«Бюро темных дел. Зловещая мелодия» — читать онлайн бесплатно

Автор: Эрик Фуасье

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

Страстно люблю тайны, ибо всегда есть надежда их раскрыть.
Шарль Бодлер. Парижский сплин

В оформлении обложки использованы материалы по лицензии агентства Shutterstock, Inc.

Перевод с французского О. А. Павловской

Поэтические фрагменты в переводах М. А. Богдановича и Е. Д. Фельдмана

Пролог

Зоркие глаза издалека следили за тем, как колышутся высокие травы. В сумерках эта рябь была едва различима, но искушенному взору она выдавала сторожкую поступь жертвы. Та продвигалась вперед медленно, то и дело останавливаясь, – врожденное чутье подсказывало ей о нависшей над головой угрозе. Она втягивала носом воздух, как будто пыталась таким образом оценить всю меру опасности, учуять того, кто затаился наверху во мраке и о ком она ничего не ведала, кроме одного: встречи с ним необходимо было избежать любой ценой, ибо в его незримом безмолвном присутствии ощущалась пугающая враждебность.

После очередной остановки, затянувшейся чуть дольше прочих, жертва продолжила путь в зарослях дрока и колосьев, колеблемых вечерним ветром. И ее, припадающую к земле, можно было вычислить лишь по слабому кильватерному следу, пролегавшему, как полоса выцветших чернил на пожелтевшей бумаге, оставленная взмахом гусиного пера, которое дрогнуло на повороте и поцарапало бумагу…

Когда эта неровная линия добралась до купы деревьев, тонувшей во тьме, порыв ветра прорвал облачный покров, и лунный свет вылился на хмурый уголок бокажа[1]. Сероватые, словно припорошенные пеплом, покатые холмы вынырнули из небытия. Зоркие глаза, подобные двум шарикам из оникса, гладким, ледяным, застыли, сфокусировавшись на цели. И сразу откуда-то сверху, из самой густой листвы, вырвалось «пуф-ф!» – как бывает, когда зажигают газовые фонари.

Пуф-ф!

За шумным взлетом последовал переполох листвы. В переплетении ветвей древесной кроны развернулась тень, затем сжалась и камнем низверглась в траву, в ту самую точку, где заканчивался проложенный жертвой путь. Замершая там садовая соня, парализованная безотчетным страхом и даже не успевшая понять его причину, не сумела уйти от атаки. Времени ей хватило лишь на то, чтобы издать предсмертный отчаянный писк – когти хищной птицы уже сомкнулись на ней, а мощный клюв пробил хрупкие косточки черепа. Облака снова скрыли ночное светило, и тьма поглотила все вокруг – угрюмый безмолвный бокаж, травы и деревья, хищника и его добычу, вместе с доказательством неопровержимого факта, жестокой очевидности, состоящей в том, что в этом мире с начала времен сильный всегда побеждает слабого.

А что же было дальше?

А дальше все шло как по накатанной, в тысячный раз без сучка без задоринки разыгрывалась пребанальнейшая сцена: мясо в клочья, брызги крови, кишки наружу, грозный хищник жадно пожирает скудный паек, которого, как ему уже ясно, конечно же, будет недостаточно для того, чтобы утолить лютый голод. Но даже этой малостью не успел насладиться властелин ночи, утащивший добычу на вершину ясеня и устроившийся поудобнее для трапезы. Он клюнул окровавленного зверька всего разок-другой и был потревожен неким шумом – внезапным и непривычным. Теперь уже ночную тишину нарушил отнюдь не шелест травы. Затрещали ветки, клонясь и выпрямляясь со свистом, – кто-то продирался сквозь колючий кустарник. По земле забарабанили торопливые шаги…

Хищная птица и вовсе забыла о своем скромном ужине – вытянула шею, завертела головой, стреляя взглядами во всех направлениях, тревожно нахохлилась. Сейчас сквозь заросли, источая страх всеми порами, неслась, не разбирая дороги, добыча совсем иного толка. Эта дичь была слишком велика для пернатого охотника – надежды поучаствовать в дележе не оставалось, потому он разразился досадливым клекотом на вершине ясеня, пренебрежительно развернулся и полетел, тяжело хлопая крыльями, будто с неохотой уступал свою территорию другому властелину, более могучему и страшному.

Крики голодной птицы заставили содрогнуться тень, петлявшую между деревьями от одного куста к другому. Беглец остановился, пригнувшись и упершись руками в колени, вывернул шею, стараясь различить в сумерках источник зловещего клекота, столь внезапно прервавшего его бег.

Это был мужчина в просторном пальто-каррике с двумя пелеринами. Если бы шляпа с широкими опущенными полями не скрывала бóльшую часть его лица, было бы видно, что ему под пятьдесят и что дряблые щеки у него покрыты густой сеткой красных прожилок, выдающих в сочетании с лишним весом человека достаточно состоятельного, а также наверняка склонного к питию и чревоугодию.

Никакой сиюминутной опасности в нагромождении ветвей и листьев, превращенных ночным ветром в колышущуюся темную массу, беглец не заметил, потому дал себе время мучительно отдышаться и подождать, пока пройдет колющая боль в боку, которая с непривычки уже несколько минут терзала его внутренности, как лезвие кинжала. Немного передохнув, он отважился оглянуться. Однако ночь уже вступила в свои права, и вряд ли теперь удалось бы разглядеть вероятного преследователя, так что беглец изо всех сил напряг слух в надежде различить за безумолчным шепотом листвы, не приближается ли к нему тот страшный силуэт, чье появление так перепугало его недавно, когда он преспокойно возвращался в свою усадьбу по пустой дороге, окаймленной живыми изгородями.

Но нет, здесь не было никого и ничего, кроме влажной ветреной ночи да суровой, отрезанной от мира земли, населенной лишь ночным зверьем и полнившейся слишком громкими отголосками древних легенд. Мало-помалу человек сумел совладать со своими страхами. Сказал себе, что слишком легко поддался панике, и все из-за нервной атмосферы, царящей в этих краях уже несколько недель, а равно из-за ужасной смерти, постигшей четыре дня назад одного его доброго товарища. Остальное доделало разыгравшееся воображение. То, что он принял за силуэт врага, караулившего его в засаде, было, скорее всего, кустом, качнувшимся от внезапного порыва ветра. Зря он так всполошился. Мчаться сломя голову по бокажу в темноте – чистейшее безумие, верный способ сломать лодыжку или что похуже.

Немного успокоив себя этими размышлениями, человек в каррике потоптался на месте вокруг своей оси, чтобы определить, в каком направлении двигаться дальше к дому. Однако сориентироваться на местности, находясь, как он сейчас, в лесополосе, не представлялось возможным. Надо было выйти из-под деревьев и дождаться, когда выглянет луна, – вот тогда удастся окончательно избавиться от теней и мыслей о колдовских проклятиях.

Путь он продолжил куда более размеренным и уверенным шагом. Через несколько минут растительность вокруг изменилась: просветы между деревьями увеличились, кусты теперь попадались все реже, их сменили заросли утесника и тростника. Земля под ногами сделалась податливой, подошвы сапог начали в ней увязать. «Стало быть, пруды…» – мелькнула мысль. Пруды определенно были прямо перед ним, он их еще не видел впереди, но уже угадывал по лоскутам тумана, расползавшимся в воздухе где-то на уровне его груди. По мере приближения белесая дымка сгущалась, лоскуты собирались в плотный белый покров, над которым то здесь, то там простирали ветви к небу одинокие тополя – как будто матросы, потерпевшие кораблекрушение, выныривали из молочного океана.

– Только тумана мне еще не хватало! – проворчал запоздалый путник. – Учитывая всю эту грязищу вокруг и чертовы ямы с водой, вернусь домой чумазый, как свинтус! Вот уж Евлалия мне устроит!

Вопреки усталости, на губах толстяка появилась едва заметная ностальгическая улыбка при упоминании имени старой служанки – некогда она была его кормилицей, а теперь осталась единственным на свете человеком, который еще осмеливался журить хозяина, как мальчишку. Он шагал и думал о давным-давно минувших счастливых временах, но вдруг его заставил снова насторожиться неожиданный и совершенно неуместный здесь звук – поначалу едва различимый, как легкое дуновение, и постепенно нараставший. Должно быть, ветер доносил его сюда сквозь ночное безмолвие. Сначала это была одна-единственная нота, низкая, протяжная, искусно извлеченная из какого-то духового инструмента. Затем то, что казалось неким сигналом, зовом охотничьего рога, усложнилось – монотонный шум превратился в диковинную мелодию; нежная и печальная, она постепенно обретала силу и полнозвучность, затем перешла в долгий тоскливый стон и оборвалась столь же внезапно, как зазвучала.

Толстяка в просторном каррике и кожаных сапогах охватила дрожь. Тот силуэт, виденный им на дороге в ложбине, вовсе не был плодом его фантазии. Теперь, когда он получил подтверждение, у него от этого чуть не подогнулись колени. Не медля ни секунды, толстяк подобрался и, охваченный смертельным ужасом, бросился бежать в непроглядном белесом мареве.

Ямы с болотной водой, в которые можно было угодить в густом тумане, больше его не заботили – он мчался, не разбирая дороги, от страха у него сводило живот до рези, во рту появился привкус крови, грудь жгло огнем изнутри так, будто туда залили расплавленный свинец. Но беглец не останавливался ни на миг, ведомый инстинктом выживания, перепрыгивал в сгустившемся тумане кочки и рытвины с водой. Теперь ему чудилось, что хлюпанью грязи под ногами вторит эхо быстрых шагов за спиной – и оно, эхо, приближается. Таинственный преследователь его догоняет… Он явно моложе и проворнее, потому неумолимо сокращает дистанцию… Тщетно беглец петлял, ускорялся, выбиваясь из сил, шарахался в сторону, пытаясь сбить его со следа, – избавиться от погони не удалось. Вскоре толстяку уже мерещилось, что кто-то наступает ему на пятки – кто-то свирепый, дикий, жаждущий крови, подобный разъяренному сторожевому псу, натасканному убивать. Сердце грозило разорваться от ужаса.

А потом вдруг… все стихло!

За спиной больше не раздавалось ни звука. Беглец слышал лишь шелест ветра в утеснике. Он остановился, задыхаясь, обернулся, но в тумане ничего не было видно. Опасаясь ловушки, он предпочел продолжить путь, теперь уже ступая осторожно и пристально глядя под ноги. Однако дальше каждый шаг давался ему с бóльшим трудом, чем предыдущий. Возникло гнетущее впечатление, что грязь вокруг прудов обращается в болотную трясину и норовит затянуть его, задушить. Ступни как будто налились свинцом… Он запыхался так, что уже не мог вдохнуть полной грудью… Пот быстро остывал под одеждой, и ночная прохлада давала о себе знать… В ушах неистовым барабанным боем отдавалось биение сердца… Перед глазами качалась красная пелена… В конце концов он споткнулся и рухнул на колени. К горлу подкатила тошнота. Беглец уже не понимал, где находится.

Когда он неуклюже начал подниматься, на краю зрения что-то мелькнуло. Как спасительный свет маяка в штормовом море, сквозь пласты тумана, накрывшие все вокруг, пробилось желтоватое сияние.

Человек в каррике выпрямился невероятным усилием воли и, уже плохо соображая, пошатываясь и спотыкаясь, двинулся туда, где в белесой дымке мерцал огонек. Взвинченные нервы, подвергнутые жуткому испытанию, мешали ему поверить в свою счастливую звезду – каждую секунду он боялся, что огонек вот-вот исчезнет. Но нет! Пятно света проступало в тумане все отчетливее. Вскоре из белесого кокона показалась темная масса, и беглец понял наконец, что свет исходит от фонаря на углу элегантной берлины[2], запряженной парой лошадей. В нем снова проснулась надежда. Гул в ушах немного стих, беглец прибавил шаг.

Добравшись до кареты, он поначалу мельком удивился отсутствию кучера, но тотчас забыл об этом, ибо радость от обретенного спасения была такова, что все затмила, да еще у него на глазах распахнулась дверца, будто приглашая его приблизиться. Беглец сдернул шляпу и, ступив на подножку, заглянул в салон.

– Вы?! – воскликнул он. – Какая удача! Недаром карета сразу показалась мне знакомой. Вот уж не представляете, до чего я счастлив вас видеть! Вы мне жизнь спасли в буквальном смысле!

Из мрака в углу выпросталась рука ладонью вверх, пальцы согнулись и разогнулись несколько раз – беглеца призывали сесть в берлину. И тот со вздохом облегчения нырнул во тьму.

Мог ли он знать заранее, что за инфернальная ловушка ему уготована? Догадывался ли, что, когда захлопнется дверца, он окажется беззащитным, как несчастный грызун в когтях пернатого хищника?

Несколько минут, которые затем последовали, царила мертвая тишина. Ветер снова порвал туманный покров в лоскуты и растащил их в разные стороны – как будто призраки разлетелись над прудами, что отблескивали в свете луны, снова показавшейся меж облаков. Но мнимое спокойствие не продлилось долго – уже опять зазвучали жалобные ноты таинственной мелодии. И она неуклонно набирала силу. Казалось, вокруг берлины, неподвижно застывшей на берегу одного из прудов, воздух начинает пульсировать от этих звуков, сделавшихся вдруг пронзительными, свирепыми, грозными. И тогда из салона кареты раздался предсмертный вопль человека в агонии… Чудовищный вой, перешедший в рев, в котором не осталось уже ничего человеческого, был эманацией чистого и неодолимого ужаса.

Глава 1

«Татарский лагерь»

В тот май 1832 года весенний Париж выглядел совсем не по-весеннему. Жуткая эпидемия холеры, уже два месяца бушевавшая в столице, опустошила улицы. Страх перед заражением заставлял людей безвылазно сидеть по домам. Состоятельные граждане и вовсе сбежали в свои загородные поместья. Большинство торговых заведений закрылись, а те, что еще работали, устроили строжайший контроль на входе и донимали редких посетителей проверками самочувствия. Дела шли в гору только у изготовителей гробов и саванов. Всеобщую нервозность усугубляли ходившие по городу безумные слухи, один фантастичнее другого, поскольку доподлинно о болезни почти ничего не было известно.

Вся эта ядовитая атмосфера, похоже, ничуть не волновала троих друзей, наслаждавшихся в это воскресенье чудесной послеполуденной погодой на террасе кафе «Пескарик» у пересечения улицы Вивьен с бульваром Монмартр. Двое из них, судя по томным взглядам и по тому, как они то и дело брались за руки под столом, безо всяких сомнений, являли собой влюбленную парочку.

Молодой человек был в ладно скроенной, но поношенной одежде, слегка лоснившейся на сгибах. Бравый вид и воинственно закрученные кверху усы не мешали заметить в его облике что-то мечтательное, мальчишеское. Шелковистые волосы слегка завивались на затылке, в ласковых глазах на пригожем лице время от времени мелькала лукавая искорка – он был из тех неунывающих жизнелюбов, которые мгновенно притягивают к себе симпатию, как магнит железные опилки. В свои двадцать три Самсон Дерош служил посыльным, а попросту мальчишкой на побегушках у стряпчего с улицы Шатле, но мечтал стать знаменитым живописцем. Он восхищался Делакруа, презирал Энгра[3], которого величал не иначе как «старым пижоном», и в досужие часы сотрудничал с журналом «Артист»[4]. В общем, завершая набросанный на скорую руку словесный портрет, можно добавить, что это был приятный юноша, неопытный во всем, довольно ленивый и немного нахальный, но означенные недостатки восполнялись в нем обаянием с примесью озорства.

Его дамой сердца была хорошенькая блондинка лет двадцати с дерзким личиком бунтарки, не менее жизнерадостная и общительная. Однако за ее игривой внешностью скрывался твердый характер. Мари-Рен Гендорф трудилась белошвейкой неподалеку от площади Руаяль и была убежденной сторонницей движения за эмансипацию женщин, которое с приходом к власти Луи-Филиппа[5] распространялось все шире. Поначалу Мари-Рен увлекалась идеями сенсимонистов[6], но порвала с ними в конце прошлого года, когда вожди этого движения, все как один мужчины, начали чинить препоны в продвижении своих сторонниц – женщин – на лидерские позиции. С тех пор Мари-Рен вместе с еще одной подругой из числа активисток, Дезире Вере, самоотверженно посвятила себя новому масштабному прожекту – изданию первой газеты, для которой будут писать только женщины[7].

Третья участница компании за столиком на террасе кафе была постарше, но совсем ненамного. Пикантной брюнетке с восхитительными формами, одухотворенным лицом и огромными золотисто-карими глазами недавно исполнилось двадцать четыре. Она была неотразимо обольстительна, при этом в ее манере держаться не чувствовалось и намека на жеманство, а в каждом жесте угадывалась кипучая энергия. Бывшая актриса с бульвара Преступлений[8] Аглаэ Марсо отныне находила применение своим многочисленным талантам в несколько неожиданной для представительницы слабого пола сфере деятельности. Она стала первой женщиной, официально нанятой в качестве сотрудницы одного из подразделений Префектуры полиции – заведения, надо сказать, весьма в этом плане консервативного. Впрочем, Бюро темных дел, куда она поступила на службу, разительно отличалось от остальных полицейских бригад. Оно было основано два года назад по инициативе тогдашнего префекта полиции специально для раскрытия самых таинственных преступлений, имеющих, на первый взгляд, налет сверхъестественного и бросающих вызов человеческому разуму. Что касается начальника Бюро темных дел, инспектора Валантена Верна, то этого молодого состоятельного денди, получившего прекрасное образование в области естественных наук, уж никак нельзя было назвать ни консерватором, ни конформистом, особенно по сравнению с другими полицейскими его эпохи.

Сейчас две амазонки, нимало не заботясь о рамках, в которые общество вечно норовило загнать таких, как они, беспечно сплетничали и болтали на тему, самую что ни на есть подходящую для столь юных и очаровательных особ, а именно о любви.

– Ну наконец-то! – возликовала белошвейка, ничуть не смущаясь тем, что ее могут услышать за соседними столиками. – Значит, твой Валантен все-таки решился ступить в запретный сад и сорвать цветок, который ты уже отчаялась ему когда-нибудь преподнести![9]

– Да тише ты, бесстыдница! – шикнула на нее Аглаэ, разыграв оскорбленную невинность, хотя ее так распирало от новообретенного счастья, что хотелось поделиться им с целым миром. – О таких вещах не орут на всех углах. Давай лучше поговорим о вас с Самсоном. Вы правда решили отпраздновать помолвку в ближайшее время?

Мари-Рен подтолкнула своего кавалера локтем, и они обменялись заговорщическими взглядами.

– Этот негодник не хотел брать на себя никаких обязательств, пока не найдет работу поприличнее! Но ты же меня знаешь, Аглаэ: я доходчиво объяснила ему, что, если у него жалованье меньше, чем у будущей супруги, в этом нет ничего постыдного. Так или иначе, времена нынче такие, что, когда счастье само стучится в дверь, надобно хватать его и никуда не отпускать. Проклятая холера может наброситься на тебя в любой момент – моргнуть не успеешь, как окажешься на том свете. И кстати, не зря эту болезнь называют «убийцей кавалеров»![10]

– Мы решили собрать всех наших друзей на следующей неделе в кабачке «Пэр-ла-Тюиль», в Батиньоле[11], – сказал Самсон, одарив возлюбленную блаженной улыбкой.

Аглаэ, которую переполняло собственное счастье, не могла не порадоваться и за подругу, тоже нашедшую себе пару. С тех пор как они познакомились, Мари-Рен, вопреки своему стремлению к независимости, а может, и благодаря ему, имела досадную привычку влюбляться направо и налево, крутила романы с каждым подвернувшимся красавчиком. Выходные она проводила в кабаках на парижских заставах, где плясала от зари до зари, забывая обо всем на свете и меняя кавалеров как перчатки. Аглаэ не раз предупреждала ее об опасных последствиях такого фривольного поведения – ведь рано или поздно, при ее склонности очаровываться пустозвонами и краснобаями, Мари-Рен могла попасть в лапы какому-нибудь сутенеру. Поэтому теперь, при известии о скорой помолвке подруги с Самсоном, бывшая актриса вздохнула с облегчением. Возможно, никто бы не назвал этого молодого человека выгодной партией, но он был милым и казался искренне влюбленным в свою прекрасную белошвейку.

– Конечно же, вы тоже приглашены на торжество, ты и твой легендарный Валантен! – добавил Самсон, со звоном коснувшись своим бокалом бокала Аглаэ. – Мы без вас никак не обойдемся. Я пока не имел чести познакомиться с ним лично, но у меня уже такое впечатление, будто я его хорошо знаю, потому что Мари-Рен без умолку о нем болтает. И представь себе, она так его расхваливает, что я уже задумываюсь, не начать ли мне ревновать!

