«Тайное книжное общество» — читать онлайн бесплатно

Madeline Martin

The Secret Book Society

Copyright © 2025 by Madeline Martin.

All rights reserved including the right of reproduction in whole or in part in any form. This edition is published by arrangement with Harlequin Enterprises ULC.

© И. Павлова., перевод, 2026

© ООО «Издательство АСТ», 2025

Пролог

Леди Даксбери

Лондон, Англия Июнь 1895 г.

Выйдя в гостиную, Клара Чемберс, графиня Даксбери, окинула взглядом юного визитера, настоявшего на безотлагательности приема. О срочности и важности дела свидетельствовало нетерпеливое постукивание его изношенного башмака по зеленовато-золотистому брюссельскому ковру. Щеки у мальчонки были впалыми, под выпиравшими ключицами зияли ямки, а вот руки и мордашка были чистыми, и кепка выглядела новой.

– Ваше сиятельство, вашу подругу увезли. – Стоило пареньку заговорить, и графине тут же бросилась в глаза брешь в переднем ряду зубов – на месте резца, едва ли способного отрасти в таком возрасте. Мальчик вытянул руки, и взгляд леди Даксбери упал на предмет, который он собрался ей вручить.

У женщины перехватило дыхание. Она опознала его – черный полуботинок из лайковой кожи с изящными розочками, вышитыми на шнурках. И ей было отлично известно, кому этот ботинок принадлежал.

– Куда увезли? – потребовала ответа леди Даксбери.

– В Ливенхоллскую лечебницу для душевнобольных. – Качнув головой, визитер стряхнул набок волосы и вперил в графиню взгляд искренних карих глаз: – Она окликнула меня, когда карета проезжала мимо. Попросила сообщить вам, что ее увезли, и назвала номер вашего дома. А, чтобы вы не усомнились в правдивости моих слов, выбросила в окошко этот ботинок.

Леди Даксбери захлестнула паника.

Лечебница для душевнобольных…

Это ее вина.

Все пошло наперекосяк.

Изначально невинный замысел обернулся чем-то ужасным. Чем-то опасным.

Собравшись с духом, графиня взяла из рук посыльного ботинок – очень легкий, почти невесомый в сравнении с бременем, придавившим ей плечи.

– Вы поможете? – нахмурился паренек. – Я ее знаю. Я не видел ее лица, но узнал бы этот башмачок везде, – в тихом голосе просквозила печаль, разбередившая еще сильней рану в груди леди Даксбери.

Могла ли она помочь?

Стук сердца уже начал отдаваться пульсирующим шумом в ушах; а грудь защемило чувство, никогда не поддаваться которому она поклялась в свое время. Но вот он опять возымел над ней верх – страх.

Прошло столько времени. Она думала, что стала сильней.

– Я сделаю все, что смогу, – пообещала графиня с наигранной уверенностью. Эх, если бы она и впрямь ее ощущала!

А как было не пообещать? Ведь ответственность действительно лежала на ней. И не только за эту женщину, увезенную в психиатрическую лечебницу, но и за всех остальных. За тех женщин, что настрадались от сурового обхождения и даже насилия, оказались в западне, были брошены на произвол судьбы теми, кого любили. Они все подвергались опасности, грозившей им погибелью.

Леди Даксбери предлагала этим женщинам убежище, ту возможность, что лично ей жизнь никогда не предоставляла. Увы, она их подвела. И эта неудача разъедала теперь солью старые рубцы на ее собственном сердце.

Графиня кивнула дворецкому:

– Дэвис, отблагодарите его щедрыми чаевыми за столь важное сообщение. Возможно, он спас одной женщине жизнь.

– Надеюсь, вы правы, ваше сиятельство. – Худосочная грудь юноши вздулась от гордости. Он явно нуждался в похвале не меньше, чем в пище.

– Покормите его, – добавила леди Даксбери, не пожелав отпустить гостя восвояси с пустым желудком. В эти дни в Лондоне столько детей голодали. – И дайте еще еды с собой.

Губы Дэвиса сжались в плотную линию – единственный признак внутреннего протеста, который позволил себе выказать мужчина средних лет, выдвигая маленький ящик, где для подобных случаев хранились монеты. Впрочем, так дворецкий попросту старался оберечь свою госпожу. Монеты звякнули в руке паренька.

