даму, мертвецов, ада, терактов, смерти. Смерти и терактов – сильнее всего. Теракты совершенно точно ведут к смерти, поэтому между ними можно поставить знак равно.

Жизнь всё-таки удивительная штука. Ты не боишься того, чего ты не знаешь. Я не боюсь наступить на иголку и заразиться СПИДом, пока по РЕН ТВ не расскажут, что какой-то мужчина раскидывает заразные шприцы по песчаному пляжу.

Или вот до прошлого сентября я не знала, что такое теракт и кто такие террористы. Их просто не было. А потом они взяли и появились. Теперь бабушка только и говорит, что про белые мешки с сахаром и грузовики.

Бабушка не ограничивается мешками, она боится всего, куда можно положить взрывчатку и «нечаянно» её там оставить: нарядные пластиковые пакеты с клубничками, чёрные сумки, сшитые из лоскутов дерматина, коричневые мешки с картошкой и белые с сахаром. Да она даже школьных ранцев боится!

Когда во второй четверти выпадает снег, мы оставляем портфели около школьного крыльца, чтобы играть в снежную битву. Дорога от завода до дома идёт через нашу школу, я всё отлично посчитала: когда бабушка идёт мимо, я уже вся в снегу и ничем не отличаюсь от других. Но у бабушки свои просчёты – просчёты безопасности. Однажды после пятого урока второй смены бабушка шла с работы. И вот она идёт мимо школьного крылечка, мимо кучи снежных детей и вдруг видит гору портфелей. Конечно, она решает, что это подрыв. Она кричит на детей, гонит их из школьного двора, зовёт на помощь, машет учителям, требует вызвать пожарных и милицию.

Если бы бабушка не была авторитетной фигурой на посёлке, её бы все – от технички до последнего двоечника – засмеяли, типа она посёлковская сумасшедшая. Но все считают, что смеяться над бабушкой равно получить проблемы на заводе. Если честно, я не верю, что бабушка надумает мстить, но имидж есть имидж, и он подпорчен. Поэтому все начинают смеяться надо мной.

С подвалом этим теперь тоже выходит, как с террористами: пока я не знаю, что в подвале кто-то живёт и, возможно, поедает кошек, я не боюсь ходить мимо, не боюсь заглядывать в подвальные окошки. Мне даже как-то любопытно: может быть, там лежит что-то интересное? Например, как у бабушки Зои и дедушки Владика, которые живут в Ростове-на-Дону. У них в подвале хранятся старые игрушки их сына Фёдора, моего дяди: железная дорога с разноцветными вагончиками, пластиковая мозаика с деревянным основанием, жёлтый плюшевый кот, металлический конструктор. А ещё – полосатая скрипучая раскладушка. Все эти вещи дедушка Владик, мой однорукий бандит (это не шутка, вторую руку у него отнял поезд) – достаёт из подвала, когда мы с бабушкой приезжаем в гости.

Я спрашиваю бабушку, почему мы не храним в подвале мои старые игрушки, а отдаём их другим детям или относим в детский сад. Бабушка говорит, что её сестра с мужем фиговы интеллигенты и живут в таком же интеллигентском доме рядом с библиотекой в центре Ростова, а мы живём в центре посёлка рядом с базаром, поэтому если что-то в подвал унесём, то это – с концами. Бабушка как будто не понимает, что отнести в детский сад мою рыжую медведицу Машу – это тоже – с концами.

После того как я узнала, что Толян переселился в наш подвал, я боюсь смотреть в окошки – мне страшно увидеть в них подтверждение всего, о чём рассказывают девочки, например, половину кошки. Подвал дедушки Владика – как сундук с сокровищами; а наш – источник угроз. Бабушка говорит:

Этот чёртов погребок наш дом когда-нибудь потопит!