– Что за глупости! – Мари-Рен хотела изобразить возмущение, но не выдержала и расхохоталась. – Ладно уж, Аглаэ, этот негодник в любом случае сказал чистую правду: мы очень ждем вас обоих. Теперь, когда газетчики перестали трубить о подвигах твоего красавчика-инспектора на каждом углу, его, должно быть, уже не каждый вечер зовут на великосветские приемы, а стало быть, он согласится выкроить время для нашей скромной компании, хотя я отлично понимаю, что мы ему не ровня.

Аглаэ тотчас заверила ее, что Валантен – человек без предрассудков, и пообещала, что они оба с удовольствием придут в кабачок «Пэр-ла-Тюиль», чтобы порадоваться за своих друзей. В глубине души она знала, что привести туда Валантена будет не так уж просто, но это все же был отличный повод положить конец затворничеству, в которое он ушел в последнее время.

Три недели назад Бюро темных дел прославилось раскрытием серии кровавых убийств в бедняцком квартале Сен-Мерри – жертвами преступников стали несколько известных членов Санитарного комитета. В итоге инспектор Верн, вопреки собственной воле, обрел громкую известность, и начальство предъявило его репортерам как образец современного полицейского – неподкупного, компетентного, блистательно образованного, в том числе в области естественных наук. Тот факт, что в Префектуре полиции Валантен всегда держался особняком и слыл белой вороной, не умерил начальственного пыла и жажды общения с прессой. Вышестоящие попросту увидели хороший повод показать, что правительство Казимира Перье[12] уверенно стоит на страже порядка, располагает необходимыми ресурсами и употребляет все силы для проведения своей политики.

Столь пристальный интерес, внезапно возникший к его персоне, Валантена скорее удручал, чем радовал, – будучи человеком замкнутым, он не любил находиться в центре внимания. К этому добавлялись личные переживания по поводу недавнего открытия, касавшегося его истинного происхождения и некоторых событий из прошлого. Означенное открытие стало для него изрядным потрясением, и, когда буря эмоций немного улеглась, молодой полицейский заперся в своей «башне из слоновой кости» – уединился в великолепных апартаментах на улице Шерш-Миди, где он мог предаваться ученым штудиям и проводить заумные химические опыты. И вот теперь Аглаэ решила, что пора бы уже немного привести его в чувство. Она надеялась, что Валантен прервет свое затворничество и начнет вести более светский образ жизни в окружении современников.

От размышлений на эту тему ее отвлек металлический скрежет омнибуса, катившего мимо по мостовой, – подобные транспортные средства фирмы «Фаворит» курсировали между Монмартром и улицей Гоблен. Сейчас там было меньше дюжины пассажиров – верный признак того, что страх перед эпидемией холеры пока еще не собирался ослабевать в городе. Провожая взглядом этот медленно удалявшийся массивный экипаж, запряженный тройкой лошадей, Аглаэ заметила молодого человека, целеустремленно шагавшего по направлению к террасе кафе «Пескарик» и махавшего им рукой.

Незнакомец – брюнет лет двадцати пяти, элегантно одетый, с завитыми волосами и ухоженной бородой – приблизился к их столику, снял шляпу, приветствуя обеих девушек, и крепко пожал руку Самсону.

– Мне издалека показалось, что ты сидишь на террасе, но я не сразу поверил своим глазам, ибо откуда рядом с тобой взяться столь очаровательным особам! – весело сообщил незнакомец и шутливо подмигнул Аглаэ и Мари-Рен: – Право слово, я не привык видеть этого охламона в таком приличном и ослепительно прекрасном обществе!

– Не слушайте его! – возмутился Самсон, одновременно жестом приглашая бородача за их столик. – Он просто завидует! Дамы, позвольте вам представить: Феликс Арвер, сын виноторговца, младший клерк у мэтра Гийе-Дефонтена, нотариуса.

Означенный Арвер галантно поклонился, игриво поглядывая на дам, и добавил:

– Работаю я исключительно ради жалованья, и этот негодник должен был сказать, что ваш покорный слуга – прежде всего поэт. А будучи таковым, я восприимчив к красоте во всех ее проявлениях, что заставляет меня воздать должное и вам, о, прекрасные незнакомки.

– Феликс уже сочинил два водевиля, чем снискал себе благосклонность публики в некоторых скромных театрах, – поведал Самсон. – Как все люди искусства, он преклоняется не просто перед женщинами, а перед Женщиной с большой буквы. Тем не менее, когда ему случается снизойти на землю из высших эфиров, он превращается в довольно приемлемого компаньона. И раз уж наша бедная Аглаэ в данный момент осталась без пары, мы могли бы пригласить его присоединиться к нам. Что скажете, дамы?

Аглаэ, которой это предложение касалось напрямую, не успела и рта раскрыть, а Мари-Рен со свойственным ей озорством и энтузиазмом уже выразила согласие и за себя, и за подругу.

Феликс Арвер незамедлительно пододвинул к их столику еще один стул и устроился рядом с Аглаэ – так близко, что касался ее коленом под столом. Бывшей актрисе не понравилось, что ей так бесцеремонно навязали кавалера, но, с тех пор как Бюро темных дел закончило последнее расследование, это был ее первый выход в свет, и девушке не хотелось лишать себя удовольствия от общения с Мари-Рен и ее обаятельным женихом. Так что она постаралась не выдавать своего недовольства, мысленно пообещав себе, однако, что впредь не оставит Валантену выбора и он будет сопровождать ее всякий раз, когда ей придет блажь немного развеяться.

– Еще и пяти нет, – заметил Самсон, когда они немного перекусили. – Что будем делать, пока не открылись пригородные кабаки, где можно вдоволь поплясать?

– Как насчет Кабинета восковых фигур Курциуса[13] в галерее Пале-Руаяль? – спросила Мари-Рен. – Говорят, там сейчас сделали презанятную экспозицию на тему знаменитых преступлений и всяких жутких смертей – воссоздали сцену нападения Лувеля на герцога Беррийского и агонию принца Конде, который вроде как удавился шелковым шнуром, привязанным к оконному шпингалету. Я слышала даже, что там уже разместили и финальную сцену в клинике доктора Фэвра, ту самую, которая положила конец недавнему делу об изувеченных трупах в квартале Сен-Мерри[14]. Ох, поверь моему слову, скоро твой красавчик инспектор так прославится, что затмит знаменитого Видока!

Аглаэ поморщилась. Ей ничуть не хотелось заново переживать последние, самые страшные часы недавнего расследования Бюро темных дел, даже если ей об этом напомнят безобидные статуи из воска. Кроме того, при мысли, что она увидит застывшее восковое лицо Валантена, ее заранее бросало в дрожь.

– Нет уж, спасибочки! – отозвалась она. – Я вообще не очень понимаю, как почтенная публика может получать удовольствие от созерцания всяких ужасов. У меня это вызывало недоумение, еще когда я играла в криминальных мелодрамах на сцене «Театра акробатов» у мадам Саки.

– Вы актриса?! – просиял Феликс Арвер с радостным предвкушением гурмана. – Так вот оно в чем дело! То-то мне показалось, что я вас где-то видел. Теперь я почти уверен, что бывал на спектаклях с вашим участием, ибо столь прелестное личико не так уж легко забыть!

– Я была актрисой, – поспешила уточнить Аглаэ, сделав акцент на слове «была», чтобы охладить пыл рифмоплета. – Теперь это дело прошлое. В настоящее время я работаю в Префектуре полиции.

– Советую тебе соблюдать приличия, Феликс, – вступился за пикантную брюнетку Самсон. – Наша прекрасная амазонка находится под бдительной защитой инспектора полиции Валантена Верна, грозного стража порядка, который не преминет нацепить на тебя напалечники[15], если тебе взбредет в голову выйти за рамки скромной роли верного рыцаря.

– Задерите меня черти! – возопил Феликс, изобразив гримасу ужаса. – С тех пор как наше правительство взялось насаждать порядок в королевстве всеми силами и средствами, я не строил ни малейших иллюзий по поводу либеральных устремлений Луи-Филиппа и его прихвостней, но уж никак не ожидал очутиться в полицейском государстве столь скоро! Так, глядишь, под юбкой у каждой красивой женщины будет сидеть по шпику!

Мари-Рен сморщила носик. Она прекрасно знала, как страстно ее Самсон увлечен республиканскими идеями, и боялась, что теперь разговор примет политический поворот, поэтому решила немедленно пресечь любые поползновения продолжить эту тему.

– О нет! – возмутилась она. – Я не позволю вам делиться соображениями о том, как надо управлять страной! Если двум господам выпадает счастливый случай побыть в обществе двух восхитительных фей, вести при них занудные речи, как в ваших мужских курилках, – сущее преступление! Раз уж нам приходится дожидаться часа, когда можно будет потанцевать, мы с Аглаэ требуем, чтобы нас развлекали! Где ваша изобретательность, черт возьми? Удивите же нас какой-нибудь диковинкой!

Глаза Феликса Арвера лукаво заблестели при этих словах. Перспектива принять вызов, который ему бросила эта дерзкая блондинка, наполнила его радостным предвкушением. Поэт тотчас подался ближе, напустив на себя заговорщический вид, будто собирался поделиться с тремя друзьями государственной тайной.

– Отлично! – заявил он и понизил голос. – Вы бросили камень в мой огород, и я с удовольствием поймаю его в прыжке! Представьте себе, ровно перед тем, как мне повезло приметить Самсона и получить приглашение присоединиться к вам, я как раз направлялся в одно диковинное местечко. Посвященные называют его между собой «татарский лагерь», и, бьюсь об заклад, никому из вас еще не доводилось видеть ничего подобного. Если вы решитесь последовать туда за мной, вашим взорам предстанет такое зрелище, что эпитет «поразительное» покажется вам слишком слабым.

Благоразумная Аглаэ состроила недоверчивую гримаску.

– «Татарский лагерь»? – с подозрением повторила она. – И что же это такое?

– Приют вдохновенных вольнодумцев, – не без пафоса отозвался Арвер. – Место, где можно встретить молодых эрудитов и лучших представителей богемы – поэтов, художников, граверов и скульпторов, каковые избрали для себя объектом культа красоту и величие природы. Во всем Париже вы не найдете более достойного общества. И более оригинального, уж смею вас заверить!

Мари-Рен со свойственной ей непосредственностью захлопала в ладоши и повернулась к Самсону:

– Звучит ужасно заманчиво! Я бы хотела там побывать, а ты что скажешь? – Не дожидаясь ответа от своего ухажера, она вскочила и потянула за собой Аглаэ, схватив ее под руку. – Чего же мы сидим? Нас ждет «татарский лагерь»! Кто меня любит, пусть следует за мной![16]

Под предводительством Феликса Арвера молодые люди покинули бульвар и направили свои стопы к селению Монмартр[17]. Идти пришлось недолго – их проводник остановился у подножия холма, перед длинным, довольно обветшалым зданием на улице Рошешуар. Несмотря на преклонение перед величием природы, о котором упомянул поэт, обитатели этих мест явно не воспользовались ее дарами в целях облагораживания территории – сад вокруг здания пребывал в полнейшем запустении; в этом царстве природы безраздельно господствовали буйные травы и колючие кусты ежевики, так что путь к крыльцу стал для обеих девушек – прежде всего для их длинных юбок – опасным испытанием.

У двери висел колокольчик с проржавевшей цепочкой. Держался он на честном слове, так что Аглаэ даже испугалась, что вся конструкция обвалится на голову их проводника, когда тот смело подергал за цепочку. К ее удивлению, колокольчик остался на месте и даже разразился хрустальным звоном.

В следующий же миг дверь распахнулась – в проеме вырос примечательный персонаж с бешеным взором и взлохмаченной бородой.

– Позвольте представить вам хозяина дома, – повернулся Арвер к своим спутникам. – Перед вами душа нашего «Малого сенакля» Петрюс Борель, известный также как Ликантроп[18].

Никто из троих друзей не обратил внимания на это странное прозвище. Потому что все они ошеломленно, словно загипнотизированные, уставились на открывшего дверь человека, который, не выказывая при том ни малейшего стеснения, предстал перед ними в чем мать родила.

Глава 2

Внезапный отъезд

Когда Аглаэ добралась до улицы Шерш-Миди, настал вечер, и катафалки уже совершили ежедневный объезд города, собрав свою скорбную жатву – трупы новых жертв холеры, завернутые в саваны и оставленные родными и близкими у дверей домов.

Напротив жилого дома под номером 21, где Валантен занимал просторные апартаменты в четвертом этаже, целая семья фонарщиков, одетая в лохмотья, хлопотала вокруг масляного фонаря. Отец, опустив фонарь с помощью лебедки, наполнял маслом резервуар, мать протирала стекла, детишки надраивали светоотражатели. В том, что столько людей усердно трудятся ради такого малого результата, было что-то невероятно трогательное. Другие фонари уже горели, но их скудный свет все равно не мог справиться с темнотой, и Аглаэ невольно провела аналогию с усилиями врачей, старавшихся победить эпидемию холеры. Несмотря на их самоотдачу и все санитарные меры, принимавшиеся властями, болезнь не желала отступать. Число смертей приумножалось день ото дня, ибо, вопреки надеждам, появившимся было у некоторых горожан в начале бедствия, холера не ограничилась опустошением бедняцких кварталов – она неуклонно завоевывала новые территории, и никто не мог чувствовать себя в безопасности. Сам Казимир Перье, председатель Совета министров, заразился холерой во время посещения больных в «Отель-Дьё»[19] и уже больше месяца был прикован к постели. Согласно последним новостям, его состояние ухудшалось, кончины ждали не сегодня завтра.

Занятая этими невеселыми мыслями, Аглаэ вошла в вестибюль и рассеянно поприветствовала консьержа-привратника папашу Матюрена, который выглянул из-за шторки в будке, услышав шаги. По своему обыкновению, он тотчас выскочил оттуда, чтобы разразиться потоком комплиментов, а потом, меланхолично вздыхая, смотрел, как девушка со всей грацией и проворством цветущей молодости взбегает по первому лестничному пролету.

Мысли о холере в гнетущей атмосфере сумеречных пустынных улиц странным образом усилили ощущение нереальности всего происходящего вокруг, возникшее у Аглаэ в «татарском лагере»[20], где она с друзьями провела последние три часа. Бородач с бешеными глазами, открывший им дверь в костюме Адама, оказался не единственным обитателем ветхого домишки на улице Рошешуар. Внутри обнаружились еще полдюжины молодых мужчин – они декламировали стихи и распивали крепкие напитки. Всем было далеко до тридцати, и все как один разгуливали по комнатам обнаженными!

Однако шокирующее отсутствие одежды, бросавшееся в глаза в первую очередь, было не самым поразительным в этой неординарной компании. Еще удивительнее было то, что сборище оригиналов держалось с такой непринужденностью, будто фланировать голышом перед гостями казалось им самым что ни на есть обычным делом. При виде всего этого безобразия первым порывом Аглаэ было развернуться на каблуках и сбежать из приюта умалишенных со всех ног. Судя по всему, такое же точно желание охватило и Самсона Дероша. Но Феликс Арвер настоял, чтобы они остались и познакомились с беспорточными господами, а Мари-Рен, обожавшая новые впечатления и явно взволнованная от того, что оказалась в окружении такого количества юных фавнов, охотно его поддержала.

Каждый из присутствовавших там незнакомцев счел своим долгом подойти к гостям и представиться по всем правилам приличия, с учтивостью, достойной самых рафинированных салонов Парижа. Однако назывались они такими причудливыми именами, что сразу стало ясно – это псевдонимы, придуманные нарочно для того, чтобы их обладатели могли выделиться среди заурядных современников. Аглаэ запомнила самые экстравагантные из них: Жеан дю Сеньёр[21], Филофей О'Нэдди, Августус Мак-Кит и Жерар де Нерваль[22]. Сверкая… интимными деталями организмов, все эти молодые люди принялись состязаться в красноречии, чтобы покорить двух прекрасных незнакомок, которых так удачно заманил сюда один из их товарищей. Инициатива Арвера была принята на ура – здесь хватало желающих уговорить девушек попозировать или побыть музой, во славу коей будут слагаться оды и сонеты. Все это действо, пусть и неприличное, могло бы ограничиться банальным любезничаньем, если бы на сцену не вторгся новый персонаж, превративший спектакль в безумный фарс.

Настенные часы в гостиной пробили половину шестого, когда скрипнула петлями входная дверь. Через несколько секунд, которые, очевидно, понадобились новоприбывшему на то, чтобы привести свой облик в соответствие обычаям и традициям «татарского лагеря», в комнату ступил высокий человек лет двадцати с лихо закрученными кверху усами и черными волосами до плеч. Нет смысла уточнять, что был он совершенно голый. При виде четверых гостей, оставшихся в одежде, длинноволосый верзила глубоко оскорбился и возопил зычным голосом:

– Как! В нарушение всех правил этого дома вы заставляете меня созерцать жалкое тряпье, каковым наше лицемерное пуританское общество в первые же часы после рождения человека спешит прикрыть творение великой госпожи Природы?! Пристало ли терпеть подобное глумление над ее созидательной силой? Уж не тебе ли, Арвер, мы обязаны присутствием здесь мелкобуржуазной ветоши, оскорбляющей наши взоры?

Аглаэ, услышав этот несусветный вздор, подумала было, что перед ней разыгрывается бездарная балаганная комедия, в которой привычный мир нарочно вывернут наизнанку. Но высокий усач выглядел так, будто он искренне шокирован тем, что гости одеты.

– Не кипятись, Готье![23] – вмешался Феликс Арвер, но его призыв пропал втуне. – Эти люди не принадлежат к нашему братству, и они только что пришли! Что до меня, я уже собирался в раздевалку, чтобы принять надлежащий вид!

– Э, нет! – разбушевался длинноволосый. – Поселившись здесь, мы приняли правила, и я никому не позволю их нарушать! Панталоны и юбки долой сей же час, или я собственноручно помогу разоблачиться этим дамам, слово Теофиля Готье!

Мари-Рен, которую все происходящее возбуждало и забавляло одновременно, была склонна признать, что и правда как-то невежливо нарушать обычаи хозяев дома. Она уже поднесла руку к шнуровке корсажа, когда угрюмый взгляд Самсона и сердитый тычок локтем в бок от Аглаэ напомнили ей, что лучше вести себя поскромнее.

Теофиль Готье, обнаружив, что его угроза не была принята к сведению, воспользовался преимуществами, которые давали ему могучий рост и нарождающаяся литературная слава, чтобы мобилизовать соратников и дать сигнал к боевым действиям. Последовала жуткая сумятица. «Татары», издавая кто истерическое кукареканье, кто дикарские вопли, окружили цивильный квартет и готовились ощипать перышки обеим залетевшим к ним птичкам, не сказать – курицам. В комнате поднялся невообразимый галдеж; все, словно заплясав в безумной сарабанде, бросились друг на друга. Аглаэ и Мари-Рен были обязаны спасением, а точнее, защитой целомудрия двум своим кавалерам, которые, самоотверженно создав временное противодикарское заграждение из собственных тел, дали им возможность отступить к лестнице.

В итоге, забаррикадировавшись вместе с Самсоном в комнате на втором этаже, они целый час выдерживали осаду по всем канонам военного искусства, и лишь беспримерные дипломатические усилия Феликса Арвера в конце концов позволили им покинуть поле битвы, не будучи принужденными по пути к унизительному раздеванию.

* * *

Теперь, вспоминая это безумное приключение, Аглаэ уже и сама не знала, надо ли ей чувствовать себя оскорбленной или можно просто посмеяться от души. В любом случае тот факт, что ее против воли заставили участвовать в буффонаде, ей совсем не понравился. При этом она не могла бы сказать, что ее возмутило больше – наглость Феликса Арвера, который затащил их в логово умалишенных, или безрассудство Мари-Рен, которая чуть было не уступила клоунским требованиям «татар». В результате, когда прекрасная белошвейка, пребывавшая в восторге от их злоключения, предложила продолжить вечер по изначальному плану и отправиться в кабачок на заставе Мучеников, Аглаэ отказалась наотрез. У нее не осталось ни малейшего желания потанцевать в объятиях какого-нибудь незнакомца. Теперь ей не терпелось вернуться к Валантену. Она собиралась подробно поведать ему о визите в «татарский лагерь», чтобы он понял, как неразумно с его стороны отпускать ее одну, когда ей хочется немного развеяться.

Однако, когда она вошла в апартаменты возлюбленного, к ее огромному удивлению, оказалось, что его там нет. Тафик, бывший мамелюк Великой армии Наполеона, был официально принят на службу в Бюро темных дел, но по-прежнему выполнял обязанности дворецкого у Валантена. Он и сообщил девушке, что к инспектору Верну около пяти вечера неожиданно явился мальчишка-посыльный с запиской, которую ему велено было вручить лично хозяину апартаментов. Ознакомившись с содержанием означенной записки, молодой полицейский немедленно и безо всяких объяснений покинул дом. Отсутствовал он больше часа, а когда вернулся, Тафик заметил, что вид у начальника раздосадованный и крайне обеспокоенный. Валантен попросил приготовить ему как можно скорее дорожный несессер, а сам тем временем удалился в библиотеку сочинять послание. Он едва успел запечатать конверт и дописывал имя адресата, когда в дверь апартаментов снова постучали. На сей раз явился мужчина, с ног до головы одетый в черное. Лицо у него было весьма примечательное – из тех, какие не забывают, ибо казалось, что вся левая половина этого лица странным образом оплыла вниз, будто была сделана из воска и долго пребывала рядом с горящим пламенем. Вторая же половина хранила непроницаемое выражение. Изъяснялся незнакомец лаконично, на вопросы отвечал односложно и дал понять, что он пришел за инспектором Верном и не расположен ждать его дольше необходимого.