После стольких мучительных лет леди Даксбери тешилась мыслью, что контролирует свою жизнь – огражденная от угроз, некогда преследовавших ее, окруженная людьми, которым она доверяла, защищенная преданным Дэвисом, богатством и уважением, гарантированным ей положением в Обществе.

Как же она ошибалась!

Какой глупой она была.

А расплачиваться теперь другим.

– Спасибо вам за помощь, – почтительно приложил к груди свою кепку мальчик. – Она единственная видела во мне хорошее.

На задней стенке глотки угнездилась боль – жуткий, неподатливый комок, мешавший графине не только дышать, но и говорить. И она лишь безмолвно кивнула. Попыталась ободрить паренька улыбкой, но рот, предательски дрогнув, скривился не так, как ей хотелось.

Дэвис вывел мальчика из гостиной, оставив леди Даксбери на время одну. Она поглядела на полуботинок. Одну боковину покрыла корочкой уже засохшая грязь, другая была такой же чистой, как и в первые дни их знакомства. Рука графини метнулась к груди; пальцы скользнули по гладкой хрустальной поверхности броши, внутри которой лежала сложенной крест-накрест прядка темных волос. Источник ее силы. Напоминание о том, что у нее когда-то было. Не проходило ни дня, чтобы она не тосковала по нему и не вспоминала данное ему обещание…

Уверенная, твердая поступь по толстому ковру возвестила о возвращении Дэвиса. Леди Даксбери поспешно написала две записки:

– Немедленно пошли их остальным.

Но не успел дворецкий удалиться, как ее взгляд упал на новый букет на столе, рядом с книгой о лекарственных травах, которая так помогла графине в прошлом.

– Обожди… от кого это?

– Там есть карточка, ваше сиятельство, – отвесив поклон, Дэвид оправился выполнять ее поручение, всецело сознавая его важность.

Вновь оставшись в одиночестве, леди Даксбери приблизилась к цветам. Она бы никогда не заказала такой букет. Необычная композиция будила любопытство и вместе с тем настораживала. Похожие на колокольчики и словно восковые цветки наперстянки намекали на секреты, голубые незабудки пророчили печаль и сожаление, красные лепестки петуний выражали гнев и раздражение, а обилие предостерегающе ярко-розовых бегоний выглядело зловеще. Предупреждение плотно засело в сознании.

Кто мог составить такой букет?

Леди Даксбери положила ботинок рядом с широкой вазой и выудила из зеленой паутины стебельков открытку. На тыльной стороне аккуратными буквами было оттиснуто только одно имя. Шейные мышцы графини вмиг напряглись.

Разве эта женщина причинила ей не довольно вреда?

И как много было ей известно, чтобы даже сейчас погубить Клару Чемберс?

Голова графини закружилась, золотые и зеленые оттенки убранства ее уютной гостиной слились вдруг в тошнотворную палитру. Леди Даксбери склонилась над столом, осторожно втянула в легкие воздух и постаралась взять себя в руки. Но как ей снова обрести спокойствие – теперь, когда почти все пошло вкривь и вкось? Теперь, когда она осознала, что ее сила была напускной?

Комната, наконец, обрела четкие очертания. А вместе с ней и устрашающий букет. Каждый цветок пахнул на нее откровенной злобой. Графиня быстро осмотрелась – не стал ли кто свидетелем ее слабости? Взгляд вновь остановился на ботинке. И на этот раз она увидела торчавший из-под его языка клочок бумаги, не замеченный прежде. Подцепив его краешек, графиня аккуратно вытащила записку и развернула.

Из груди мгновенно вырвался болезненный выдох: она узнала бумагу, украшенную перекрестием веточек вереска и свой собственный почерк – послание, которое она тайно разослала женщинам два месяца назад. Тогда она не думала, что ее попытки предложить и обеспечить им помощь принесут на деле только вред.

«Не перечитывай!» – попробовала внушить себе графиня. Но глаза уже забегали по строчкам, читая слова, в которые она так опрометчиво поверила бумаге вначале всего этого.

«Сердечно приглашаю Вас в Тайное общество любительниц книг…»

Глава первая

Миссис Элеонора Кларк

Двумя месяцами ранее

Лондон, Англия

Апрель, 1895 г.