Вода, которая течёт из прорванных труб пару раз в год, рано или поздно подмоет фундамент. Я не понимаю, почему их нельзя починить раз и навсегда, – и спрашиваю об этом у бабушки каждый «прорыв». Она только отмахивается и говорит:

Ну и чего ты как маленькая? Не понимаешь, что ли? Ты же читаешь со мной «Известия»!

Странный аргумент, потому что в «Известиях» я люблю только три вещи:

1. Астрологический прогноз, и то если звёзды сулят Овнам что-то хорошее

2. Кроссворд, но только когда знаю какие-нибудь ответы и могу подсказывать деду

3. Статьи про звёзд, но они появляются в «Известиях» реже, чем мне хотелось бы

Всё остальное время я просто беру газету и рассматриваю её, иногда что-то читаю, а иногда делаю вид. Про прорыв труб на посёлке Приволжский там не писали ни разу, поэтому бабушкин ответ мне не подходит. Возможно, если бы у нас во время аварии из подвальных окошек не валил белый пар, как в бане, а в квартире не отключали бы воду, мне бы до этих прорывов, как говорит дед, было бы как до едрени фени.

Без воды что летом плохо, что зимой. Ладно бы её не было часа два, а то ведь пока аварийные сантехники не придут, а идти на вызов они могут три вечности, пока заплатку на трубу не поставят, пока кипяток из подвала не выкачают – они воду не включат. Целый день без воды – настоящая пытка. Если это учебное время, то придётся идти в школьный туалет, а я его стараюсь избегать по понятным причинам: там ужасно пахнет, нет кабинок и девочки из старших классов смотрят на меня с подозрением. Если авария летом, то я просто хочу отрубить себе ладони, потому что мне кажется, что на них собралась вся грязь мира: руки становятся потными и липкими, а бабушка говорит не тратить воду из бака, который дед принёс с колонки, почём зря.

Трубы – не единственная опасность для фундамента нашего дома. Есть ещё и ледяная гора, которая по законам природы может образовываться только зимой. Эта гора – снег, который убирают из коробки за домом, чтобы сначала залить каток, а потом поддерживать его чистоту. За всю зиму гора вырастает до второго этажа, а с первыми лучами мартовского солнца начинает таять, ручьями стекая к нашему дому. Бабушка говорит, что горка добавит очков к подтоплению подвала и краху нашего дома. Я поддакиваю, но кататься с горки или играть в «Царя горы» мне нравится. Я обожаю столкнуть противницу с самого верха, а потом вслед за ней покатиться колбаской.

Обещание не быть ссыклом не стереть из памяти, такое не забывается. Тем более что все слышали слова Иры, как уж тут забыть. Чтобы это обещание не нарушить, мне нужно спуститься в подвал, но когда именно это сделать – здесь вот решать только мне. Ира сказала только одно – до конца лета. Как ни в чём не бывало мы с ней шатаемся по двору.

Если честно, я не понимаю, как Ира может делать вид, что ничего не случилось, когда случилось такое. Но так бывает после каждой нашей ссоры: мы ругаемся, а потом Ира делает вид, будто всё нормально. Я нахожу это очень странным, но соглашаюсь на её правила. Когда мы ругаемся с бабушкой, она молчит днями, как будто меня нет, как будто я пропала и, самое страшное, как будто бабушку это устраивает. Я же чувствую себя ни живой, ни мёртвой. И это чувство мне не нравится. Так что пусть Ира меня дразнит Япошка-в жопе-пряник.

Единственное, что меняется в нашей дружбе – Ира больше не приходит ко мне в гости, а я не хожу в гости к ней. Если честно, приходить домой к Ире мне не хочется, как и звать её к себе. Я боюсь встречи с Ириной бабушкой. Как смотреть ей в глаза? Ведь я соучастница, это как-то стыдно. Интересно, боится ли Ира смотреть в глаза своей бабушке? А моей? Кажется, мою бабушку она боится больше, чем свою. Хотя мою бабушку вообще все боятся больше, чем любую другую.