На самом деле Тафика озадачил не столько сумрачный и загадочный вид этого незнакомца, сколько поспешность, с которой Валантен схватил дорожный несессер, накинул плащ и последовал за ним. Еще одно странное обстоятельство: в тот момент, когда бывший мамелюк уже собирался закрыть за ними дверь, Валантен подался к нему и очень тихо, как будто не желал, чтобы человек в черном его услышал, прошептал, что он оставил на столе в библиотеке письмо для мадемуазель Аглаэ.

Последнее откровение великана окончательно сбило девушку с толку. И «татарский лагерь», и натуристские бредни кучки непризнанных гениев были мгновенно забыты. Что за таинственный приказ получил Валантен? Какое неотложное дело могло потребовать столь спешного отъезда, да еще при таких необычных обстоятельствах? Если верить Тафику, инспектор последовал за черным человеком добровольно. Он казался озабоченным, но встревожен не был. Так зачем же ему понадобилось в такой спешке писать ей послание и уведомлять об этом Тафика так, чтобы его спутник о том не узнал?

Не теряя более ни секунды на лишние расспросы, Аглаэ бросила Тафика в прихожей и устремилась в библиотеку, где ее действительно ждало означенное послание – на самом видном месте, у настольных часов из позолоченной бронзы.

Любовь моя,

представляю, как ты огорчишься, узнав о моем внезапном отъезде, тем более что у меня нет возможности подробно поведать тебе о более чем весомых причинах нашей неожиданной разлуки. Я хотел бы рассказать больше, но меня обязали держать обстоятельства всего дела в строжайшей тайне. Адресуя тебе это письмо, я уже отчасти нарушаю указания, каковые должен неукоснительно соблюдать. Но, зная твою импульсивную и решительную натуру, я не могу оставить тебя совсем уж без объяснений, ибо ты наверняка перевернешь небо и землю в поисках ответа на вопрос, что со мной сталось, а этого как раз надобно избегать любыми средствами.

Все, что я могу сказать тебе в данный момент, – это что мне доверили миссию величайшей важности и выполнить ее я должен сам. Она более чем соответствует компетенции начальника Бюро темных дел, но выходит далеко за рамки простой полицейской операции. Если судить по скудным сведениям, которые мне соизволили дать, речь может идти о защите престола. Задача, каковую мне предстоит выполнить, таким образом, требует до поры до времени хранить молчание, и, возможно, пребывание мое вдали от Парижа затянется на несколько дней, а то и недель. Главное, не волнуйся за меня. При условии сохранения моей миссии в тайне я не подвергнусь большой опасности. И, разумеется, свяжусь с тобой сразу, как только это удастся сделать без особого риска.

А пока, в ожидании, когда я снова смогу заключить тебя в объятия, уношу с собой воспоминания о твоем восхитительном теле и доверяю тебя неусыпным заботам Тафика. Целую нежно.

Твой Валантен

P. S. В случае необходимости без колебаний обращайся за помощью к нашему другу Эжену-Франсуа[24]. Лучшего советчика не найти, а он к тому же, как ты, конечно, знаешь, питает к тебе слабость и не откажет ни в чем.

Аглаэ сложила исписанный лист бумаги и прижала его к груди, внезапно побледнев и рассеянно глядя в пустоту. В какую новую рискованную авантюру вовлечен Валантен? Он написал о защите престола и о необходимости соблюдения строжайшей тайны. Это не предвещало ничего хорошего, и хотя Валантен оставил для нее письмо специально, чтобы предотвратить напрасные тревоги, оно, наоборот, заставило ее занервничать.

Тафик, предвосхитив вопросы, которые могли возникнуть у Аглаэ, сам пришел в библиотеку и махнул рукой в сторону окна:

– На улице инспектора ждала карета – огромная берлина, без опознавательных знаков, запряженная четверкой лошадей. Такие нанимают только для дальних поездок. Несмотря на сгущавшиеся сумерки, все фонари на ней были погашены. Человек в черном открыл дверцу для месье Валантена и сам поднялся в салон следом за ним. Не успели они усесться, как кучер щелкнул кнутом, и лошади помчали так, как будто за ними гнался сам дьявол.

– Странное дело, и оно становится все непонятнее, – пробормотала Аглаэ, будто разговаривала сама с собой.

– Погодите, мадемуазель, это еще не все! Вы же знаете папашу Матюрена. Я ничуть не сомневался, что появление столь внушительной берлины у этого дома не оставит его равнодушным и он, при его-то неисправимом любопытстве, непременно покрутится поблизости, чтобы разведать, что да как. И когда я спустился к нему в каморку в надежде расспросить, он поделился одним занятным наблюдением.

– Что же он заметил?

– Лошади в упряжке были все как на подбор. Чистокровные рысаки редкостной красоты. Папаша Матюрен подошел поближе, чтобы ими полюбоваться, но кучер его обругал, да еще и кнутом защелкал, чтобы отогнать подальше. Но прежде чем уйти, наш старый лис успел разглядеть королевское клеймо на крупе ближайшей лошади. Упряжка прибыла сюда прямиком из конюшен Луи-Филиппа!

Глава 3

По секретным делам

В тот же день, но двумя часами раньше инспектор Валантен Верн незаметно проскользнул в особняк Ротлен-Шароле, принадлежавший в ту пору службам Министерства внутренних дел. В записке, переданной ему мальчишкой-посыльным, содержались необходимые указания о том, как туда попасть тайком от посторонних глаз, через калитку с тыльной стороны здания. Но если на эту тему автор записки высказался более чем подробно, он был куда менее красноречив относительно цели неожиданного воскресного вызова и причин таких мер предосторожности – лишь упомянул, что главу Бюро темных дел ждут незамедлительно в министерстве по чрезвычайно важному поводу. Масштаб происходящих событий и их серьезная политическая подоплека не позволяют, мол, сообщить подробности в письменном виде, но при личной встрече инспектор получит все необходимые сведения в устной форме. Подпись была неразборчива, но на ней стояла министерская печать.

В правительственном здании Валантена встретил человек, полностью облаченный в черное. Он был высок и молчалив, с широким лысеющим лбом и густыми, светло-русыми с рыжиной бакенбардами. Однако в первую очередь в глаза бросалась обезображенная параличом левая часть его лица. Казалось, что кожу на ней тянут вниз, и она сползает к подбородку, увлекая за собой нижнее веко, скулу и уголок рта. Левый глаз был неподвижен, при этом собеседнику, смотревшему в лицо, казалось, что его пронзает пристальный взгляд, так что оставалось непонятным, слеп человек в черном на один глаз или нет, и оттого возникало смутное чувство неловкости.

Незнакомец, не потрудившись представиться, лаконично предложил Валантену следовать за ним и повел его по лабиринту безлюдных коридоров, а затем по неудобной винтовой лестнице на второй этаж особняка. В разгар весеннего воскресного вечера в здании царила ватная тишина. Человек в черном остановился перед узкой дверью с изящной резьбой, размеренно постучал несколько раз и, не дожидаясь ответа, открыл створку, откинул портьеру и первым вошел в просторный кабинет.

Валантен, едва ступив туда следом, тотчас узнал и картины на стенах, и все внутреннее убранство. Месяц назад он уже был в этом изысканно обставленном помещении в компании со своим другом Видоком, начальником полицейской службы «Сюрте». Правда, тогда они попали сюда не через потайную дверь, а из приемной, где томились в ожидании аудиенции многочисленные просители. Стало быть, сейчас кабинет Казимира Перье все еще являет собой средоточие власти, узел центральной нервной системы государства, где решаются судьбы Франции и по воле первого из министров на кого-то сыплются награды, а кто-то отправляется в опалу, отметил для себя инспектор.

Однако сейчас в кресле председателя Совета за рабочим столом сидел не Казимир Перье, чего и следовало ожидать. Все знали: у главы правительства последняя, тяжелейшая стадия холеры, он пребывает между жизнью и смертью у себя дома, измученный диетами и кровопусканиями, прописанными ему небезызвестным доктором Бруссе. У того, кто сейчас поднялся навстречу Валантену, не было ни стати, ни властной повадки прежнего обитателя здешних мест, о котором его первейший соратник Шарль де Ремюза сказал: «Я не видел никого, кто мог бы говорить с ним на равных». Господин в старомодном серо-коричневом рединготе[25] с орденом Почетного легиона на ленте был тщедушен, невзрачен, бледен и сутул настолько, что казался горбуном, а его гнусавый, скрипучий голос больше походил на робкое бормотание, начисто лишенное командных интонаций. Он сделал Валантену знак приблизиться, дождался, когда тот усядется, и сам снова опустился на краешек кресла.

– Благодарю за быстрый отклик, господин инспектор, – начал чахлый незнакомец, нервно потирая руки. – Поверьте, если бы дело, требующее применения ваших знаний и талантов, не было столь серьезным и безотлагательным, я не позволил бы себе потревожить вас в воскресенье. Господь в сей день сам отдыхал и нам велел, а стало быть, считать его выходным не только наша христианская обязанность, но и священный обычай.

Валантен взмахнул рукой, вежливо возразив:

– Ну что вы, это вполне естественно! Долг полицейского – прежде всего, и я готов к вашим указаниям, месье… э-э… месье?..

– О, вы правы, я не представился. – Незнакомец даже зарделся от смущения и поспешил это скрыть, выставив перед собственным носом руки, сложенные ладонь к ладони. – А ведь именно с этого мне следовало начать. Меня зовут Ком де Шанси, я координирую работу служб данного министерства, пока недуг, постигший месье Перье, вынуждает его оставаться на отдыхе. Неделю назад Его Величество доверил мне нелегкую миссию временно заменить месье Перье на посту министра внутренних дел[26].

Господин, исполняющий, как выяснилось, обязанности главы министерства, сделал паузу, будто хотел убедиться, что его собеседник в полной мере осознал услышанное и оценил всю меру доставшейся означенному господину власти. Затем он указал на человека в черном, занявшего место в стороне от стола:

– А это инспектор Алкид Берне, он окажет вам содействие в расследовании, ради которого я вас нынче и вызвал. Вам надлежит знать, что месье Берне – тоже полицейский, как и вы, но он не имеет отношения к Префектуре полиции. Его подразделение подчиняется напрямую королю.

Валантен вежливо кивнул человеку в черном, и тот ответил тем же с непроницаемым выражением лица. В глубине души шеф Бюро темных дел уже начинал испытывать некоторое беспокойство насчет миссии, которую ему собирались доверить. Тот факт, что Алкид Берне подчиняется напрямую королю, мог означать только одно: он состоит на службе в тайной полиции Луи-Филиппа. Слухи, ходившие в обществе, приписывали этому подразделению, само существование которого подвергалось сомнению, надзор за политическими оппозиционерами режима, а также репрессии против таковых. Предполагалось, что предметом интереса неофициальной охранки являются республиканские общества, тайные и не очень, комитеты легитимистов[27] и бонапартистские товарищества. И то, что в напарники ему дали представителя подобной организации, вкупе с навязанными мерами предосторожности лишь усиливало подозрения Валантена: дело, из-за которого его вызвали в министерство, должно быть не столько уголовным, сколько политическим, причем высшего уровня. И перспектива участвовать в этом Валантена отнюдь не вдохновляла – на службу в полицию он поступил для того, чтобы сражаться со злом во всех его проявлениях, но предпочитал держаться подальше от социальных потрясений своего времени.

Словно для того, чтобы подтвердить эти опасения, означенный Ком де Шанси задал ему вопрос своим странным скрипучим голосом:

– Что вам известно о положении дел в наших западных землях, месье Верн?

– Вы имеете в виду политическую обстановку?

– Ее самую, – кивнул чиновник и, водрузив на кончик носа очки, принялся просматривать по диагонали документы из стопки листов, на которую до этого он опирался локтями, водрузив их на стол. – У нас, конечно, уже не девяносто третий и не пятнадцатый год[28], но там, где лютовала буря, всегда стоит опасаться и порыва ветра.

Валантен пожал плечами.

– Право слово, мне известно лишь то, что попадает в газеты, – осторожно ответил он. – С воцарения Луи-Филиппа постоянно наблюдаются некоторые волнения в разных уголках Верхней Бретани и Вандеи. Крестьяне уклоняются от воинской повинности, и почти повсюду в тех краях люди отказываются сдавать оружие, вопреки обнародованному указу правительства. Но до серьезных беспорядков пока не доходило, а отправка генерала Дермонкура в Нант в прошлом месяце, похоже, возымела умиротворяющее воздействие на местное население. До получения более подробных сведений могу предположить, что в наших западных землях царят мир и покой.

Шанси на секунду оторвался от документов, чтобы взглянуть поверх очков на Валантена, и побарабанил пальцами по кожаному бювару на столе.

– «До получения более подробных сведений», угу, – повторил он с ноткой иронии. – Вы весьма удачно употребили этот оборот из арсенала юристов. Представьте себе, инспектор, одна из причин вашего присутствия в этом кабинете заключается как раз в необходимости получить более подробные сведения о том, что творится в западных землях, где мятеж, можно сказать, растворен в крови их обитателей. – Он указал на документы, которые только что просматривал. – У меня тут краткий обзор последних донесений из Бретани и Пуату, а также из Мэна и Анжу. Все докладывают об одном и том же: легитимисты готовят восстание. Целая тайная организация занята тем, что восстанавливает Королевскую армию[29], намереваясь свергнуть Июльскую монархию и возвести на трон герцога Бордоского[30]. Есть основания полагать, что сейчас там ждут одну важную персону, чей приезд станет сигналом к восстанию.

Сутулый человек сделал паузу, и Валантен, ощущавший все большую неловкость, этим воспользовался.

– Прошу прощения… – осмелился он начать, комкая поля шляпы у себя на коленях. – Не примите за дерзость, но я должен признаться, что не понимаю, с какой целью вы делитесь со мной подобными сведениями. Я простой полицейский. Мои служебные обязанности ограничиваются расследованием уголовных преступлений, в которых есть некие странности, сбивающие с толку обычных сыщиков. Дела политические выходят за рамки моей компетенции.

Последовала тишина, лишь усилившая замешательство, в котором пребывал молодой инспектор. Шанси и молчаливый Алкид Берне, теперь вставший у него за плечом, обменялись быстрыми взглядами, а у Валантена возникло впечатление, что чиновник с лентой Почетного легиона так растерялся из-за его слов, что ищет поддержки у человека в черном.

И будто для того, чтобы это впечатление подтвердить, ему ответил именно Берне, предварительно покосившись на циферблат великолепных каминных часов из золота и фарфора.

– Время поджимает, потому мы не можем дать вам исчерпывающее объяснение, – произнес он довольно резко. – Однако вам совершенно необходимо знать, что в западных провинциях мятежники вот-вот поднимут восстание и что предотвратить участие в нем широких народных масс – наша первейшая задача. Выполнить ее надобно любой ценой, ибо сейчас даже самый незначительный инцидент может спровоцировать население и стать той искрой, которая взорвет пороховую бочку. Правительству Его Величества Луи-Филиппа мы нужны именно для того, чтобы этого избежать.

Валантен не мог не задуматься, что означает это «мы». Мы – два инспектора? Или есть другие действующие лица, пока остающиеся за кулисами? Тем не менее он воздержался от комментариев на эту тему и решил всего лишь уточнить, чего ждут конкретно от него. Не зная, к кому из собеседников надлежит обращаться, молодой человек заговорил, намеренно переводя взгляд с одного на другого и обратно:

– Еще раз прошу прощения, но я по-прежнему не понимаю, каким образом могу быть полезен вам в этом деле. Вы сообщили мне о высокой вероятности вооруженного восстания в западных провинциях. Но обязанность наводить порядок в подобных случаях возлагается на армию. Если же речь идет о наблюдении за потенциальными возмутителями спокойствия здесь, в Париже, вам следует обратиться к начальнику бригады «Сюрте». Вынужден повторить, что я не тот, кто вам нужен.

Впервые с тех пор, как он переступил порог министерского особняка, Валантен увидел, что человек в черном вдруг потерял свою невозмутимость: тонкие губы дрогнули в досадливой гримасе.

– Не стоит себя недооценивать, инспектор Верн, – проговорил он. – И прежде всего не стоит недооценивать тех, кто выбрал вас, полагаясь на ваши способности. Вас призвали сюда именно потому, что вы умеете разгадывать самые, казалось бы, неразрешимые загадки. Дело в том, что недавно в местечке Леже неподалеку от Машекуля на земле Вандеи были совершены два крайне необычных убийства. Двух мужчин задушили в бокаже при обстоятельствах, мягко говоря, выходящих за рамки обыденных. Местные жители уже шепчутся о ритуальных жертвоприношениях и колдовских проклятиях. Если в ближайшее время на это темное дело не прольется свет, все может обернуться катастрофой…

– Что вы имеете в виду?

– На беду оказалось, что обе жертвы при жизни подозревались в симпатиях к карлистам[31]. Учитывая общее положение дел на западе, которое мы вам только что обрисовали, полагаю, теперь вы будете лучше понимать, чтó поставлено на карту, когда приступите к расследованию на месте.

Прежде чем Валантен успел на это отреагировать, Шанси решил вернуть инициативу себе. Он снял очки, откашлялся и заговорил, глядя молодому инспектору в глаза:

– Мы хотим любой ценой пресечь распространение уже появившихся слухов и домыслов по поводу означенных двух преступлений. Представьте, чем все обернется, если зачинщикам восстания удастся убедить местное население, что в таинственных убийствах виновны лазутчики, отправленные к ним властями. Тогда не только вся Вандея, но и Нижняя Луара[32], и Дё-Севр, и Мэн-и-Луара возьмутся за оружие!

Валантен оцепенел.

– Черт побери! – вырвалось у него, и он нахмурился. – Я даже не подозревал, что все настолько серьезно. Что именно от меня требуется?

– Я хочу, чтобы вы сегодня же отправились в Леже. В течение часа за вами прибудет карета. Инспектор Берне поедет с вами, он и посвятит вас во все подробности дела по пути. Помимо этого, он станет вашим связным на месте, но проводить расследование вы будете сами, внедрившись в тайное общество легитимистов. Должен предупредить: ваша миссия не лишена опасности. В стане врага никто не должен заподозрить, что вы служите в полиции, иначе вас попросту устранят как шпиона на жалованье у правительства.

С этими не слишком обнадеживающими словами Шанси поднялся, давая тем самым понять, что разговор окончен. Он обошел стол и, подхватив Валантена под локоть, проводил его до потайного выхода из кабинета.

– Не стану скрывать, наверху на вас возлагают большие надежды, – шепнул Шанси Валантену с доверительным видом, когда инспектор Берне уже переступил порог. – Все ждут от вас проницательности и быстрых действий. Чем скорее вы прольете свет на эти преступления, тем лучше для всего королевства. Однако будьте предельно осторожны. Необходимо соблюдать строжайшую тайну. Никто не должен знать об истинной сути вашей миссии – не только чужие, но и близкие вам люди. От этого зависят ваша безопасность и жизнь всех вовлеченных в это дело.

Прежде чем попрощаться, Валантену нужно было прояснить еще один момент, который не давал ему покоя с тех пор, как он узнал, что угрюмый агент охранки с повадками гробовщика назначен ему в напарники.

– И последнее, – начал он, нарочно повысив голос, чтобы Алкид Берне слышал его из коридора. – Правильно ли я понял? Предполагается, что на месте я должен вести расследование самостоятельно, а инспектор Берне будет лишь оказывать мне посильную помощь по моему запросу?

– Можете не сомневаться – вы будете вести расследование так, как сочтете нужным, – подтвердил заместитель Казимира Перье, похлопав его по плечу со слащавой улыбкой. – Наш друг Берне будет находиться рядом, в тени, прикрывая тылы. В каком-то смысле его роль сводится к тому, чтобы служить вашим ангелом-хранителем.