Элеонора Кларк выглянула в окно, раму которого обвивал пышный плющ. На горизонте собирались серые тучи. Судя по запотевшему стеклу, день выдался студеным, хотя в комнате было тепло. Все помещения в их дорогом особняке обогревались. На этом экстравагантном и расточительном новшестве – монтаже специальной системы отопления – в свое время настоял ее муж.

Отвернувшись от окна, женщина опустилась на стул у туалетного столика – подогнув колени, но сохранив спину идеально прямой, чему способствовал жесткий корсет на косточках.

– Это платье очень выгодно подчеркивает цвет ваших глаз, – улыбнулась ей в зеркало служанка, уже вооружившаяся гребнем с серебряной ручкой, чтобы зачесать назад и уложить светлые волосы в модную прическу.

– Спасибо, Беннетта. – Элеонора мельком взглянула на свое отражение в зеркале, чтобы убедиться: светло-голубой оттенок материи действительно усиливал лазурную глубину ее глаз. И именно из-за этого, а не комплимента ради она выбрала такой цвет.

Скверное настроение, продемонстрированное мужем накануне, расстроило и растревожило ее. Любой стук и скрип в доме заставлял миссис Кларк вздрагивать; нервы были напряжены не меньше, чем тонкие угольные нити накала в лампочках, повсюду сиявших в их роскошном лондонском доме. И только нежно-голубой оттенок шелка немного успокаивал ее, напоминая о чистой, не запятнанной даже облачком сини летнего неба в родительском поместье в Суссексе. О невозвратной поре девичества, когда ее жизнь была беззаботной и полной добра.

В последнее время она все чаще и чаще носила наряды такого цвета, поймала себя на мысли Элеонора.

Правда, сейчас целостность лазури нарушала видневшаяся нижняя юбка в однородных оттенков вертикальную полоску. В строгости этих жирных линий, в непоколебимой устойчивости их регулярной, рядной структуры тоже было что-то успокаивающее.

– Сапфиры подойдут идеально, госпожа, – Беннетта открыла футляр для драгоценностей, и на его дне, выстланном шелком «экрю»[1], призывно сверкнули дорогие синие камни.

Они были элементом показушности, беспричинной демонстрации богатства нувориша-выскочки, стремившегося таким путем оправдать свой новый статус и добиться признания в высшем обществе. Элеонора – женщина благородных кровей – тоже была частью этой показушности, купленной торгашом под стать драгоценным камням. Причем, без особых усилий и уговоров: Сесил вовремя учуял запах отчаянного финансового положения ее родителей. Просроченные налоги за особняк в Лондоне, тысячи слишком долго не оплачивавшихся счетов, ремонтные работы в летнем поместье, которое так сильно любила Элеонора – все они оказались теми кандалами, что волею судьбы сковали ее и обрекли на нынешнюю жизнь.

Один кивок служанке в зеркале – и ожерелье гнетом придавило тугой ворот-стойку будничного платья. За ним последовали сережки, оттянувшие мочки ушей грузом обременительного состояния Сесила.

Миссис Кларк выдвинула средний ящик комода, чтобы достать баночку с кремом для рук: ее кожа всегда становилась сухой и стянутой в зимние месяцы. Рядом с маленькой баночкой она увидела загадочный листок, сложенный пополам. На записке изящным почерком было выведено ее имя.

– Беннетта, что…?

Служанка приложила палец к губам и подмигнула.

Сердце Элеоноры снова затрепетало; по коже под длинными, прилегающими рукавами пробежали мурашки.

Секрет?

У нее никогда не было секретов. Вся ее жизнь протекала под пристальным наблюдением. Каждое слово, каждый ее поступок обязательно оценивался мужем, и только он решал, достойны ли они его внимания или не заслуживали его.

И в большинстве случаев Сесил склонялся ко второму.

Элеоноре не позволялось иметь секретов.

Ее плечи приподнялись, она ссутулилась, чтобы прикрыть записку – даже несмотря на то, что она находилась в своей личной комнате. Тугая ткань и точный крой платья сковывали движения, но Элеонора все-таки преодолела неудобство и склонилась над посланием.