И тут человек в черном потерял хладнокровие во второй раз – всего на секунду. Новая гримаса исказила и без того изуродованное лицо, а в глубине парализованного глаза вспыхнул и тотчас погас странный огонек. Эта мимолетная реакция, однако, не ускользнула от опытного взора Валантена. Молодой инспектор подумал, что, если он сейчас и обзавелся хранителем, то ангельского в нем, похоже, не так много, как обещано…

Глава 4

То натюрморт, то мертвая натура

Три дня прошло с тех пор, как Валантен исчез самым загадочным образом, и Аглаэ за это время не получила от него ни единой весточки. Исходя из оставленного им письма, этого вполне можно было ожидать, тем не менее девушка каждый вечер приходила к дому на улице Шерш-Миди справиться у папаши Матюрена, не вернулся ли инспектор Верн, не заглядывал ли к себе хоть на минутку, и каждый раз, как, опять же, можно было ожидать, ответ оказывался отрицательным. Не появлялся он и в Префектуре полиции, где о спешном отъезде шефа Бюро темных дел, разумеется, и вовсе ничего не знали. Стараясь не задавать вопросов напрямую, от чего ее предостерегал в своем письме Валантен, Аглаэ все же исхитрилась окольными путями выведать у Видока, что обо всем этом известно ему. Но, судя по всему, даже он, глава «Сюрте» и, без сомнения, самый осведомленный полицейский во Франции, не имел ни малейшего понятия о миссии, порученной его другу. Видок даже в шутку назвал Валантена лодырем, не слишком обремененным служебными обязанностями в этом своем, как он выразился, «Бюро редких дел», тогда как его, Видока, бригада, дескать, из сил выбивается, гоняясь за преступниками.

Валантен в своем письме просил Аглаэ не волноваться за него, но густая пелена тайны вокруг его внезапного стремительного отъезда не могла не раздразнить ее воображение. Аглаэ гадала, с какой стати в распоряжение простого инспектора полиции предоставили экипаж из королевских конюшен. Еще больше ее удивляло, что дорогие породистые лошади были запряжены в самую обычную карету без гербов. Все это наводило на мысль, что дело, которым сейчас занят Валантен, имеет отношение к высшим сферам, а это не предвещало ничего хорошего в глазах Аглаэ, которая как была, так и осталась в глубине души девчонкой из народа. Простонародное чутье подсказывало ей, что в интриги власть имущих лучше не вмешиваться никаким боком, если у тебя нет трех степеней защиты, и она невольно думала о том, что Валантен, сам того не осознавая в ту пору, уже прочувствовал эту суровую истину на собственной шкуре, когда был ребенком[33].

* * *

Аглаэ так устала прокручивать в голове одни и те же тревожные мысли и строить предположения о миссии Валантена, что в итоге согласилась на очередное предложение от своей подруги Мари-Рен.

Накануне вечером сумасбродная белошвейка, как всегда полная энтузиазма, явилась к ней домой, в мансарду, которую Аглаэ по-прежнему снимала на набережной Сен-Мишель. Целью Мари-Рен было замолвить словечко за Феликса Арвера. Оказалось, поэт искренне переживает из-за того, что их вылазка в «татарский лагерь» закончилась так скверно. Он якобы всего лишь хотел развлечь друзей необычным зрелищем, и, если бы не внезапное вторжение взбалмошного Теофиля Готье, девушки непременно провели бы там наиприятнейший вечер в окружении молодых гениев, лишенных мещанских одежд. По словам Феликса, которые охотно повторила Мари-Рен, все это тряпье, навязанное нам правилами приличия, служит в первую очередь делу искусственного разобщения людей. Одежда – главный символ принадлежности к определенному общественному классу. Возвращение же к природе, к естественному для человека облику, наоборот, позволит нам скинуть оковы, разрушить барьеры и обрести первозданную чистоту, столь справедливо воспетую Руссо. Чтобы злоключение, о котором сам Арвер сожалеет больше всех, поскорее забылось, он, мол, предлагает обеим девушкам, а также и Самсону, возможность поучаствовать в великосветском мероприятии этого сезона. Оноре де Крейанкур, глава одного из известнейших банкирских домов Парижа и щедрый меценат, дает прием у себя в особняке, в пригороде Сен-Жермен. Избранной публике по этому случаю будут представлены последние приобретения из его коллекции произведений искусства – скульптуры и картины, заказанные прославленным художникам современности. Приготовление роскошного фуршета поручено шеф-повару «Роше де Канкаль»[34], а бал-маскарад в прекрасных садах вокруг особняка завершит этот вечер, обещающий стать грандиозным событием. Арвер, который вел светскую жизнь денди, был дружен с сыном Крейанкура – тоже завсегдатаем театрального закулисья, – благодаря чему и раздобыл драгоценное приглашение на торжество и увидел в этом хорошую возможность загладить свою вину перед друзьями.

– Бьюсь об заклад, наш Орфей не остался равнодушен к твоим чарам, – добавила Мари-Рен игривым тоном. – Он очень просил, чтобы я донесла до тебя его извинения и уговорила присоединиться к нам на этом приеме.

При иных обстоятельствах ее слова отбили бы у Аглаэ всякое желание участвовать в сегодняшнем мероприятии – в отсутствие Валантена ей вовсе не хотелось усложнять себе жизнь наличием робкого воздыхателя. Но возможность развеяться и уверенность в том, что она сумеет отделаться от Арвера, если тот будет слишком навязчив, одержали верх над сомнениями. Кроме того, как раз сегодня, в среду, 16 мая, все газеты вышли с новостью о кончине Казимира Перье, и это печальное известие стало лишним доказательством того, что холера может настичь кого угодно, что жизнь хрупка и коротка и что нужно пользоваться любой оказией приятно провести время.

Потому в тот вечер четверка молодых людей явилась к воротам особняка Крейанкура на улице Бак в полном составе. Ворота были внушительные, импозантные, с коваными створками, украшенными аллегорическими сценками, орнаментами в стиле рококо и инициалами хозяина – ОК; опорные столбы с маскаронами[35] по сторонам створок венчали каменные вазоны. Главный фасад являл взору элегантный балкон и треугольный фронтон, увешанный гирляндами. Внешнее убранство особняка довершали симметрично расставленные ионические колонны и каменные барельефы, представляющие собой музыкальные инструменты.

Как только церковные колокола отзвонили восемь вечера, к владениям Крейанкура потянулась вереница из берлин и колясок; все экипажи высаживали толпы гостей на мощеный двор, который многочисленные фонари освещали a giorno[36]. Здесь собрался цвет финансового и промышленного общества, а также те, кого Париж признавал знаменитостями в мире литературы и живописи. По требованию, заявленному в приглашениях, все оделись в маскарадные костюмы на свой вкус, но сэкономили на масках, ибо Оноре де Крейанкур, устроитель бала, назначивший себя главным церемониймейстером, пожелал самостоятельно выбрать и преподнести каждому гостю ту маску, что, по его мнению, наиболее подойдет.

Благодаря дружеским связям, оставшимся у Аглаэ в «Театре акробатов», с костюмами у четверых молодых людей затруднений не возникло. За символическую сумму мадам Саки разрешила им вволю порыться в сундуках труппы. Гардероб артистов был не то чтобы новым – чиненым-перечиненым, – но если близко не приглядываться, производил достойное впечатление. Выбор милейшего Самсона, начисто лишенного воинственности в жизни, без колебаний пал на мундир гусарского полковника, а Феликс Арвер предпочел облачиться в двуцветный камзол придворного шута и в колпак с бубенцами. Мари-Рен, которой больше всех не терпелось оказаться на вечернем балу, пришлось по душе роскошное платье в английском стиле с оборками, лентами и фальшивыми жемчужинами, к которому прилагался высокий напудренный парик, как у Марии-Антуанетты. Аглаэ же, со свойственным ей бунтарским духом и желанием оградить себя от назойливых поклонников, отказалась от нарядов принцесс и королев ради мужского костюма. Она надела маленькую шапочку с пером, короткие штаны-буффы и камзол эпохи французского Возрождения – с прорезями на рукавах и плоеным воротником-фрезой, с золочеными шнурами и шелковыми галунами. Чулки и облегающие высокие сапоги, тоже по моде времен Генриха III, подчеркивали стройные ноги Аглаэ и придавали всему ее облику восхитительно двусмысленный и слегка вызывающий вид.

За порогом особняка гостей ждал пышный прием – их встречал хозяин в великолепном вестибюле, отделанном зеленоватым мрамором, с расписным потолком. Оноре де Крейанкур принадлежал к роду лионских ткачей и шелкоделов, его семья разбогатела в годы революции на покупке и перепродаже национального имущества, а сам он изрядно увеличил семейный капитал удачной игрой на бирже и разумными инвестициями в горнорудное дело. Став обладателем изрядного состояния, в последние годы он дал волю своей мании величия – добавил к фамилии дворянскую частицу и заделался меценатом, возомнив себя новым Лоренцо Медичи[37]. При этом в искусствах-то он, возможно, кое-что смыслил, но, к несчастью для собственного эго, не обладал ни статью, ни великолепием сего прославленного образца для подражания. Крейанкур был пузат, тощие короткие ножки с трудом удерживали в вертикальном положении грушеподобную тушку, а одутловатое лицо покрывала сеть красных прожилок и пятен. Недостатки внешности он компенсировал финансовыми успехами, усердно приумножая фамильное состояние.

Верный своим амбициям, Крейанкур тем вечером облачился в тогу римского императора и водрузил на лысую макушку лавровый венок. Сейчас, стоя на возвышении, он получал нескрываемое удовольствие, приветствуя свысока каждого из гостей и выбирая для них по зрелом размышлении маску с изображением морды какого-либо тотемного животного. После этого приглашенные могли проследовать в анфиладу из четырех салонов на первом этаже, где были выставлены недавние приобретения хозяина. По мере того как залы заполнялись людьми, казалось, что они превращаются в диковинный зверинец, где, неузнанными в самых причудливых нарядах, беседуют и запросто оказываются рядом банкиры и писатели, волки и овцы, депутаты и актрисы, тигры и агнцы.

Когда Феликс Арвер со своими спутниками приблизился к Крейанкуру, тот поначалу окинул их взглядом без особого интереса, соизволив лишь отпустить ироничную ремарку в адрес поэта, единственного из четверки, кого он знал в лицо.

– А вот, стало быть, и наш прославленный литератор, каковой, если верить моему сыну, следует по стопам Гюго и уже наступает ему на пятки! Что ж, мой юный друг, надеюсь, ваши вирши блистательны, в отличие от вашего наряда! Ибо наряд ваш пребывает в столь плачевном состоянии, что вас нанял бы в шуты разве что Король Тюн[38].

Колкость в адрес Арвера была встречена хихиканьем всех, кто находился поблизости, после чего цезарь нынешнего вечера раздал первые три маски. К своему великому разочарованию, Арвер получил павлина; Самсону достался лис, а Мари-Рен – короткий плащ-домино с мордочкой косули. Когда настала очередь Аглаэ представиться, Крейанкур неторопливо оглядел ее с головы до ног, и в его поросячьих глазках мелькнул проблеск живейшего интереса.

– Ну наконец-то, – сладострастно осклабился он. – Какой очаровательный миньончик[39] к нам пожаловал. Бьюсь об заклад, у вас нынче вечером не будет отбоя от кавалеров. Я и сам охотно пригласил бы вас на первый танец, но, увы, уже дал обещание супруге. С кем имею честь?

– Аглаэ Марсо из Префектуры полиции, – отозвалась девушка без малейшего смущения. – Не стоит сожалеть об упущенной возможности, о великий цезарь, ибо, если мне и случается обнимать мужчин, то не для того, чтобы с ними повальсировать, а для того, чтобы надеть на них наручники.

– Женщина из полиции! – восторженно воскликнул Крейанкур. – Вот уж невидаль так невидаль! Вечер начинается с приятного сюрприза, и, похоже, их будет еще немало! Что ж, голубушка, раз уж вы показали нам свои коготки, только маска кошки будет достойна лишить нас удовольствия созерцать ваше очаровательное личико.

Получив маски, четверо молодых людей направились к первому салону, где большинство гостей уже толпились вокруг банкетных столиков. Мари-Рен воспользовалась всеобщей сумятицей, чтобы толкнуть подругу локтем в бок.

– Похоже, ты пришлась по вкусу нашему хозяину, – шепнула она Аглаэ на ухо. – Он прямо-таки раздевал тебя взглядом!

– Я бы прекрасно обошлась без таких поклонников, – сердито буркнула Аглаэ. – Мне уже кажется, напрасно я согласилась прийти сюда с вами. Чувствую себя не в своей тарелке. Не могу отделаться от ощущения, что меня не должно здесь быть.

– Не говори глупостей! Из-за эпидемии холеры, перепугавшей всех до колик, это, наверное, единственный праздник в городе за всю весну. Я могла бы назвать тебе десятки людей, которые сейчас умирают от зависти, до того им хотелось бы оказаться на нашем месте. Так что пользуйся возможностью повеселиться от души. Жизнь слишком коротка, чтобы отказываться от удовольствий!

К несчастью, в ближайшие минуты дурные предчувствия Аглаэ подтвердились. Приглашенных оказалось так много, что было почти невозможно пробиться к столикам, уставленным блюдами с заливной рыбой, холодным мясом, страсбургскими пирогами, пирожными, фруктами и изысканными винами. Что до картин и скульптур, недавно приобретенных Крейанкуром и призванных служить гвоздем программы этого званого вечера, временная экспозиция была устроена на скорую руку: шедевры расставили на кóзлах и мольбертах в салонах анфилады, и оценить таким образом коллекцию во всей ее красе не представлялось возможным – многочисленная публика накатывала волнами, вихрилась водоворотами и создавала неодолимые препятствия для встречи с искусством.

Однако для того, чтобы испортить настроение Мари-Рен, этого было мало. Белошвейка, пребывавшая в восторге от того, что оказалась в высшем обществе, придумала игру для своих спутников: победителем должен был стать тот, кто угадает больше знаменитостей в карнавальных костюмах и картонных масках. Разоблачения сыпались одно за другим – друзья узнали критиков Жюля Жанена и Капо де Фёйида, писателей Александра Дюма и Оноре де Бальзака, живописца Ари Шеффера, балерину Марию Тальони, прославленного денди Шарля Лотура-Мезере, банкиров Ардуэна и Уврара. Там присутствовал даже барон Луи, министр финансов… Игра была детская, и Мари-Рен радовалась, как дитя, всякий раз, когда удавалось подтвердить ее предположения. В отличие от нее, Аглаэ это быстро наскучило, а назойливые знаки внимания со стороны Феликса Арвера ее все больше раздражали. Он вообразил себе, что должен разыгрывать верного рыцаря и галантного кавалера, чтобы ей угодить, и теперь не отходил ни на шаг. Он также считал своим долгом выдавать ей с умным видом искусствоведческую справку о каждом произведении искусства из коллекции Крейанкура, к которому их выбрасывало на миг человеческое море, повинуясь приливам и отливам. Еще он принимался активно работать локтями, расталкивая окружающих, как только рядом показывался кто-нибудь из слуг с подносом, добывал каким-то чудом бокал или закуску и победоносно вручал свои трофеи Аглаэ. Она уже не знала, как от него отделаться, но тут вдруг сам собой представился удобный случай.

Около десяти часов Крейанкур созвал всех гостей и предложил им проследовать в сад за особняком. Там оркестр из дюжины музыкантов уже поднялся на деревянную эстраду, украшенную гирляндой из разноцветных фонариков, и готовился дать сигнал к началу празднества. Но хозяин дома, безошибочно узнаваемый в толпе по обширному чреву, задрапированному пурпурной императорской мантией, и по маске льва, которую этот честолюбец выбрал себе сам, не собирался ограничиваться банальным балом. Он припас для гостей сюрприз и сообщил о нем, когда счел, что аудитория, собравшаяся на террасе, достаточно велика, чтобы порадовать ее анонсом. Оказалось, что, прежде чем оркестр разразится танцевальными мелодиями, перед зрителями должна выступить с приватным концертом сама Малибран[40].

Как и следовало ожидать, известие о присутствии на празднике прославленной оперной дивы вызвало ликование толпы. За несколько минут салоны опустели – все высыпали в сад. Аглаэ воспользовалась всеобщей ажитацией, чтобы незаметно ускользнуть от навязчивого внимания Феликса Арвера. Пока людская волна уносила поэта под деревья, откуда уже летели грудные трепещущие ноты колоратурного меццо-сопрано, девушка ускользнула с террасы в особняк и прошлась по анфиладе салонов.

По правде сказать, она действовала спонтанно, рассерженная почти откровенными авансами Арвера, и теперь не имела понятия, что делать дальше. Покинуть особняк, не предупредив Мари-Рен и Самсона, было бы невежливо по отношению к ним. Так что какое-то время она просто бродила из комнаты в комнату на первом этаже, попутно ломая голову, что сказать о причине своего пребывания здесь, если ей навстречу попадется кто-нибудь из слуг. В конце концов она сама не заметила, как оказалась в западном крыле особняка, в небольшом помещении, похожем на кунсткамеру. Атмосфера здесь царила, как и в других подобных собраниях диковинок, странная – было в ней что-то сказочное и одновременно наукообразное. На этажерках и в застекленных шкафчиках хранились ископаемые, окаменелости, полудрагоценные камни, ракушки, засушенные насекомые, страусиные яйца, чучела небольших животных. На стенах, в застекленных рамах, висели коллекции бабочек самых разных цветов и размеров. Но внимание Аглаэ сразу захватили живописные полотна, на которых с поразительной точностью и правдоподобием были изображены цветы и фрукты.

Она сняла кошачью маску и восхищенно разглядывала тщательно выписанные художником детали, когда вдруг позади нее бесшумно открылась дверь и порог переступил Оноре де Крейанкур.

Приблизившись к Аглаэ на цыпочках, он неожиданно громко произнес у нее за спиной:

– Я смотрю, наш миньончик не лишен художественного чутья… Ну-с, что скажете об этих натюрмортах? Они написаны Антуаном Бержоном[41], и я горжусь, что выторговал их за сумму гораздо меньше той, которой они достойны.

Аглаэ вздрогнула при первых звуках его голоса, порывисто обернулась и не сумела сдержать недовольную гримасу, увидев перед собой древнеримское облачение и маску льва.

– Прошу прощения, – вздохнула она, притворно смутившись, – я искала уборную, чтобы привести себя в порядок, и заблудилась. У вас такой огромный особняк… Настоящий дворец!

Царь зверей удовлетворенно хмыкнул:

– Вам не за что извиняться, голубушка! Наоборот, я счастлив до невозможности, что ваше чувство ориентации в пространстве, а точнее, отсутствие такового, обеспечило нам чарующий тет-а-тет. Я даже нахожу, что во всем этом есть что-то пикантное. А вы не находите?

Аглаэ напряглась, как будто у нее в голове прозвучал громкий сигнал тревоги. Чутье подсказывало, что присутствие Крейанкура здесь и сейчас не случайно. Он должен был находиться в саду, беседовать с отборными представителями высшего света и с наслаждением ловить на себе завистливые взгляды. Неужели он следовал за ней с самого начала так, что она и не заметила?..

Между тем Крейанкур, пузатый старикашка лет шестидесяти, принял молчание Аглаэ за поощрение его дерзости, шагнул к ней и без дальнейших церемоний возложил пухлые ладошки на бедра девушки, защищенные лишь тонкой тканью трико.

– Раз уж нам с вами не достался первый танец, – хрипло прошептал он, – быть может, вы соизволите оказать мне услугу из тех, на которые горазды были монаршьи фаворитки? Ведь разве не пристало императору требовать то, что доступно королю?

У Аглаэ, захваченной врасплох, не было времени даже подумать – ее рука взметнулась сама и влепила знатную пощечину грубияну. Удар был таким сильным и внезапным, что львиная маска отлетела в сторону, открыв багровое, ошеломленное лицо Крейанкура.

Прежде чем гнусный старикашка успел прийти в себя, Аглаэ развернулась и бросилась бежать. Ей понадобилось несколько минут на то, чтобы сориентироваться в лабиринте комнат, но в конце концов она нашла дорогу к выходу из анфилады салонов. Со стороны сада через открытые застекленные двери неслись бодрые звуки мазурки и взрывы смеха – костюмированный бал уже начался. С террасы, куда Аглаэ выбралась наконец, ведомая музыкой, она сразу заметила в толпе высокий парик Мари-Рен и принялась пробиваться к ней через ряды гостей, еще пребывавших под впечатлением от концерта Малибран и восхищавшихся талантом дивы или обсуждавших достоинства и недостатки танцоров.

Подруга встретила ее, нервно обмахиваясь веером.

– Где ты пропадала?! – воскликнула Мари-Рен раздраженно. – Я почти четверть часа ищу тебя и парней! Уже думала, что вы меня бросили!

– Самсон и Феликс разве не с тобой? – удивилась Аглаэ. – Мне казалось, им обоим хочется потанцевать на балу.

– Мне тоже так казалось, представь себе! Первый вальс я станцевала с Самсоном, потом все поменялись партнерами, и – фюить! – он испарился! С тех пор я его не видела. Вы с Феликсом тоже куда-то пропали. Я решила, что Самсон пошел вас искать, и все это время бегала по саду туда-сюда. Разве можно так поступать? Это невежливо, в конце концов!

Аглаэ не хотелось рассказывать Мари-Рен о своем злоключении в кунсткамере, но и оставаться среди гостей тоже было нельзя – сюда вот-вот мог выйти хозяин, поэтому она схватила подругу под руку и решительно увлекла ее к террасе:

– Раз уж ты успела прогуляться по саду, давай вернемся в салоны. Насколько я успела узнать Феликса, он наверняка устроил Самсону экскурсию по выставке с подробным рассказом о произведениях искусства. Давай поскорее их позовем и покинем это место. Честно говоря, я уже с ума схожу от шума и суеты!

Мари-Рен так обрадовалась воссоединению хотя бы с подругой, что не стала возражать. Девушки вернулись в особняк, где кое-кто из гостей воспользовался возможностью в тишине и покое получше рассмотреть коллекцию Крейанкура.

Однако ни в одном салоне Самсона и Феликса не было. Девушки успели дойти до вестибюля, когда вдруг со стороны главной лестницы донесся отчаянный крик. Головы всех, кто в тот момент находился поблизости, синхронно повернулись в том направлении. На галерею, обрамлявшую вестибюль, выбежала пара – мужчина в костюме священника поддерживал едва стоявшую на ногах женщину в облачении мервейёзы[42]. Беспорядок, в котором пребывал ее туалет, растрепанная прическа и полураспущенная шнуровка на корсаже, из которого выглядывала молочно-белая грудь, не оставляли сомнений в причинах, побудивших их подняться в апартаменты жилого этажа. Однако сейчас эта пара была настроена отнюдь не романтически. Женщина держала в руке маску сороки, а черты ее лица были искажены невыразимым ужасом. Это она всех всполошила своим душераздирающим воплем. Ее спутник пребывал в таком же потрясении. Бросив даму, он перегнулся через кованые железные перила, сорвал с себя маску свиньи и замахал руками, призывая всех наверх.

– Сюда! Скорее! – взвыл кавалер, выпучив глаза. – Случилось страшное несчастье! Там… там Крейанкур! Мы нашли в спальне труп! Его зарезали!

Глава 5,

в которой Валантен узнаёт о своей миссии чуть больше

В огромном облаке пыли берлина блошиного цвета, запряженная четверкой лошадей, промчалась, не снижая скорости, по предместьям Шартра и вниз по склону к южному берегу Луары. Не менее резвым аллюром лошади пронесли ее вдоль мельниц, помостов для стирки и дубильных мастерских, которых на реке в этом месте было не счесть.

Лишь когда впереди, поодаль от других строений, показалась почтовая станция, экипаж резко замедлил ход. В адском лязге и скрежете он вкатился за двустворчатые ворота станции и замер как вкопанный у крыльца гостиницы. С облучка тотчас соскочил сидевший рядом с кучером слуга в плаще, словно припорошенном пеплом, и поспешил распахнуть дверцу кареты. Первым из салона, морщась и потирая затекшую поясницу, вывалился не кто иной, как инспектор Алкид Берне в неизменных одеждах траурного цвета. Он с мрачным видом проследовал в гостиницу, не обратив ни малейшего внимания на мальчишку-слугу, который бросился открывать для него дверь. Валантен последовал за напарником. После трех дней пути он чувствовал себя не менее разбитым, чем Берне, но хотя бы имел достоинство этого не показывать, а потому поправил воротник и галстук, дружелюбно подмигнул мальчишке, вложил ему в ладонь пятифранковую монету и попросил подобрать им с компаньоном хорошее местечко где-нибудь в тихом уголке.

Посередине обеденного зала стоял длинный стол, за которым разместились полдюжины постояльцев – судя по всему, пассажиры дилижанса. В стороне развалился на стуле перед бутылкой вина, уже опустевшей на три четверти, одинокий путешественник в кавалерийских сапогах и курил трубку, задумчиво глядя в потолок.

Мальчуган из прислуги выполнил просьбу Валантена – отвел их с Берне к уединенному столику в нише рядом с камином, где бодро потрескивали каштановые поленья. На вертеле над огнем дожаривались куропатки, и по всему помещению распространялся волшебный аромат жареного мяса.

Заказ у новоприбывших приняла дородная служанка с лицом миловидным, но изуродованным черными струпьями, как от сибирской язвы. Берне дал ей указания лаконично и отрывисто, в своей обычной манере, к которой Валантен уже привык. На протяжении шестидесяти двух часов, проведенных в карете, они почти не разговаривали. В первый день пути Валантен еще пытался расспрашивать Берне о ритуальных убийствах, которые им предстояло расследовать, и о загадочном проклятии, упомянутом Шанси, но человек в черном заявил, что все необходимые сведения будут ему предоставлены в надлежащее время. Поначалу это лишь раззадорило Валантена – он донимал спутника расспросами снова и снова, однако Берне замкнулся в молчании, словно воды в рот набрал. В дальнейшем всякий раз, когда молодой инспектор пытался опять завести разговор на волновавшую его тему, угрюмый спутник ограничивался короткими и довольно уклончивыми ответами, так что в конце концов отбил у него всякое желание поддерживать беседу, а сам извлек из кармана плаща томик Тацита и сделал вид, что полностью погрузился в чтение.

Теперь, набросившись на страсбургский пирог, принесенный служанкой, Валантен размышлял о том, что на этот раз его втянули в какое-то совсем уж темное дело. Внезапный вызов в министерство, скудные сведения, которые заместитель Казимира Перье соизволил ему дать о предстоящей миссии, странное путешествие почти в гробовом молчании – все эти обстоятельства вызывали у него смутное раздражение, смягченное, впрочем, обещанием тайны, ибо молодому инспектору было любопытно ее разгадать.

Так или иначе, одно не вызывало сомнений: люди, отправившие его на это задание, действительно считали важным держать всю операцию в секрете как можно дольше. Это объясняло и нежелание Берне с ним общаться, и тот факт, что их заставили покинуть Париж в обычной берлине без опознавательных знаков и не пересаживаться в мальпост[43], куда более быстрый, до самого Шартра. Глава Бюро темных дел вспомнил слова Шанси: «Представьте, чем все обернется, если зачинщикам восстания удастся убедить местное население, что в таинственных убийствах виновны лазутчики, отправленные к ним властями. Тогда не только вся Вандея, но и Нижняя Луара, и Дё-Севр, и Мэн-и-Луара возьмутся за оружие!» Может ли статься, что от результатов его расследования действительно зависит, вспыхнет ли на западных землях пожар большого восстания или нет, и – чем черт не шутит! – удержится ли Луи-Филипп на троне?

Валантен был занят этими размышлениями, когда хозяин почтовой станции самолично принес им жареную куропатку, тоже заказанную на обед. Разделывая дичь ножом, он сообщил, что им предоставят две лучшие комнаты и что, если господа не возражают немного подождать после трапезы, он пошлет служанку застелить кровати свежим бельем. Затем, оглядевшись и удостоверившись, что остальные постояльцы его не услышат, он наклонился к инспекторам и вполголоса полюбопытствовал:

– Вы же прибыли из Парижа, верно? А скажите-ка, правду болтают, что холера там лютует пуще прежнего и даже ученые господа с Медицинского факультета не знают, как уберечься от заразы?

– Черт побери! – буркнул Берне, уставившись на него своим необычным взглядом нормального и парализованного глаз. – Нашел о чем беспокоиться, любезный! Известное же дело – болезнь промышляет только среди черни. Она выкашивает всякий сброд, которым кишат бедняцкие кварталы нашей столицы.

Хозяин постоялого двора разгладил фартук, вид у него был недоверчивый и слегка встревоженный.

– Так, да не так, – насупился он. – От холеры нынче никому нельзя зарекаться. А эпидемия эта, глядишь, еще и до нас доберется. Вон, слыхали, сам Казимир Перье от нее ноги протянул, а уж он-то с одними богатеями дело имел!

– Ты что такое говоришь, олух? – процедил сквозь зубы человек в черном и резко схватил хозяина за руку. – Перье умер? С чего ты взял? Знаешь, что грозит за распространение лживых слухов?

– Прошу прощения, но никакие это не слухи, при всем уважении к вашему благородию. Глава правительства скончался нынче утром. – Хозяин постоялого двора указал подбородком на путешественника в кавалерийских сапогах. – Вон тот парень примчался с телеграфной станции[44] в Ле-Мане, которая приняла это сообщение. Ему велели передать новость местному мэру, а потом еще властям в Ла-Флэш, Монтуаре и других селениях нашей округи.

Берне беззвучно выругался и велел хозяину идти заниматься своими делами. Известие о кончине первого министра, похоже, произвело на агента тайной полиции такое сильное впечатление, что Валантен не сдержался:

– Что происходит? Вы как будто расстроены. Между тем все и так знали, что состояние Перье неуклонно ухудшается. Скорый плачевный исход не вызывал сомнений.

Берне досадливо поморщился, от чего его асимметричное лицо и вовсе превратилось в уродливую маску:

– Вы не понимаете. Казимир Перье был самым влиятельным человеком в правительстве. Он один воплощал собою власть и порядок. Его смерть сыграет на руку оппозиционерам. Это же идеальная возможность для любой шайки мятежников, жаждущей раскачать трон. Теперь нам нужно еще больше поторопиться и прибыть в Вандею как можно раньше. Пока мы не раскроем убийства, которые всполошили Леже и всю округу, риск восстания будет только возрастать.

Валантен наклонился к нему за столом:

– А не думаете ли вы, что именно сейчас настал подходящий момент все-таки рассказать мне об этих пресловутых убийствах и о положении дел, которое ждет нас в регионе? С самого начала я получал лишь обрывки сведений. Однако же, если вы хотите от меня эффективных действий, я должен знать все без исключения подробности дела.

Берне ответил не сразу. Сначала нахмурил лоб, как будто взвешивал за и против, анализируя сведения на предмет того, что из них можно раскрыть, а что нельзя. В конце концов он степенно кивнул:

– Вы, без сомнения, правы. Учитывая изменившиеся обстоятельства, вам лучше получить все исходные данные до приезда в Вандею… Что вам доподлинно известно о движении легитимистов?

Молодой инспектор пожал плечами:

– Как я уже говорил при вас, месье де Шанси, политика не мой конек. И в закулисной дипломатии я тоже мало что смыслю.

– И тем не менее! – Берне быстро окинул взглядом зал, проверяя, не проявляет ли кто к их разговору повышенного интереса. – Вы офицер полиции и должны иметь хотя бы общее представление на сей предмет.

– Я, разумеется, знаю, как и все, что после отречения Карла Десятого и отказа дофина, герцога Ангулемского, от притязаний на трон карлисты, то бишь легитимисты, объявили Анри, сына герцога Беррийского, родившегося после убийства отца, законным наследником французской короны, королем Генрихом Пятым. В их глазах Луи-Филипп – жалкий оппортунист и узурпатор.

– Это не просто мнение сторонников изгнанного короля, – покачал головой Алкид Берне. – Оно основано на послании, подписанном самим Карлом Десятым и его старшим сыном, герцогом Ангулемским, в Рамбуйе второго августа тысяча восемьсот тридцатого года. Сим документом король доверяет своему кузену герцогу Орлеанскому публично заявить о том, что отречение состоялось в пользу его внука Анри, герцога Бордоского. В том же документе дофин отказывается от прав на престол в пользу племянника. Однако на следующий день означенный герцог Орлеанский, наш будущий государь Луи-Филипп, объявляя об отречении Карла Десятого, позабыл упомянуть о том, что наследник уже указан… – Берне сделал паузу, словно нарочно предоставлял Валантену время обдумать сказанное и оценить последствия, затем продолжил уже не таким напряженным тоном: – Даже при том, что вы не интересуетесь политикой, полагаю, вам известно, куда удалились Карл Десятый и близкие к нему люди после того неудачного отречения?

– Разумеется, – кивнул Валантен, которому на этот раз не удалось скрыть раздражения от того, что его собеседник опять теряет время на общие рассуждения, не имеющие отношения к двум убийствам. – Это ни для кого не секрет. Вся невеликая компания изгнанников в данный момент пребывает в Эдинбурге, во дворце Холируд.

Теперь уже Берне наклонился ближе к нему и сильно понизил голос.

– Это не так! – выдохнул он с заговорщическим видом. – Можете мне поверить. Не все члены старого королевского дома остались в Шотландии. Прошлым летом герцогиня Беррийская[45] сумела убедить свекра позволить ей вернуться на континент. Цель не была заявлена напрямую, но она и так вполне очевидна – вернуть власть старшей ветви Бурбонов, заявив о правах на престол ее сына Анри.

– Черт возьми! Весьма смелая затея! И что же вы думаете, у нее есть хоть малейший шанс на успех?

– Еще несколько недель назад я ответил бы вам «нет» безо всяких колебаний. Герцогиня Мария-Каролина – дама благородная и весьма решительная, но путешествует она в слишком приметной компании и не имеет понятия о мерах предосторожности, необходимых для успеха любого заговора, достойного называться тайным.

– Что вы имеете в виду?

– Скрытность и благоразумие не входят в число ее добродетелей. Со дня высадки в Италии наши шпионы следовали за ней по пятам. Мы знали, что она без устали вела переговоры с потенциальными союзниками и в конце концов нашла пристанище у герцога Моденского, единственного из тамошних правителей, кто отказался признать Июльскую монархию. Но потом мы выяснили и кое-что еще…

Валантен невольно улыбнулся – собеседник явно получал злорадное удовольствие, дразня его любопытство, так что молодой инспектор решил ему подыграть.

– Тайная полиция Луи-Филиппа определенно знает свое дело, – заметил он, изобразив восхищение.

– Ну, в этом случае мы просто воспользовались расколом в стане врага. Карл Десятый – злобный старикашка, потерявший трон, но сохранивший полномочия главы семейства, и он терпеть не может сноху. Взять на себя роль регентши при малолетнем короле Франции Карл герцогине позволил, но приставил к ней своего доверенного человека, герцога де Блакаса. Расчет был прост: в случае успеха их авантюры герцог должен был помешать Марии-Каролине извлечь из этого выгоду для себя и для королевского отпрыска.

– Как же вам удалось это узнать?

– Говорю же: противник сделал за нас всю работу. Герцогиня в конце концов поняла, что де Блакас ведет двойную игру, и тотчас отослала его в Париж с формальным поручением наладить связи между изгнанниками и легитимистским комитетом, действующим в столице. Де Блакасу не понравилось, что его отправили восвояси, как простого лакея. С молчаливого согласия старого Карла он раскрыл тайные замыслы и приготовления герцогини князю Меттерниху[46], а тот передал все сведения в Париж, прямиком в Министерство внутренних дел. Вы же понимаете, что теперь, когда Луи-Филипп возведен на престол, иностранным державам невыгоден возврат к прошлому. Они желают прежде всего избежать новых волнений во Франции, ибо стабильность в нашем королевстве необходима для поддержания международной торговли.

В глубине души Валантен не мог не пожалеть о том, что он совершенно не разбирается в современных хитросплетениях политических и дипломатических игрищ. От своего приемного отца Гиацинта Верна молодой глава Бюро темных дел унаследовал чувство долга и любовь к правосудию. Наставник Валантена профессор Пеллетье[47] посвятил его в премудрости химии и передал свою веру в научный прогресс. Аглаэ помогла ему понять, что такое любовь и надежда. При всем при том фанатичная битва со злом, которую он вел неустанно, сделала его одиночкой, почти отшельником, ничего не смыслящим в реалиях окружающего мира. И сейчас, рядом со столь опытным агентом, как Берне, Валантен вдруг особенно остро почувствовал свою неполноценность и задумался о том, уж не проявил ли он излишнюю самонадеянность, возомнив, что сможет самостоятельно справиться с предстоящим расследованием.

– В чем именно заключаются замыслы и приготовления герцогини? – спросил он.

– В конце прошлого года герцогиня Беррийская и ее ближайшее окружение пришли к выводу, что неспокойная обстановка в Париже позволит им поднять масштабное восстание на юге и на западе страны. Для того чтобы разжечь беспорядки в столице, они вступили там в переговоры с видными республиканцами, а также с предводителями бонапартистов. Их целью было создание оппозиционной коалиции ради свержения Луи-Филиппа; после победы эта коалиция, разумеется, снова распалась бы. Но благодаря сведениям, которыми обменялись министерские канцелярии, мы, слава богу, сумели тайно принять меры и действовали на опережение достаточно эффективно, чтобы предотвратить заключение гибельного союза и мятеж в Париже. Однако это не заставило герцогиню отказаться от второй фазы своего плана. Фазы, скажем так… более активной.

По мере того как Берне излагал ему эту историю, Валантен все больше чувствовал себя ребенком, которому учитель повторяет невыученный урок. Ощущение было неприятное, но выбора у него не оставалось – если он хотел сохранить контроль над ситуацией, надо было узнать о ней как можно больше, пока его спутник, изменивший своей обычной привычке к молчанию, расположен к откровенному разговору.

– Вы же не хотите сказать, месье Берне, что герцогиня уже вернулась во Францию с твердым намерением поднять провинции на вооруженный мятеж? Это было бы чистейшим безумием!

– Но именно это она и сделала. Двадцать шестого апреля герцогиня с несколькими приближенными взошла на борт парового судна[48], и оно доставило их в Марсель. Через три дня она собиралась возглавить в этом городе восстание против местных властей. К счастью, и тут мы ее опередили. Вместо двух тысяч верных сторонников, на которых она рассчитывала, за оружие взялись всего шесть десятков, и ей пришлось отступить. Увы, после этого жалкого поражения ей удалось ускользнуть, и мы потеряли ее след.

– И вы думаете, что теперь она постарается добраться до Вандеи, чтобы предпринять там вторую попытку поднять мятеж?

Инспектор тайной полиции поморщился здоровой половиной лица:

– Я вообще не думаю, я выполняю приказы вышестоящих. А они как раз убеждены, что намерения герцогини Беррийской именно таковы. Но вот удастся ли ей достичь цели? Вандея наших тридцатых годов – это вам не Вандея тысяча семьсот девяносто третьего. Крестьяне уже не слишком расположены устраивать массовые заварухи, а многочисленное мелкопоместное дворянство неплохо устроилось при новой монархии и обрело тот уровень комфортной жизни, который ему не хочется терять. Но, разумеется, настроения мгновенно изменятся, если кое-кому удастся убедить это инертное пока еще население, что на их землях действуют лазутчики Луи-Филиппа.

– А это правда? Они там есть? – уточнил Валантен, заинтригованный нескрываемой иронией, которая прозвучала в последних словах Берне.

– Сами-то как думаете, дорогой вы мой? Разумеется, есть! Коли уж тайной полиции и надлежит где-то быть, так это в западных провинциях. Луи-Филипп со дня своего прихода к власти боится, что Вандея поднимется против него. Потенциальных смутьянов там хватает, нет смысла отрицать. Так мы взяли и отправили туда под видом шуанов[49] банды из бывших каторжников и старых солдат на нашем довольствии. Весь этот сброд получил задание дискредитировать настоящих партизан. Теперь они чинят там всякие непотребства под вопли «Да здравствует Генрих Пятый!», а потом повсюду, где набедокурили, имеют приказ публично раздавать друг другу медали и орденские ленты. Но все это не более чем детские игры по сравнению с недавними убийствами в Леже и той реакцией, которую они могут вызвать в местном обществе.

– Ну наконец-то, – вздохнул Валантен. – Я уж начал терять надежду, что вы когда-нибудь доберетесь до этих таинственных убийств, которые нам с вами нужно расследовать.

Берне сделал вид, что не заметил укора, и продолжил как ни в чем не бывало:

– Как уже говорил вам месье де Шанси, обе жертвы подозреваются в принадлежности к подпольной организации, созданной в Вандее для осуществления планов герцогини Беррийской. Но, судя по всему, их гибель никак не связана с политикой. Наши осведомители на местах сообщают, что некий англичанин, близкий к кругам легитимистов, привез с собой из Индии проклятие, которое и стало истинной причиной тех двух смертей. Должен сказать, что я в подобный вздор не верю ни на секунду, однако мои начальники, увы, склонны рассмотреть и такую версию. Это единственная причина, побудившая их привлечь к расследованию именно вас.

– Некий англичанин… индийское проклятие… – покачал головой Валантен. – Звучит весьма туманно и загадочно.

– На данный момент вам придется довольствоваться этими скудными сведениями, – заявил Берне с ухмылкой, – ибо мне ничего более не известно. И потом, это же вы у нас специалист по загадкам и всяким странностям. Вот и рассеете туман, когда мы прибудем на место.

– И с чего же прикажете мне начать?

Берне достал из кармана документ, щедро покрытый правительственными печатями, и протянул его Валантену:

– Будьте покойны, наши агенты уже подготовили почву. Это фальшивый паспорт на имя барона Валантена де Коза. В конце этой недели вас ждут в замке Мелье, принадлежащем Александру де Ларош-Сент-Андре. Этот господин – один из самых активных карлистов в регионе. Нам удалось убедить его, что вас к нему отправил парижский легитимистский комитет, чтобы пролить свет на недавние убийства. С его помощью вы быстро познакомитесь со многими сторонниками герцогини Беррийской.

– А вы тем временем чем собираетесь заниматься? Какова будет ваша роль?