В лучах солнца, героически пробившихся сквозь серую пелену мрачных туч, застивших небо, ярко блеснула печать: золотая веточка кружева королевы Анны, оттиснутая на твердом зеленом воске. Подсунув под нее палец, женщина аккуратно, не нарушив его целостности, оторвала глянцевый кружок от пергамента и пробежала глазами текст:

«Сердечно приглашаю Вас в Тайное общество любительниц книг.

Миссис Кларк, я умоляю Вас хранить эту переписку в строжайшей тайне. Я часто вспоминанию нашу встречу трехлетней давности – не только в силу общности наших интересов, в частности, любви к книгам, но и по причине схожести наших жизненных обстоятельств. Перемены, происшедшие в моей жизни, сделали меня владелицей обширной библиотеки: романов, написанных женщинами о женщинах, реальные прототипы которых решились на открытое неповиновение своим отцам и мужьям, а также книг, созданных моими ревностными усилиями. Мне хочется разделить эту коллекцию – эту свободу читать – с Вами и еще несколькими нашими сверстницами, выбор которых предопределили их благоразумие, рассудительность и осмотрительность. Более подробно я объясню Вам все на нашем собрании в следующую среду.

В дополнение к этой частной записке Вы получите официальное приглашение на чаепитие – занятие, которое ваш супруг, несомненно, сочтет обычным и уместным для женщины Вашего круга. Надеюсь, Вы его примете.

С почтением,

Клара Чемберс, графиня Даксбери».

Листок задрожал в руке Элеоноры. «Тайное общество любительниц книг», – выдохнула она. Миссис Кларк не забыла встречу, о которой упомянула в своем послании графиня. Они обе присутствовали на одном благотворительном мероприятии, призванном привлечь внимание к проблемам с жильем у малообеспеченных слоев населения. По его завершению обычно очень бережливая миссис Колтинг умыкнула тонкую льняную скатерть кобальтового цвета.

«Мне вдруг вспомнилась миссис Норрис из „Мэнсфильд-парка“ с ее зеленым занавесом для пьесы, которую так и не сыграли», – сказала Элеонора, сама толком не осознав, что побудило ее заговорить. Она вроде бы только подумала об этом, но слова сами слетели с языка.

Стоявшая рядом леди Даксбери деликатно замаскировала смешок, прикрыв рот рукой. «Мне тоже подумалось, что миссис Колтинг – это миссис Норрис в реальной жизни», – откликнулась она. И Элеонору мгновенно захлестнули эмоции: радость от того, что ей встретилась женщина, прочитавшая ту же книгу, ощущение почти кровного родства с ней и надежда на обретение подруги, чей разум временами пребывал в том же вымышленном мире, что и ее.

«А другие произведения Джейн Остин вы читали?» – поинтересовалась леди Даксбери.

В отцовской библиотеке кроме «Мэнсфильд-парка» было только еще два романа – «Портрет Дориана Грея» Оскара Уайльда и «Грозовой перевал» Эмили Бронте, зажатые между увесистыми томами по юриспруденции и правовой деятельности парламента. Элеонора прочитала их запоем, сопереживая героям так, что у нее не раз щемило сердце! Увы, этих книг в ее распоряжении больше не было; ограниченную девичью свободу заместили брачные обеты и обещание беспрекословно повиноваться мужу.

«Нет… не читала… Это…» – от бормотания женщину спасло приближение лорда Даксбери. Несмотря на теплоту его улыбки, от Элеоноры не ускользнуло ни то, с каким собственническим чувством он приобнял супругу, ни то, как быстро та потупила взор в демонстрации покладистой почтительности.

После той встречи Элеонора часто искала глазами графиню на светских мероприятиях, но наблюдала ее всегда только на расстоянии. И всегда с лордом Даксбери – бдительным стражем – поблизости.

Если не считать этих нескольких романов, раскопанных в библиотеке отца, то воспитание и образование Элеоноры сводилось, в основном, к нравоучениям и назиданиям – об обязанностях женщины вести домашнее хозяйство, быть хорошей женой и матерью. Ну, и редкому прочтению литературы для получения общих знаний – типа «Истории Англии» Оливера Голдсмита. И, конечно же, она проштудировала справочник дворянства «Дебретт» с подробной информацией о каждом титулованном аристократе в Англии – сначала в поисках мужа, а потом для того, чтобы достойно общаться с пэрами и лордами, с которыми нужно было поддерживать отношения Сесилу.