– Вспомните последние слова месье де Шанси. Я должен оставаться в тени и действовать лишь в том случае, если вам будет угрожать непосредственная опасность. Посему я поселюсь на постоялом дворе в Леже под видом простого бродячего торговца и всегда буду на месте. Разумеется, мы заранее условимся о том, как вам быстро и незаметно связаться со мной в случае необходимости.

Поскольку в этот момент подошла служанка с яблочным пирогом, приготовленным специально для них владельцем заведения, двое мужчин прервали разговор, чтобы воздать должное кулинарным талантам хозяина.

* * *

И за едой, и когда он уже поднялся в номер, Валантен напряженно обдумывал то, что услышал от инспектора Берне. Его нервозность усиливалась, это было уже не просто смутное беспокойство по поводу предстоящей миссии – молодой человек задавался вопросом, уж не само ли провидение заставило его против собственной воли вмешаться в династические дрязги королевства именно сейчас, после того как он недавно узнал, что его настоящий отец – герцог Ангулемский, старший сын Карла X. А если так и есть, как следует понимать эту иронию судьбы?

Из хоровода мыслей в его воспаленном мозгу под конец вырвалась и четко оформилась одна: тайна рождения делает из него весьма неудобного соперника не только для сторонников юного герцога Бордоского и его матери, герцогини Беррийской, но и для коронованного «короля французов»[50], под которым сейчас опасно шатается трон. И тут же со всей очевидностью возникла вторая: отныне и впредь никто не должен раскрыть эту тайну, в противном случае его жизнь повиснет на волоске…

Глава 6

Неожиданный арест

– Но это же очень странно, признайте! Пять дней никаких вестей! Ни ответа ни привета! Как мы можем быть уверены, что с ним все в порядке?

На последнем этаже Префектуры полиции в кабинете сотрудников Бюро темных дел не смолкали возмущенные возгласы Подвоха. Раскаявшийся жулик, нанятый Валантеном за многочисленные выдающиеся таланты – взломщика, шулера и вора, – никак не мог смириться с внезапным исчезновением шефа.

В данный момент этот карлик с золотыми руками без стеснения озвучивал то, о чем молчали два других члена сыщицкой команды. Однако, если Тафик и Аглаэ стеснялись выражать свои страхи в словесной форме, это не означало, что они меньше, чем их коллега, встревожены полным отсутствием новостей от Валантена, действительно не дававшего о себе знать со дня отъезда из Парижа. Инспектор покинул свои апартаменты на улице Шерш-Миди в воскресенье вечером. Уже настало утро пятницы, а от него не было ни слуху ни духу.

– Не надо задаваться такими вопросами – в порядке, не в порядке… – проворчал Тафик, незаметно ткнув Подвоха кулаком в бок и подбородком указав на Аглаэ, которая без остановки мерила шагами кабинет поодаль от них. – Этак беду накликать можно, если о плохом думать. А у нас к тому же нет никаких причин сомневаться, что с патроном все хорошо. Мадемуазель Аглаэ ведь прочитала нам отрывки из его письма, и оттуда следуют как минимум два очевидных вывода: ответственная миссия требует от него, во-первых, покинуть Париж, а во-вторых, какое-то время хранить молчание.

– И все равно! – пробормотал Подвох себе под нос. – Пять дней! Он же должен понимать, что мы тут с ума сходим!

Аглаэ прервала наконец свое блуждание по кабинету и посмотрела на товарищей с нежностью. Трогательно было видеть, как эти двое стараются скрыть от нее свои переживания. Они даже забыли о своих извечных политических спорах – вот уже три дня, как в этом кабинете не ломались копья на поле битвы между убежденным республиканцем Подвохом и бывшим мамелюком Великой армии Тафиком, боготворившим Наполеона.

Со своей стороны, Аглаэ тоже не могла отделаться от смутных опасений из-за долгого молчания Валантена. В письме он дал понять, что должен быть очень осторожным и соблюдать секретность, но девушка все же надеялась, что тот, кого она теперь считала своим суженым, быстро выйдет на связь, хотя бы для того, чтобы сообщить ей, что у него все нормально. Тем не менее сейчас мысли о Валантене отошли для нее на второй план. Больше всего ее заботило другое. Уже два дня она непрестанно думала о событиях в особняке Крейанкура. Баснословно богатый меценат был найден зарезанным в спальне второго этажа. Судя по всему, мотивом преступления была кража – из той же комнаты исчезли драгоценности, которые хранились в несгораемом шкафу и стоили целое состояние. Аглаэ не давал покоя инцидент, произошедший между ней и Крейанкуром незадолго до его убийства. О его домогательствах она до сих пор никому не рассказала. Между тем происшествие в кунсткамере нельзя было считать незначительным, и она не сомневалась, что полицейские, занятые расследованием преступления в особняке, сочли бы эти сведения важными. Ведь получалось, что, за исключением убийцы, она, скорее всего, была последним человеком, видевшим Крейанкура живым.

Так почему же она об этом умолчала?

Сейчас, обдумав все на свежую голову, Аглаэ корила себя за бездействие. Но в тот вечер, когда в особняк явились следователи и начали проводить опросы свидетелей на месте преступления, она попросту не сумела произнести ни слова. Что-то ее сдерживало. В попытке оправдать собственное молчание, девушка убеждала себя, что ее стычка с Крейанкуром не имела никакого отношения к убийству, однако в глубине души она должна была честно признать истинную причину: ей просто не хотелось рассказывать чужим мужчинам о том, что хозяин дома возомнил, будто она может ответить согласием на непристойное предложение. В особняке, перед лицом полицейских, Аглаэ испытывала смешанные чувства стыда и вины, как будто считала себя отчасти ответственной за приставания Крейанкура, а спустя несколько часов, вернувшись домой, разозлилась на себя за эти мысли. Нельзя было ничего утаивать! С какой стати она испытывает стыд, когда Крейанкур сам на нее напал, сам повел себя, как грязная скотина? Если женщины вызывают желание, они не должны этого стесняться, даже при том, что веками им внушали обратное. Нет, решительно, ей не в чем себя упрекать, и к тому же она правильно поступила, охладив пыл грубияна – а не надо было распускать руки! Так что напрасно она отказалась от дачи показаний своим коллегам на месте преступления. Сколько раз Валантен ей повторял, что в расследовании может пригодиться любая, самая незначительная деталь. И теперь она ужасно мучилась еще и оттого, что самый дорогой для нее человек не одобрил бы ее поступок.

И вот ведь незадача – Аглаэ не знала, как исправить свою ошибку. Открыть правду сейчас было бы затруднительно, пожалуй, даже невозможно. Сыщики удивятся, станут выяснять, почему она не сообщила об инциденте сразу. Возможно, даже поставят под сомнение ее версию – мол, если она так долго молчала, значит, у нее было что скрывать. Вдруг ее столкновение с Крейанкуром не ограничилось простым отпором сластолюбцу? Не исключено, что ссора перешла в драку и ей пришлось защищаться более активно, чем она говорит…

Девушка чувствовала себя загнанной в тупик. Исправить оплошность можно было только одним способом. Аглаэ надеялась, что дело, которым сейчас занимался окружной комиссариат, передадут бригаде «Сюрте». В этом случае ей достаточно будет спуститься на несколько этажей в кабинет Видока и все ему объяснить. Она была уверена, что добрый друг ни за что не усомнится в ее словах…

Размышления Аглаэ были прерваны очередным скорбным возгласом Подвоха. Бесследное исчезновение Валантена не давало ему покоя, он вцепился в эту тему, как будьдог, мертвой хваткой.

– Да согласитесь же, вся эта история – сущий ералаш! Внезапный вызов черт знает куда, спешный отъезд, таинственный человек в черном… Прямо как в бульварных романах, которые в газетах печатают на радость консьержам да нянькам! Я уже думать боюсь, в какую такую передрягу угодил наш патрон!

Тафик, похоже, и сам задавался тем же вопросом. Однако забота о чувствах Аглаэ заставила его расправить плечи и пренебрежительно взмахнуть рукой:

– А вот и не надо думать – мозги сломаешь, Подвох! Вот увидишь – дело само прояснится, не пройдет и пары дней. Мадемуазель Аглаэ получит от шефа новое письмо, и окажется, что он расследует какое-нибудь деликатное дельце, в котором поставлена под угрозу репутация большой шишки, ну или вроде того.

Его товарищ, большой любитель словесных баталий, уже хотел было затеять спор, даже вытянулся на цыпочках, но в этот момент постучали в дверь кабинета. Дежурный пришел сообщить Аглаэ, что в приемной одна посетительница просит о личной встрече с ней. По его описанию Аглаэ сразу поняла, что речь может идти только о Мари-Рен Гендорф. А это было, мягко говоря, странно. Когда-то им обеим пришлось познакомиться с полицейскими из службы надзора за нравами, и знакомство это оказалось столь неприятным, что с тех пор прекрасная белошвейка питала некоторое недоверие к силам охраны правопорядка. Она еще ни разу не приходила к Аглаэ в Префектуру. И сейчас привести ее сюда могла лишь крайняя необходимость.

Гадая, не связан ли этот неожиданный визит с драмой в особняке Крейанкура, девушка стремительно покинула кабинет на антресолях[51] и поспешила вниз по лестнице, перепрыгивая сразу через несколько ступенек, так что старые перила заскрипели и задрожали по всей своей длине.

* * *

Всякого, кто впервые оказывался в Префектуре на улице Иерусалима, это здание поначалу приводило в замешательство. Полицейские службы занимали не только всю бывшую резиденцию председателей Парижского парламента[52], но и примыкающие к особняку соседние постройки, так что весь этот архитектурный ансамбль являл собой сбивающий с толку лабиринт из лестниц, переходов, петляющих коридоров и обветшалых, плохо проветриваемых кабинетов. Здесь хватало также антресольных этажей, подвалов, тупиков, черных ходов и темных уголков. В обычное время это место напоминало растревоженный улей, где все гудело, мельтешило и всячески производило бурную деятельность; среди участвующей в ней разношерстной публики, вопреки стараниям бесперебойно сменявших друг друга префектов, трудно было отличить инспекторов от простых письмоводителей, а шпиков от жуликов, ожидающих допроса. Но по мере того как эпидемия холеры набирала силу, вся эта фауна куда-то расползлась, как по волшебству, и Префектура полиции походила теперь на огромный корабль, покинутый командой и готовый уйти под воду.

Как и во всем здании, ажитация в приемной на первом этаже тоже изрядно утихла. Вместо обычной толпы здесь сегодня томилось не больше полудюжины человек. Разносчик с Пон-Нёф – Нового моста – пришел писать заявление о краже товара; несколько студентов добивались свидания с их товарищем, которого ночью задержали за бунтарские песни. В уголке дремала женщина средних лет в растерзанной одежде – ее можно было принять в равной степени как за уличную торговку, так и за проститутку; напротив прикорнул пьянчуга, которого солдат муниципальной гвардии, должно быть, притащил, чтобы сдать в камеру, да так и забыл здесь по неизвестной причине.

Среди этих жертв кораблекрушения, выброшенных на берег ночью или утром самой судьбой, Аглаэ сразу увидела Мари-Рен. Побрезговав сесть на грязную скамью, подруга вышагивала туда-обратно, меряя широким шагом пространство от конторки дежурного до зарешеченного окна и нервно обкусывая ноготь на большом пальце.

Едва заслышав шаги на лестнице, прелестная белошвейка обернулась, издала при виде Аглаэ задушенный вскрик и устремилась ей навстречу. Лицо у блондинки было встревоженное и белое как мел, а покрасневшие глаза и опухшие веки выдавали, что она недавно плакала.

– Мари-Рен! Что стряслось? Выглядишь так, будто…

Аглаэ не успела договорить – подруга с разбегу бросилась в ее объятия, с таким натиском и отчаянием, что обе девушки пошатнулись и упали бы на плиточный пол, если бы Аглаэ не приложила все силы, чтобы удержать равновесие. Не успела она перевести дух, а Мари-Рен уже обеими руками вцепилась в ее платье и вскинула на подругу панический взгляд.

– Умоляю, сделай что-нибудь! – выговорила она между двумя всхлипами. – Ты… наша последняя надежда! Это ужасно… ужасно!

Осторожно высвободившись из объятий рыдающей девушки, Аглаэ постаралась ее успокоить ласковым словом:

– Ну что ты, что ты? Все хорошо. Я здесь, с тобой. Расскажи, что случилось.

Но Мари-Рен будто и не услышала – продолжала цепляться за нее что было сил, как утопающий за обломки корабля, и сбивчиво бормотала:

– Ты должна им сказать, должна… Они тебя послушают. Надо… тебе надо пойти со мной сейчас же и сказать им! Боже, это же немыслимо! Чудовищно!

Аглаэ поняла, что в таком состоянии Мари-Рен не даст ей внятных ответов. Поэтому она размахнулась и без предупреждения влепила белошвейке звонкую пощечину. Это возымело мгновенный эффект – Мари-Рен тотчас отпустила ее, замолчала и замерла на месте, свесив руки по швам и ошеломленно глядя на подругу. Пока она не осела на пол, как тряпичная кукла, Аглаэ поспешно обняла девушку за плечи, усадила на скамью и пристроила ее голову у себя на плече, гладя по волосам.

– Тише, тише… – шептала она, баюкая подругу, как ребенка. – Все будет хорошо. Расскажи мне, что произошло.

Белошвейка еще изредка вздрагивала от безмолвных всхлипов, но истерика у нее прекратилась. Наконец она достаточно отдышалась, чтобы проговорить упавшим голосом:

– Самсон… Самсона арестовали сегодня утром. Полицейские сказали, что это он мог убить Крейанкура!

Глава 7

Неопровержимые доказательства

У него была очень милая мордочка, крошечные ушки и большие черные шустрые глазки. Несмотря на упитанность, он легко и проворно вставал на задние лапки, кружился вокруг своей оси, как балерины на подмостках, и неутомимо подпрыгивал, чтобы завладеть орешком, которым дразнил его хозяин, не давая схватить угощение.

Сурок не терял надежды…

Объемный шарик из коричневого меха перекатывался в деревянном ящике с открытой крышкой, а ящик висел на ремне, перекинутом наискосок через плечо юного савояра[53]. Прирученный зверек без устали совершал пируэты, не выпуская из виду руку мальчика, и главное – вожделенный орешек, покачивавшийся над головой.

Пока публике не наскучило зрелище, мальчик бросил орех в пасть голодному напарнику, достал из кармана жилета рожок и наиграл несколько веселых трелей. Словно эхо долетело из далеких гор – сурок откликнулся переливчатым свистом, сорвав жидкие аплодисменты посетителей кафе. Мальчик поблагодарил публику и, сдернув шляпу, пошел с ней между столиками собирать жалкие лиарды[54] за свое выступление.

Аглаэ сделала ему знак приблизиться и бросила в шляпу монету в два франка. Мальчишеское лицо – парнишке было не больше двенадцати – тотчас просияло.

– Ничего себе! – возликовал он и подмигнул сурку: – Аж переднее колесо![55] Мамзель не только красотка, но и щедрая душа! Если бы она не была такой старой, я бы за ней приударил!

– Каков наглец! – возмутилась Аглаэ. – В деле галантных комплиментов тебе еще есть чему поучиться! Топай отсюда и купи себе еды, шалопай. Ты же тощий, как гороховый стручок!

Савояр заулыбался еще шире:

– Ну нет, такие добрые люди на земле не водятся, вы точно с неба упали! Коли нам суждено будет встретиться, а то и встречаться по-свойски, если станете-таки моей зазнобой, буду звать вас своим ангелочком!

Аглаэ, не сдержавшись, расхохоталась и отправила нахала восвояси, снисходительно махнув ему рукой. В городах Франции немало было таких оборванцев, парней и девчонок, покидавших родные Альпы и отправлявшихся бродяжничать. Они брались за любую черную работу. В Париже большинство юных савояров служили трубочистами – малый рост и вес позволяли им легко спускаться в каминные трубы. Но с наступлением хорошей погоды их услуги требовались все реже, и приходилось как-то выкручиваться, чтобы прокормиться.

– Не представляю, как у тебя еще сил хватает смеяться в такой момент, – насупилась Мари-Рен. И вздохнула: – Ни на секунду не сомневаюсь: Самсон стал жертвой чудовищного недоразумения. Как только полиция во всем разберется, его отпустят.

Девушки сидели за столиком в кабачке, находившемся в двух шагах от полицейского участка десятого округа. За окном было видно часового в будке у входа в это здание. Они прибыли сюда вместе со знаменитым Видоком почти час назад. Сразу после того, как Мари-Рен рассказала об аресте своего невезучего жениха, Аглаэ потащила ее в кабинет бывшего каторжника, а ныне начальника полицейской бригады «Сюрте», чтобы попросить его о помощи. Видок мгновенно откликнулся и предложил поговорить для начала с комиссаром округа, где произошло убийство.

– Что-то долго его нет, – заметила Мари-Рен тоненьким от переживаний голоском, еще и неприятно дрогнувшим. – А твой Видок вроде как думал, что ему быстро удастся все уладить, когда он поручится за Самсона.

Прекрасная белошвейка растеряла всю свою привычную беззаботность – глаза у нее потухли, руки дрожали, и она постоянно грызла ногти. За одну ночь куда-то испарилось все ее дерзкое обаяние. Сейчас девушку действительно было не узнать.

– Не надо так переживать, – попыталась приободрить ее Аглаэ. – Судьба Самсона в самых надежных руках. Либо Видоку удастся сразу добиться его освобождения, либо он расскажет нам, какие обвинения Самсону предъявили, и тогда мы вместе придумаем, как его оправдать и поскорее вытащить из тюрьмы. А пока, вместо того чтобы так себя терзать, лучше расскажи мне еще раз поподробнее, что у вас там происходило сегодня утром.

Мари-Рен вскинула поникшую голову и взглянула на подругу со скорбным недоумением – она не понимала, зачем опять заводить рассказ о постигшем ее несчастье, но была так измотана, что у нее не хватило сил возразить.

– Вчера вечером, – покорно заговорила она, – я пришла к Самсону в его каморку на чердаке доходного дома в квартале Сент-Авуа, как ты уже знаешь. Хозяйка дала мне пятничный выходной, и мы с Самсоном собирались провести целых два свободных дня в любовном гнездышке, как какие-нибудь богатенькие бездельники. Мой Самсон, конечно, любит напускать на себя геройский вид и горазд пофанфаронить, но на самом деле он у меня тихий и ласковый, как котенок. Сама знаешь – истинная натура человека всегда раскрывается в постели… – Хорошенькая блондинка сделала паузу, взор ее на мгновение затуманился в приступе нежности к жениху, но она тотчас снова погрустнела: – Только вот для простых людей даже любовь – непростая штука. Владелица доходного дома, где снимает комнату Самсон, печется о репутации своего заведения и запрещает жильцам приводить гостей. Приходится пробираться туда тайком, по-воровски. И вчера вечером он тоже мне напомнил, что нужно проскользнуть в дом незаметно. Наверное, поэтому легавые, которые пришли его арестовывать, думали, что он в комнате один, и вломились на рассвете всей толпой, высадив дверь.

– Неужели они действовали так грубо?

– Еще как! Эти дуболомы буквально свалились на нас как снег на голову! Только рассвело, мы с Самсоном спали обнявшись, утомленные ночными утехами… Да что я тебе буду говорить – ты сама прекрасно представляешь себе картину… И вдруг – бах! Бабах! Дьявольский грохот, дверь слетает с петель, и четверо здоровенных парней врываются в комнату с дикими воплями!

– Бедненькая моя! Ты, наверное, перепугалась до смерти!

– До умопомрачения! Я думала, небо рухнуло на землю! Не успела опомниться, а эти дикари уже выволокли Самсона из-под одеяла и заявили, что он подозревается в убийстве Оноре де Крейанкура. Бедняга был так ошеломлен, что не смог произнести ни слова в свое оправдание. Мне пришлось выступить в его защиту, пока он спешно одевался. Но эти грубияны даже не слушали – воспользовались тем, в каком виде нас застали, и откровенно таращились на мой зад!

Воспоминания об утренних событиях, по крайней мере, вывели Мари-Рен из подавленного состояния и вернули ей боевой дух. Аглаэ, именно для этого и заставившая подругу повторить рассказ, с облегчением увидела, что мертвенно-бледное лицо потихоньку обретает краски жизни.

– И все же кое-что меня сильно озадачивает в этой истории, – задумчиво нахмурившись, проговорила бывшая актриса. – Некоторые полицейские позволяют себе превышать должностные полномочия, но они так ведут себя только с опасными преступниками, чья вина не вызывает сомнений. Странно, что они устроили силовой захват простого подозреваемого, даже при том, что подозревается он в убийстве человека из богатого квартала…

Тут их разговор прервался – дверь распахнулась, от чего зазвенели подвешенные над ней медные трубки, и в заведение ступил высокий массивный человек лет пятидесяти с лукавым взглядом и волевыми чертами лица. На верхней губе у него был шрам, в одном ухе поблескивала золотая серьга-колечко. Тотчас разговоры удивительным образом стихли, и посетители кабачка, застыв в каком-то немом восхищении, проводили его уважительными взглядами до столика, за которым сидели две девушки.

– Ну наконец-то, Франсуа! – воскликнула Аглаэ, не в силах скрыть надежду и нетерпение. – Вам удалось повидаться с Самсоном? Рассказывайте же скорее! Бедняжка Мари-Рен умирает от беспокойства.

Видок – а это, разумеется, был именно он, прославленный полицейский, которого в лицо знала по меньшей мере половина парижского люда, особенно после того, как были опубликованы четыре года назад его мемуары, – снял цилиндр и с тяжелым вздохом опустился на стул. Затем он облокотился на столик, взглянул девушкам по очереди в глаза и только тогда ответил:

– Увы, нет, мне не удалось поговорить с вашим другом. По той простой причине, что в камере полицейского участка он провел меньше часа, после чего был переведен в тюрьму Ла-Форс.

Это известие как громом поразило Мари-Рен. От ее лица разом отхлынула кровь – оно сделалось призрачно-белым.

– Как такое возможно? – удивилась Аглаэ, обняв подругу за плечи. – Это нарушение следственной процедуры. Если есть причины подозревать Самсона в убийстве, он должен оставаться под стражей в участке, в распоряжении инспектора, который ведет это дело.

– К несчастью, речь идет уже не о подозрениях, бедная моя Аглаэ. – Бывший каторжник взглянул на Мари-Рен: – Простите, голубушка, что пришлось обрушить на вас эту новость, вот так, напрямик, но я, признаться, не знаю щадящих способов доносить до людей дурные вести. Ваш Самсон уже не просто подозреваемый. Ему предъявлено обвинение в убийстве и краже, совершенных два дня назад в особняке Крейанкура. Следствие считает дело закрытым, и приказ о переводе в Ла-Форс подписан лично префектом полиции.

С губ Мари-Рен сорвался душераздирающий всхлип, она накрыла уши ладонями и замотала головой – то ли хотела показать, что не желает ничего подобного слышать, то ли отказывалась признавать невыносимые факты.

– Но это же абсурд! – пылко воскликнула Аглаэ. – Расследование не могло закончиться так быстро. Дело сфальсифицировано! Нет, правда! Самсон не способен на убийство! В участке попросту решили побыстрее найти козла отпущения, чтобы семья жертвы не устроила скандал на всю столицу!

Видок с огорченным видом покачал головой:

– Мне бы хотелось сказать, что это так, но я бы тогда покривил душой. Разумеется, семья убитого достаточно богата и влиятельна, чтобы оказать давление на полицию, однако в данном случае им этого и не понадобилось. Доказательства вины Самсона неопровержимы.

– Доказательства вины?! Какие доказательства там могут быть? Хотелось бы услышать!

– Извольте, голубушка. Комиссар участка десятого округа с легкостью их мне предоставил. На след Самсона их навела пуговица от военного мундира, зажатая в кулаке убитого Крейанкура. Пуговица, идеально подходящая к гусарскому доломану[56], в котором на званом ужине в минувшую среду щеголял Самсон. Полицейские, сегодня утром производившие арест вашего друга, обнаружили, что на его маскарадном костюме не хватает как раз такой пуговицы.

Для Аглаэ это был серьезный удар. Тем не менее она не собиралась так легко сдаваться.

– Но речь может идти о банальном совпадении, – заметила девушка. – В конце концов, на балу мог быть кто-то еще в таком же наряде.

– Это соображение пришло и мне в голову. Когда я поделился им с комиссаром, тот заверил меня, что его люди уже проверяют такую возможность. И все же, независимо от результата их проверки, я боюсь, что это ничего не изменит для вашего несчастного друга.

– Почему?

Видок поерзал на стуле. Было заметно, что ему совсем уж неловко об этом говорить. Он поколебался, покашлял в кулак, а слова, которые затем прозвучали, были подобны свисту гильотины:

– По очень простой причине. Полицейские тщательно осмотрели гусарский мундир, найденный в комнате Самсона. С сожалением должен сказать, что они нашли в одном из карманов случайно забытый, по всей видимости, перстень из числа драгоценностей, похищенных из сейфа жертвы.

За этим неожиданным сообщением последовал грохот опрокинувшегося стула и упавшего на пол тела. Сраженная этим новым ударом судьбы, Мари-Рен лишилась чувств.

Глава 8

Блуждания в тумане

Инспектор Берне с хриплым возгласом внезапно обрушился на Валантена.

Мальпост за миг до этого резко тряхнуло. Прежде чем оба пассажира поняли, что произошло, и сумели восстановить равновесие, раздался зловещий треск – карета еще сильнее накренилась вправо. Инспекторы в обнимку кубарем скатились по скамье.

Господин из тайной полиции, запутавшийся в своих и чужих конечностях, грязно ругался во всю глотку. Лошади неистово ржали.

Валантен, наполовину оглушенный – падая, он неудачно налетел лбом на выступ подлокотника, – несмотря ни на что, сумел высвободиться, дотянуться до ближайшей дверцы и подергать ручку. Механизм, видимо, заклинило, потому что, даже навалившись на нее всем весом, молодой человек не сумел ее открыть. Решив перейти к радикальным мерам, он улегся спиной на банкетку, ухватился покрепче за край и с размаху врезал в дверцу двумя ногами на уровне замка. Дерево треснуло, створка вылетела с первой попытки. Через секунду молодой инспектор уже выпрыгнул из кареты и ловко приземлился на землю, изрытую колеями.

Они находились в сельской глуши, на характерной для бокажа дороге, представляющей собой широкий ров, обрамленный живыми изгородями, – такие «границы» здесь почти повсюду были проложены между полями и лугами. Весь день они ехали по главному тракту в глубь вандейских земель, и лишь миновав Шоле, а после Монтэгю, придержали лошадей и свернули на проселочные дороги. План состоял в том, чтобы незаметно подобраться как можно ближе к замку Мелье и высадить Валантена, затем Берне должен был вернуться в мальпосте на главный тракт, переодеться в наряд торговца, путешествующего по делам, и выйти в Леже.

Солнце уже садилось. В тени под деревьями начинал сгущаться туман, лоскуты которого покачивались на ветках, как выстиранное белье. Несмотря на меркнущий вечерний свет и нарождавшуюся дымку, Валантен отчетливо разглядел силуэты кучера и его подручного, суетившихся у дышла кареты. Он приблизился к ним и обнаружил, что одно колесо намертво застряло в выбоине, а ось выгнута под странным углом.

– Что случилось? – прозвучал у него за спиной голос Берне.

Человек в черном тоже выбрался из кареты и подошел узнать новости, потирая ушибленную спину.

– Похоже, ось переломилась. Боюсь, как бы нам не пришлось дальше идти пешком, – обреченно отозвался Валантен.

– Починить можно? – спросил Берне, на этот раз обратившись к кучеру.

Тот выпрямился и, сдвинув на затылок шляпу с широкими полями, поскреб лоб с озадаченным видом.

– Не то чтобы ось переломилась – один конец погнулся, – сообщил он. – Выпрямить-то небось получится. Только для этого инструменты потребны. И потом, колесо-то всяко менять придется. Оно ж, поломанное, теперь только на растопку сгодится.

– Провались она пропадом, эта чертова дорога! – сердито выругался Берне. – Далеко отсюда до Мелье?

– Да пара лье, не меньше, – пожал плечами кучер. – И это если напрямик ломиться, через бокаж да окрестные леса.

– А сколько до Леже?

– Считайте, вдвое больше. Но коли меня послушаете, не надо бы вам туда на своих двоих скакать. Опасно тут с проторенных дорог сворачивать. Сейчас ночь уже нагрянет, а здесь окрест сплошь пруды да болота – воды столько, что ночами туман клубится непроглядный. Вон, видали, в подлеске уже будто белое тряпье набросано? Так это он и есть, туман. – Кучер пальцем указал на ближайшую лесополосу из вязов и каштанов, где под кронами деревьев колыхались белые пласты причудливых форм.

– Тогда что будем делать? – поинтересовался агент тайной полиции с асимметричным лицом. – Мы же не можем провести тут всю ночь!

– Я видал по дороге деревеньку, примерно четверть часа назад, – сказал кучер. – Там наверняка найдется какая-никакая добрая душа, которая нам подсобит. Потому вот что предлагаю: мы с сыном вернемся той же дорогой назад за подмогой, а благородные господа туточки подождут, в карете, со всем удобством, под защитой от холода и сырости. И потом, так багаж целее будет – присмóтрите, чтобы какой бродяга не стырил вещи или почту нашу.

Берне выслушал это предложение со зверской гримасой, свидетельствовавшей о недовольстве тем, что его планы нарушены. Притом выбора у них не было, как не преминул заметить Валантен. В итоге оба полицейских примирились с неизбежностью и устроились в накренившемся мальпосте. К счастью, в их распоряжении имелись фонарь, теплые пледы и фляга с горячительным, которую кучер по доброте душевной оставил им, перед тем как отправиться в деревню с сыном-подростком.

* * *

Когда инспекторы остались наедине, человек в черном собрался было, по своему обыкновению, снова замкнуться в себе – он тотчас забился в угол, пристроившись кое-как на зависшей под наклоном скамье, и извлек из недр плаща сборник Тацита на латыни. Но Валантен не дал ему насладиться древнеримской историей. Отхлебнув обжигающей жидкости, он протянул флягу коллеге и, едва тот отложил книгу, чтобы сделать глоток, пошел в лобовую атаку, откровенно глядя ему в глаза:

– Слушайте, Берне, я догадываюсь, что вы не слишком рады были получить в напарники простого инспектора вроде меня. Вы наверняка считаете, что подобного рода секретные полицейские операции нужно поручать опытным специалистам, и я вполне разделяю это мнение. Однако ваше начальство, по причинам, которые мне все еще не вполне ясны, рассудило иначе. Вам это не нравится, конечно же, но, поверьте, я и сам не в восторге! По итогу у нас всего два варианта: либо мы по-прежнему будем вести себя как кошка с собакой, что отнюдь не поспособствует успеху нашей общей миссии, либо оба возьмем себя в руки и будем сотрудничать по мере сил. В конце концов, чем быстрее мы разгоним таинственный туман, окружающий недавние убийства в этих краях, тем скорее каждый из нас вернется к привычной жизни. Ну, что скажете?

Берне ответил не сразу. Он молча разглядывал своего визави, чья удивительная, небывалая красота так резко контрастировала с его собственным уродством. Затем, спустя некоторое время, показавшееся Валантену вечностью, на тонких губах верного агента Луи-Филиппа заиграла улыбка. Не говоря ни слова, Берне протянул молодому полицейскому раскрытую ладонь, и мужчины скрепили рукопожатием то, что было очень похоже на негласный уговор.

– Ну, в добрый час! – прокомментировал Валантен. – Хоть на что-то сгодилась эта авария. И раз уж нам нужно чем-то занять время, может, вы пока расскажете мне что-нибудь о месье де Ларош-Сент-Андре, который ждет не дождется меня в Мелье?

– Он мелкопоместный дворянин, уроженец Вандеи. Из тех благородных семейств, старшие поколения которых в девяносто третьем году поставляли бравых командиров и отважных генералов в ряды вандейских мятежников, а нынешние теперь впустую гоняются за химерами. Наши осведомители описывают его как одного из самых ярых карлистов, ждущих приезда герцогини Беррийской в Вандею. Мы подозреваем, что он активно участвует в тайных приготовлениях вооруженного восстания. Если осведомители не ошиблись, может даже оказаться, что он возглавит одно из подразделений армии, которая встанет за Генриха Пятого.

– Черт побери! И что заставило вас думать, что такой человек, не моргнув глазом, примет у себя в доме какого-то незнакомца, то есть меня?

– Об этом можете не беспокоиться. Как я уже говорил вам, мы давно внедрили своих людей в легитимистский комитет столицы. И благодаря им обеспечили вам легенду. Ларош-Сент-Андре получил извещение о прибытии некоего барона де Коза, опытного сыщика. Теперь он наверняка возлагает на вас большие надежды и ждет, что вы поможете обвинить в убийствах его друзей не кого-нибудь, а приспешников нынешней власти, ведь это облегчит ему задачу привлечь еще больше мятежников на сторону герцогини.

Валантену категорически не нравилась эта двойная игра, в которую его втягивали.

– А если результат моего расследования его не устроит? – уточнил он.

– Ларош-Сент-Андре – человек чести. Голова у него горячая, но сердце благородное. С его стороны можете не опасаться подвоха. Если вы сумеете найти и предъявить ему убедительные доказательства того, что тайная полиция Луи-Филиппа не имеет к этим преступлениям никакого отношения, он будет разочарован, но сможет примириться с истиной.

– Да услышат вас небеса! Не хотелось бы мне закончить свою карьеру под залп расстрельной команды карлистов. Или в каком-нибудь темном болоте, накрытом туманами…

Разговор продолжался еще пару минут. По мере того как над бокажем сгущалась ночная тьма, собеседники потихоньку погружались в дрему. Вскоре тишину уже нарушали лишь неумолчный шорох листьев, колеблемых легким ветром, и заунывные крики какой-то ночной птицы, устремившейся на охоту за пропитанием.

* * *

– Вы слышали? Что это было? – Валантен, первым вышедший из оцепенения, потряс спутника за плечо.

С тех пор как кучер мальпоста и его сын отправились за помощью в деревню, прошло не меньше получаса.

– А? Что?.. – пробормотал Берне, который уже почти заснул.

– Было похоже на флейту… О, вот опять! Слышите? Вроде бы музыка доносится откуда-то слева, со стороны подлеска.

И действительно, жалобные протяжные звуки потревожили ночной покой. Всего три или четыре ноты прихотливо сплетались, повторяясь и меняясь местами, в назойливую заунывную мелодию.

– Кому могло прийти в голову музицировать в подобном месте, да еще в такой час? – выразил недоумение Берне.

Валантен сбросил накинутый на колени плед и схватил фонарь.

– Лучший способ выяснить – это взглянуть своими глазами на музыканта, – решительно заявил он и тотчас перешел к действию – выскочил из кареты на дорогу.

Ночь была непроглядная. В зыбком свете каретного фонаря тягловые лошади в упряжке нервно перебирали копытами, ржали и мотали головами. Одна из них, с левого края, и вовсе билась в упряжи, взбрыкивая. Животные явно были напуганы. Но кем? Или чем?..

Валантен встал на земляной бортик дороги, поднял фонарь над головой, да только тьма вокруг была такая, что поверх густой живой изгороди ничего не было видно.

Берне не замедлил к нему присоединиться:

– Мелодия доносится явно из той лесополосы за лугом. Надо как-то перебраться через изгородь.

– Смотрите! – Валантен, как раз изучавший препятствие, которое состояло из колючих кустов ежевики и утесника, указал на овальную прореху в низу плотного переплетения шипастых ветвей, казавшуюся на общем фоне более темным пятном. – Должно быть, косуля или какое-то другое животное прошло здесь. Думаю, нам тоже удастся пролезть в эту дыру без особых усилий.

Двое мужчин один за другим на четвереньках перебрались через узкий пролом на другую сторону живой изгороди, стараясь уберечься от шипов. Луг, заросший дикими травами, простирался до деревьев вдалеке, откуда и лилась необычная музыка. Инспекторы устремились туда, хотя неровная, вся в кочках и ямах, почва не позволяла идти слишком быстро.

Днем была на удивление ясная и теплая погода, теперь же от земли поднимались влажные испарения, просачивались под штанины, противно холодили ноги и пропитывали насквозь полы плащей. Перья тумана покачивались перед глазами, как длинные волосы утопленниц, колеблемые незримыми волнами. Валантен невольно поежился. Все вокруг – эта безлунная ночь, лоскутный, едва проступающий во тьме пейзаж, невидимый музыкант, играющий на флейте, – казалось почти нереальным.

В тот самый момент, когда они достигли подлеска, мелодия смолкла. Не оборвалась, а начала медленно стихать, как вздох, и стихла. Их словно приглашали идти дальше, следовать за отзвучавшими нотами туда, в заросли, найти укромное местечко в самой чаще, где еще звучат, умирая, последние ноты таинственной музыки.

– Что будем делать? – спросил Берне.

Валантен собирался сказать, что разумнее было бы вернуться к почтовой карете, когда из-за деревьев донесся другой шум – шорох листьев, треск веток, топот… Кто-то или что-то продиралось сквозь лес всего в двух десятках метров от полицейских.

– Эй, кто идет? – крикнул Валантен. – Покажитесь! Мы не причиним вам вреда!

Ответом ему был стон ветра в древесных кронах.

– Ах так? – процедил сквозь зубы Берне и забрал у Валантена фонарь. – Не люблю, когда со мной играют в прятки. Я иду тебя искать, дьявольский музыкант! – с этими словами он решительно устремился в подлесок, даже не оглянувшись посмотреть, следует ли за ним Валантен.

А Валантен медлил. В том, чтобы рисковать жизнью в погоне за призраком, он не видел смысла. Без звуков флейты, до сих пор служивших ориентиром, они могут всю ночь пропетлять по лесу, а в итоге так и не найти призрачного музыканта. Между тем, судя по скорости, с которой удалялось пятно света от фонаря, плясавшее между деревьями, Берне твердо вознамерился его поймать, а Валантен не имел права позволить коллеге в одиночку встретиться с незнакомцем, который – чем черт не шутит? – мог оказаться опасным. Здешние земли, сплошь болота и бокажи, кишели мятежниками. Возможно, они, сами того не подозревая, нарвались на кого-то из партизан. И еще неизвестно было, один он здесь музицирует или звуки флейты служат сигналом к тайному сходу. Так или иначе, Валантен решил, что нужно как можно скорее догнать Берне и убедить его вернуться к карете.

С обреченным вздохом молодой человек тоже нырнул в заросли.

Очень скоро стало ясно, что напрасно он так долго раздумывал, позволив Берне углубиться в лес. Лужи, разбросанные по всему подлеску, оказались болотной трясиной; над водой колыхалась зловещая сероватая дымка. Валантен вынужден был замедлить шаг – приходилось проверять, куда он ставит ногу, чтобы попасть на твердую почву. Шипы, ветки, корни вязов и верб, торчащие из земли, тоже мешали быстрому продвижению. Вскоре он уже не различал в темноте силуэта Берне; тускнеющее пятно света от каретного фонаря еще какое-то время подпрыгивало впереди, но вскоре и оно исчезло в толще тумана. Валантен несколько раз громко окликнул агента тайной полиции, но ответа не получил. Как будто прожорливая земля, укрытая тенями и непроницаемыми испарениями, поглотила черного человека целиком.

Однако Валантен, не теряя присутствия духа, продолжал пробираться почти вслепую по этому причудливому природному лабиринту – теперь уже в надежде либо догнать все-таки коллегу, либо найти выход из лесополосы. К сожалению, чем дальше он шел, тем больше терял всякие ориентиры. Ветер усилился – свирепо завывал и стучал ветками в кронах деревьев, так что Валантену казалось – это отзвуки давно минувших битв, в которых тысячи воинов, сходясь лицом к лицу, скрещивают мечи и пики у него над головой. А внизу теперь безраздельно властвовал туман. Порывы ветра не могли разметать плотное ватное марево, оседавшее на плечах каплями влаги, холодной и противной. Великая вандейская ночь полнилась тревожными шумами и шорохами, незримым присутствием, тайной враждебной жизнью.

* * *

Валантен брел наугад уже часа два, когда ветер наконец стих. Он очутился на берегу небольшого пруда, затерянного в лесной глуши. От спящей воды густого сине-зеленого цвета исходило зловоние; над гладкой поверхностью реяла все та же странная белая дымка, которая окутывала и все деревья в лесу, словно на них набросили саваны.

В отчаянии Валантен прислонился спиной к стволу дерева и тяжело осел на землю, а потом закрыл глаза и сдался на милость овладевшей им усталости. В воспаленном мозгу мало-помалу начали всплывать забытые образы из прошлого, когда он мальчишкой бродил с лесником, своим первым приемным отцом, по бескрайним лесам на склонах Морвана. В те блаженные времена он сам себе казался властелином этих необозримых угодий. Лес был его детской площадкой для игр, и тогда ему в голову не приходило, что он может там заплутать…

Из воспоминаний к реальности Валантена резко вернул выстрел. Совсем рядом кто-то разрядил огнестрельное оружие. Он открыл глаза. На противоположном берегу пруда в ореоле света вырисовывался силуэт человека. Сначала Валантен подумал, что это Берне, потом разглядел, что мужчина ниже ростом и коренастый. Этот человек петлял между деревьями, то замедляя, то ускоряя неровный, неуверенный шаг, как будто за ним гнались преследователи, но он слишком устал или отчаялся, чтобы двигаться быстрее.