Свободы выбирать книги по своему усмотрению у Элеоноры никогда не было. Ни при жизни с родителями (ее отец был состоятельным виконтом с безупречной репутацией), ни в браке.

– Служанка леди Даксбери, принесшая это послание, рассказала мне, о чем ей говорила графиня. – Голос Беннетты прозвучал чуть громче шепота: у стен есть и уши, и глаза. – Возможно, это поможет вам продержаться до июня.

До июня… Да, июнь…

Это простое, короткое, двусложное слово стало для Элеоноры мантрой, напоминанией о предстоящей временной передышке. В июне ее муж должен был отправиться в Перу – бесценное предприятие для них обоих. Для Сесила Перу был источником богатства: именно там он начал сколачивать свое состояние на помете заморских птиц, применявшемся для удобрения и повышения плодородия английских почв. А Элеоноре отбытие мужа сулило некоторое послабление контроля над ее жизнью: ей хоть какое-то время не пришлось бы постоянно оглядываться, остерегаться и подстраиваться под настроение Сесила.

Эти несколько драгоценных недель позволили бы ей побывать с сыном там, где ей хотелось, без препон и порицания. Настоящий подарок судьбы – возможность, наконец, вздохнуть полной грудью в этой отравляющей ее тюрьме.

Беннета видела то, чего не видели другие – слезы, сбереженные Элеонорой для плача в одиночестве; синяки, скрытые облегающими рукавами. Она прекрасно понимала, что значил июнь для ее госпожи.

Нужно было только перетерпеть, вынести все тяготы ее замужней жизни до лета. А полученной в связи с отлучкой Сесила передышки ей хватило бы на то, чтобы пережить последующие месяцы или годы, вплоть до новой поездки.

Приглашение от графини легло на серебряный поднос для корреспонденции за завтраком. На Элеонору волной накатила энергия. Ей захотелось притопнуть ногой под столом под стать своенравному ребенку. Но леди не позволяют себе подобных вещей, и женщина с напускным терпением продолжила попивать чай, пока кресло напротив нее пустовало.

Что могло так задержать Сесила?

Он словно прочувствовал сквозь стены ее окрыляющее предвкушение и надумал вернуть обратно на Землю.

Не отводя взгляда от горки писем, Элеонора подавила сильное искушение – позволить своим пальцам перебрать почтовые бумаги в поиске обещанного приглашения. Сесилу не нравилось, когда она просматривала корреспонденцию. Насколько сильно муж душил ее свободу, настолько же сильно он дорожил своей.

У Элеоноры, конечно, и в мыслях не было посетовать на это. Жалобы привели бы лишь к одному – еще большим ограничениям в ее жизни, в которой и так уже не осталось пространства для вольного дыхания.

И вот над головой раздался знакомый скрип половиц под стопами мужа. Женщина поставила чашку на маленькое блюдце с золотой каемочкой – чтобы она не задрожала ненароком в руках. Сесил мог спуститься в любой момент.

Но прошло несколько мучительных минут, прежде чем муж вошел в комнату, заполнив пространство своей массой и резким запахом одеколона, в использовании которого он не знал удержу. Взгляд его метнулся к Элеоноре, задержался на пару секунд на сапфирах в ушах и на шее. А затем последовал кивок одобрения – не жены, а ее намеренной демонстрации его благосостояния.

Муж уселся за стол, заставив затрепетать бледно-голубые соцветия гортензии в пышном букете. Слуги тотчас же бросились вперед: колени вмиг прикрыла салфетка, а в чашку полился крепкий чай. Сесил намазал треугольные тосты толстым слоем сливочного масла и, не спеша похрустывая ими вприхлебку с ароматным напитком, стал почитывать газету. Элеоноре стоило немалых сил обуздать свое нетерпение.

Наконец – слава богу, наконец! – рука мужа потянулась к конвертам на серебряном подносе. Сесил начал молча просеивать их, периодически надрывая какой-нибудь, знакомясь с содержимым и откладывая его в сторону.

– А это адресовано вам, миссис Кларк, – удивленно обратился он к супруге. – Письмо, и не от кого-нибудь, а от самой графини Даксбери. – Брови Сесила взметнулись еще выше: его явно впечатлило имя отправительницы.

Но вместо того чтобы подать конверт жене, он яростным движением взломал золотистую восковую печать и извлек из него короткими, небрежными пальцами открытку.