Валантен, убедившись, что беглец его не видит и лишь по чистой случайности направляется в его сторону, отступил за кусты, чтобы не напугать бедолагу еще больше, и, осторожно раздвинув ветки, попытался получше рассмотреть незнакомца, когда тот поравнялся с укрытием. Это был мужчина лет пятидесяти, в штатской одежде; в одной руке он держал зажженный кенкет[57], в другой – кремневый пистолет с длинным стволом. Из дула поднималась тонкая струйка дыма. Наряд его – цилиндр, расстегнутый редингот с высоким воротником, шелковый жилет, панталоны из шотландки, ботинки – очевидным образом мало подходил для ночных прогулок по лесу, скорее уж для посещения званых вечеров где-нибудь в городе. К физической нагрузке этот человек явно не имел привычки – он обильно потел и отдувался, как бык на пашне.

Валантен пропустил его мимо кустов чуть дальше и вышел из укрытия. Человек в цилиндре, услышав хруст веток, резко обернулся с перекошенным от страха лицом, машинально вскинул разряженный пистолет и нацелил его на темную фигуру, которая выросла внезапно у него за спиной. Затем, спохватившись, что оружие стало бесполезным, он уронил руку и замер, словно леденящий ужас лишил его воли к сопротивлению.

– Я не хотел вас напугать! – поспешил успокоить беглеца Валантен и выставил перед собой обе ладони, показывая, что он безоружен. – Я простой путник. Моя лошадь сломала ногу, угодив в яму, а я пошел пешком и заблудился в лесу. Уже отчаялся найти дорогу, но тут услышал ваш выстрел… – Говоря это, инспектор сделал несколько осторожных шагов, чтобы попасть в ореол света, отбрасываемый лампой, и как только отблески пламени упали на его лицо, мужчина в цилиндре испустил вздох облегчения.

– Слава Деве Марии! – пробормотал он, осенив себя крестным знамением. – А я уж думал, что вы один из них и пробил мой последний час!

– Один из них? – повторил Валантен. – Значит, преследователей несколько? Но кто они и почему за вами гонятся?

– Кто они? – Мужчина в цилиндре вытер пот со лба рукавом. – Бесы, разумеется, кто же еще, месье? Демоны из ада! Пару минут назад мне почудилось, что я увидел одного из них за деревьями, потому и выстрелил.

– А из людей вам тут больше никто не попадался по пути? – спросил Валантен, переживавший за судьбу Берне.

– Сейчас? Посреди ночи в лесу? Определенно нет! Почему вы спросили?

Полицейский подумал, что будет неразумно рассказывать о напарнике этому незнакомцу. Пока он подбирал уклончивый ответ, снова раздались звуки флейты. Это была та самая мелодия, жалобная и протяжная; ее печальные ноты поплыли в воздухе, как хлопья тумана, вяло блуждавшие над стоячими, мертвыми водами.

Незнакомец вздрогнул, его лицо снова исказилось от невыразимого ужаса, и он вцепился в плечо Валантена.

– В-вы слышите? – заикаясь, выговорил беглец. – Это… это песнь рамсинги![58] Извещение о смерти от… от окаянных демонов! Кто его услышит, расстанется с жизнью до рассвета. Идемте! Здесь нельзя оставаться! Я знаю одну усадьбу поблизости, где нас приютят. Если Господь нас не оставит своей милостью, мы доберемся туда раньше, чем они нас настигнут и принесут в жертву своей кошмарной богине!

Валантен окончательно перестал что-либо понимать. Было ли хоть одно разумное слово в том, что он сейчас услышал? Действительно ли им обоим грозила смертельная опасность? Так или иначе, вовсе не отчаянная мольба в глазах перепуганного незнакомца, не его пальцы, впившиеся в плечо молодого инспектора и увлекавшие прочь от пруда, в итоге убедили Валантена последовать за ним, а слова, которые человек в цилиндре произнес, прежде чем нырнуть в заросли:

– Замок Мелье вон там, за деревьями. Идемте же скорее! Под покровительством месье де Ларош-Сент-Андре и его друзей нам уже нечего будет бояться!

Глава 9

Прибытие в Мелье

Мелье походил не столько на замок или дворянскую усадьбу, сколько на укрепленную ферму, затерянную среди лесов и болот. По бокам главного здания из грубо отесанного известняка высились две круглые башни, частично вмонтированные в кладку основного корпуса. Разбросанные вокруг многочисленные хозяйственные постройки были соединены между собой каменными стенами с бойницами, и все вместе образовывали замкнутый двор, где лежали неубранные кучи навоза.

Валантен бок о бок со своим проводником добрался до этой скромной крепости минут за двадцать, не более. Этого времени, однако, им вполне хватило, чтобы получше познакомиться. Молодой инспектор представился именем из фальшивого паспорта, который ему вручил инспектор Берне. Человека в цилиндре звали Бартелеми' Ванвёвр, и он был фельдшером в местечке Леже. За неимением в этих краях судмедэксперта вскрытие трупов двух жертв пресловутого проклятия было поручено именно ему. Установить причину смерти не составило труда – на шеях и лицах убитых людей присутствовали характерные признаки удушения.

Несмотря на столь скромное участие в этом деле, Ванвёвр был убежден, что убийцы решили ему отомстить. Несколько часов назад он возвращался со званого ужина у друзей, живущих в этих краях, и вдруг услышал в темноте звуки рамсинги. Поскольку смысл означенного зловещего сигнала был ему хорошо известен, Ванвёвр изменил планы и прибавил шагу, чтобы поскорее добраться до Мелье. Это решение было весьма опрометчивым, ибо убийцы явились как раз по его душу, и он, свернув с пути домой, оказался всецело в их власти. Очень скоро врач услышал, как позади трещат кусты, – преследователи шли за ним по пятам, до последнего момента оставаясь незримыми. К счастью, после тех двух ужасных убийств он теперь не выходил из дома без старого пистолета, который достался ему от дядюшки, бывшего офицера армии времен Реставрации[59]. При виде оружия его незримые преследователи, вероятно, поостереглись на него нападать, по крайней мере, отстали на какое-то время, а потом Ванвёвру померещился один из них возле пруда, и он глупейшим образом потратил единственный пороховой заряд, отправив пулю в пустоту. Когда же Валантен стал выспрашивать подробности об этих удивительных убийцах-меломанах, Ванвёвр вдруг спохватился, решив, что и так уже наболтал лишнего. На вопросы полицейского он начал отвечать уклончиво, а под конец посоветовал ему дождаться встречи с месье де Ларош-Сент-Андре, чтобы побольше узнать об этих «поклонниках Кали, грозной богини разрушения».

Так что, когда Валантен, еще взбудораженный перипетиями необычной ночи, вслед за своим проводником впервые ступил на двор замка Мелье, у него в голове вертелось это прелюбопытное имя. Было далеко за полночь; казалось, все домочадцы усадьбы спят, поскольку ни в одном окне не горел свет и сквозь закрытые ставни не долетало ни звука.

– Думаете, нас пустят в дом в такой поздний час?

– Не сомневайтесь. В замке все уже в курсе нашего появления.

– Как это может быть? – удивился Валантен. – Такое впечатление, что люди тут забаррикадировались на ночь и уже пребывают в объятиях Морфея.

Ванвёвр многозначительно взглянул на него:

– Не верьте своим глазам! Наши друзья всегда начеку, а сейчас уж точно не те времена, чтобы они позволили себе потерять бдительность.

И словно в подтверждение его словам, как только врач дернул шнур колокольчика у входа, из-под массивной дверной створки просочилась полоска света. Раздался стук деревянных башмаков по скрипучему деревянному полу. Через несколько секунд шаги стихли у двери, и из-за нее донесся хриплый голос:

– Кто там? Чего надо?

– Это Ванвёвр! Со мной верный человек!

Последовал скрежет замкá, и створка открылась ровно настолько, чтобы ночные гости сумели рассмотреть за ней в сиянии лампы, которая оставалась невидимой с крыльца, двоих мужчин, нацеливших на них ружья английского производства. Судя по тому, как поблескивали стволы, оружие было новеньким или им редко пользовались. Что до вооруженных этими ружьями людей, оба были в простых рубахах и широких штанах, какие носят вандейские крестьяне. Один был седой, другой казался совсем юным, почти подростком. Но выражение лица у обоих было свирепое.

– Прюдан! Шарль! – воскликнул Бартелеми Ванвёвр. – Полегче, друзья мои! Я привел к вам барона де Коза, направленного к нам господами из парижского комитета. Ваш хозяин уже проснулся?

Из глубины дома донеслось удивленное восклицание – там, с масляной лампой, стоял третий человек. И тотчас тот же голос продолжил с энтузиазмом:

– Ванвёвр! Вы говорите, с вами барон де Коз? Что за прекрасная новость! Впусти их, Прюдан, и уберите оба оружие! Разве так встречают дорогих гостей?

Седой крестьянин опустил дуло ружья и пошире распахнул дверь. Теперь за его спиной стало видно третьего мужчину в сиянии кенкета у того в руке. Он был в кожаной охотничьей куртке и сапогах для верховой езды, высокий и худощавый, с правильными чертами лица, отмеченного печатью благородства и некоторой суровости, смягченной взглядом бледно-голубых глаз; на широкий лоб с выразительными морщинами падали длинные пряди светло-русых волос. Валантен подумал, что на вид мужчине лет сорок пять.

При виде инспектора на лице хозяина замка Мелье отразилось изумление, но уже в следующую секунду он невозмутимо поприветствовал гостей легким поклоном:

– Я Александр де Ларош-Сент-Андре. Рад приветствовать вас обоих в этом скромном жилище. А уж вашего прибытия, господин барон, как вы, вероятно, догадываетесь, я ждал с особым нетерпением. Однако, должен признаться, я не думал, что комитет пришлет к нам кого-то… столь молодого. Мне говорили об опытном сыщике.

Валантен поклонился в свою очередь:

– Сожалею, что мне пришлось явиться в ваш дом в столь неподобающий час. Моя лошадь сломала ногу в нескольких лье отсюда. Что до моего возраста… Ни в коем случае не дерзну уподобить себя Родриго, но, как и он, могу вам ответить: «Я молод, так; но кто родился храбрым в свет, в том силы ожидать не станут счета лет»[60].

– О! Великий Корнель! – возликовал месье де Ларош-Сент-Андре. – Весьма отрадно, что у нас с вами схожий круг чтения! Что ж, можете не сомневаться: принимать вас в своем доме для меня честь и удовольствие. Однако позвольте все же полюбопытствовать, как так вышло, что вы явились сюда посреди ночи, да еще в обществе нашего друга Ванвёвра?

Врачу уже не терпелось поделиться своими переживаниями и поведать об опасности, которой ему чудом удалось избегнуть, поэтому, воспользовавшись случаем, он в нарушение правил приличия опередил Валантена и во всех подробностях изложил обстоятельства их нечаянной встречи.

– Чума на проклятых душителей! – воскликнул Ларош-Сент-Андре, когда его земляк закончил рассказ. – Если бы у меня здесь было больше людей, я бы немедленно устроил облаву, чтобы поймать ваших преследователей и покончить раз и навсегда с этой прескверной историей. Но увы! Пока мы будем собирать народ, эти негодяи успеют скрыться. К тому же в такую туманную ночь погоня будет слишком рискованной и в итоге бесполезной. – Он обратил озабоченный взгляд к Валантену: – Поверьте, мне искренне жаль, что из-за тумана вы заблудились в лесу и подверглись смертельному риску. Зато теперь у вас, по крайней мере, есть представление о modus operandi[61] тех самых врагов, с которыми вам предстоит сразиться в наших краях.

Валантен покачал головой:

– «Есть представление» – это слишком громко сказано. Несколько нот странной мелодии, шаги в ночи, едва различимые тени, неведомая богиня по имени Кали… Пока что мое представление можно назвать весьма смутным. Должен сказать, я с нетерпением ждал встречи с вами в надежде, что вы мне подробно расскажете о событиях, каковые и стали причиной моего приезда сюда.

– Разумеется, разумеется, – закивал вандейский дворянин на удивление ласково. – Я понимаю ваше нетерпение поскорее взяться за расследование, учитывая злоключения этой ночи. Но час уже совсем поздний, а мы с вами все устали. Предлагаю отложить разговор на завтра. Тем более что утром вы познакомитесь с остальными моими гостями, и у вас будет возможность убедиться, что не все мы сходимся во мнении по поводу тех самых убийств. А пока Шарль проводит вас в отведенную вам спальню. Надеюсь, вопреки довольно спартанской обстановке в моем доме, она придется вам по душе.

Подросток по знаку хозяина усадьбы взял подсвечник с горящей свечой и впереди Валантена поднялся по трухлявой деревянной лестнице на второй этаж. Там они прошли по коридору, где витал приятный аромат сухих цветов и поленьев, горящих в камине. Спальня Валантена находилась в одной из двух башен. Это была комнатка скромных размеров, очень скудно обставленная: распятие на стене, стол, стул и бретонская кровать с резными дверцами[62].

Юнец поставил подсвечник на подоконник единственного окна, с живым любопытством поглядывая на незнакомца из-под взъерошенных соломенных волос, падавших на лоб.

– В кувшине есть вода, – сообщил он. – И свечу я вам оставлю. А коли вам чего еще понадобится нынче ночью – зовите, не стесняйтесь, мы тут все на первом этаже спим. Прямо спускайтесь к нам, если что… Ну, в общем, пойду я… Покойной ночи вам, господин барон.

– Минуточку, приятель! – дружески подмигнул ему Валантен. – Тебя ведь Шарлем зовут, да?

Юный крестьянин кивнул, и взгляд у него мгновенно сделался настороженным, словно чутье подсказывало ему, что нужно проявить сдержанность и не сболтнуть лишнего.

– Что ж, Шарль! – начал Валантен, сделав вид, что не заметил этой перемены в настроении подростка. – Расскажи-ка мне, что слуги месье де Ларош-Сент-Андре думают о тех таинственных убийцах, которые нынче свирепствуют в окрýге.

– Нас тут из слуг всего трое, месье. Того старика, что открыл дверь господину барону, зовут Прюдан. А еще есть Розетта Мовилен, которая стряпней занимается и вообще за хозяйством присматривает.

Шарль явно не был расположен откровенничать с незнакомцем – он уже пятился потихоньку к двери, не глядя в лицо мнимому барону и норовя уклониться от ответа на вопрос.

– Количество слуг значения не имеет, – дружелюбно улыбнулся ему Валантен, не собиравшийся отступать. – Не поверю, что вы не обсуждали между собой последние события. Интересно, что вы все-таки думаете о проклятии, про которое я знаю от месье Ванвёвра.

– Ну, у Розетты про это всяко есть свое разумение, – сказал Шарль и покраснел. – Она говорит, что благородным господам надо поменьше слушать такие байки. Потому как никогда нельзя верить тому, что болтают англичане. Говорит, местные старожилы безо всяких англичан знают, кто лютует в лесах и на болотах.

– Да неужели? Мне тоже крайне любопытно было бы узнать.

– Так ведь алуби[63], кто же еще? Оголодает и бродит тут у нас от дома к дому. А если ему не ровен час удастся в дом как-нито проскользнуть, он хозяевам свой голод оставит. Эта нечисть кормится весельем, теплом и воздухом, которым мы дышим. Иные-прочие его зовут лодочником дьявола, потому как он плавает по болотам на лодке из тумана, нагруженной горькими воспоминаниями. Розетта говорит, единственный способ от алуби отделаться – это дать ему корочку хлеба, окропленного святой водой.

* * *

Валантен, оставшись в спальне один, скинул сапоги и в одежде завалился на кровать. Чувствовал он себя совершенно разбитым, тем не менее упрямо гнал сон – надо было многое обдумать. Ясно было пока что одно: его миссия началась отнюдь не с самых добрых предзнаменований.

Во-первых, он потерял человека, который должен был прикрывать его тылы и служить единственным связным между ним и парижским руководством. А произошло это в тот самый момент, когда у них с Берне только начали налаживаться отношения на основе взаимного доверия. И где сейчас Берне? Удалось ли ему целым и невредимым выбраться из леса, или его настигли те самые таинственные душители? Если же он все-таки избежал гибели, то как теперь его найти, не привлекая к себе внимания вандейцев?.. Пока что множество вопросов оставалось без ответов.

Во-вторых, Валантен прекрасно понимал, что ему предстоит действовать на чужой, неведомой территории. Выследить преступника в закоулках столичных разбойных кварталов ему бы не составило труда, на парижское дно он ступил бы не дрогнув – там молодой инспектор чувствовал себя хозяином положения, у него были целая сеть осведомителей и верные помощники из Бюро темных дел. Но здесь, вдали от привычной среды, во враждебной сельской глуши, о которой он ничего не знал, Валантен чувствовал себя почти безоружным. Упоминание Берне о проклятии, привезенном из Индии неким англичанином, уже и так сбило его с толку, а если теперь к тому добавятся еще и местные древние верования, он окончательно растеряется и не оправдает возложенных на него ожиданий.

Если бы здесь была Аглаэ! Рядом с ней Валантен чувствовал себя способным горы свернуть. Но ее не было, и сейчас, в этот самый момент, когда он лежал в непривычной кровати с дверцами, в незнакомой спальне, погруженной в сумрак, отсутствие возлюбленной ощущалось особенно остро. Ему казалось, что он окружен врагами и не сумеет выстоять в предельно опасной игре, которую ему предстоит вести здесь в ближайшие дни. Ибо не оставалось сомнений в одном: любой из обитателей этого незнакомого зáмка убьет его без зазрения совести, если он каким-то образом выдаст свою принадлежность к парижской полиции Луи-Филиппа.

Именно с этой мыслью он и заснул наконец незадолго до рассвета тяжелым сном без сновидений.

Глава 10,

в которой впервые упоминается Малыш Пьер

На следующее утро солнце поднялось уже высоко, когда Валантен открыл глаза. При этом он совсем не чувствовал себя отдохнувшим. В голове гудело, ужасно болели мышцы ног. С первого этажа доносились звон посуды и отголоски разговора. Он дотащился до окна – туман рассеялся без следа, уступив место погожему воскресному дню. Превозмогая ватное оцепенение после злополучных ночных приключений, молодой человек кое-как умылся ледяной водой, торопливо оделся и, прежде чем выйти из спальни, сделал глубокий вдох. Ладони у него вспотели, и сердце билось быстрее обычного. Валантен сам себе казался актером, который умирает от мандража за кулисами перед своим первым выходом на подмостки.

Внизу он сразу пошел на звук гремящей посуды, чтобы первым делом заглянуть на кухню. У печей суетилась низенькая пожилая женщина в муслиновом чепце, в узкой блузке с накинутой на плечи зеленой косынкой и в довольно коротких юбках из грубой ткани, из-под которых видны были толстые ноги в синих чулках. Услышав шаги Валантена, она обернула к нему обветренное, выдубленное солнцем лицо, так глубоко изрезанное морщинами, что оно походило на старое сморщенное яблоко, забытое кем-то в амбаре. Не отрываясь от кухонных дел, женщина поприветствовала гостя смиренным наклоном головы, после чего ласково улыбнулась, обнажив беззубые десны:

– Ишь ты, а ведь шалопай Шарль правду сказал – смотришь на господина барона, и чудится, будто ангел к нам с небес спустился… Вы, надо думать, вчера так умаялись, что понадобилось хорошенько выспаться. И проголодались небось зверски к этому часу!

– Ваша правда! – воскликнул Валантен, заулыбавшись в ответ. – Я со вчерашнего полдня ничего не ел, так что сейчас готов проглотить быка целиком!

Служанка рассмеялась:

– Ничего, у старой Розетты найдется чем подзаправиться, чтобы продержаться до обеда! Простокваша у меня давеча получилась густая-прегустая – наложу вам целую миску, с ализом[64] будет просто объедение! Те господа уже все в большом зале собрались, – она указала на темный коридор, по которому инспектор только что вышел к кухне, – болтают почем зря. Можете к ним присоединиться, дверь вон там, в самом конце… А я вам завтрак туда принесу.

Продолжить чтение

«Бюро темных дел. Зловещая мелодия» — читать онлайн бесплатно

Пролог

Глава 1 «Татарский лагерь»

Глава 2 Внезапный отъезд

* * *

Глава 3 По секретным делам

Глава 4 То натюрморт, то мертвая натура

* * *

Глава 5, в которой Валантен узнаёт о своей миссии чуть больше

* * *

Глава 6 Неожиданный арест

* * *

Глава 7 Неопровержимые доказательства

Глава 8 Блуждания в тумане

* * *

* * *

* * *

Глава 9 Прибытие в Мелье

* * *

Глава 10, в которой впервые упоминается Малыш Пьер

Глава 1

«Татарский лагерь»

Глава 2

Внезапный отъезд

Глава 3

По секретным делам

Глава 4

То натюрморт, то мертвая натура

Глава 5,

в которой Валантен узнаёт о своей миссии чуть больше

Глава 6

Неожиданный арест

Глава 7

Неопровержимые доказательства

Глава 8

Блуждания в тумане

Глава 9

Прибытие в Мелье

Глава 10,

в которой впервые упоминается Малыш Пьер