– Хо-хо! Она приглашает тебя на чаепитие в следующую среду. – Муж сел прямее, как будто речь шла о нем. – Ты обязательно туда пойдешь, и я настаиваю, чтобы ты надела новое алмазное ожерелье.

Внутри Элеоноры все съежилось от такого приказа, но она постаралась спрятать свою реакцию за маской тактичного добродушия:

– Алмазы не очень подходят для такого случая, дорогой.

Хотя супруга озвучила свое возражение мягко, лицо Сесила вмиг вспыхнуло, а в глазах сверкнул тот злобный блеск, от которого она вся холодела.

– Это одно их тех забавных правил, которые известны только великородной аристократии? – усмехнулся мужчина.

Да, этого негласного правила действительно придерживались в аристократическом обществе. Алмазы и бриллианты принято было сочетать с вечерними нарядами. А днем носить украшения с ними, как и с другими драгоценными камнями, считалось вульгарным. Но Элеоноре доставало мудрости, чтобы не говорить об этом.

– Ну да, конечно, я же мужлан, – уже принялся разглагольствовать Сесил. – Откуда мне, такому примитивному человеку, быть в курсе всех этих тонкостей, известных моей достопочтенной женушке.

– Прости меня, дорогой, я вовсе не это подразумевала. – Элеонора покосилась на слуг, бесстрастно пялившихся в никуда и при этом видевших и подмечавших все. – Просто мне не хотелось бы оконфузить хозяйку, показав, что наше богатство значительно превышает ее собственное, весьма солидное состояние.

Элеонора ловко ублажила самолюбие мужа. Гневный румянец схлынул с его мясистых щек. Удовлетворенный, Сесил откинулся на спинку кресла – как избалованный маленький мальчик, получивший конфету.

– Ах, какая же ты у меня мудрая, дорогая. Все предвидишь наперед. Да, да, конечно, надень то, что ты находишь приличествующим такому случаю. Я знаю, как хорошо ты разбираешься… – выписал рукой дугу в воздухе Сесил, – в моде, – снисходительно фыркнул он.

Супруг считал ее тщательный подбор одежды сообразно ситуации глупостью, еще одним признаком заурядности пресной, ни на что ни годной жены (даром что благородных кровей).

Мужчина никогда не поймет женщину.

Особенно такой, как Сесил.

Он контролировал, с кем знакомилась Элеонора, куда ходила и ездила, что делала. Сесил проверял, что она ела, контролировал приемы и рауты, которые она устраивала, корреспонденцию, которую ей дозволялось получать. Несмотря на собственное распутство и расточительность, он контролировал каждый полупенсовик из своего громадного состояния, попадавший в руки жене.

Он контролировал даже тот единственный бесценный час, что отводился ей ежедневно на общение с сыном. Сесил наблюдал (а точнее, надзирал) за их встречей, укоряя жену резкими словами, если ему вдруг казалось, что она слишком балует и изнеживает их мальчика.

Из всего, что супруг контролировал в жизни Элеоноры, самым неприятным было как раз это – ограниченные свидания с сыном. Боль обделенной матери резонировала из ее пустых, лишенных возможности обнять и приласкать сына рук в самые глубины души.

Но по крайней мере в выборе одежды и стиля она, наконец, обрела самостоятельность. Элеонора заказывала наряды, которые ей нравились, решала, какие костюмы и платья носить, когда какую сделать прическу и каким ридикюлем дополнить свой образ. И неважно, как сильно очернял Сесил этот маленький закуток свободы. Это был ее закуток.

Июнь…

Ей нужно было только вытерпеть такое существование еще два месяца. И с обещанным леди Даксбери доступом к книгам, читать которые Элеоноре муж запрещал, эти два месяца можно было снести.

Глава вторая

Миссис Роза Вартон

Розу Вартон провели в гостиную дома Даксбери – очаровательного городского особняка в трех домах от ее собственного, в престижном районе близ площади Гросвенор. По всей комнате были красиво расставлены горшечные растения; их листья тянулись к окнам в алчной жажде естественного света.

Солнце – вот чего, помимо прочего, не доставало американке Розе в Англии. На родном материке (по крайней мере, там, где она жила раньше), оно сияло ярко и щедро. И пусть Англия покорила Розу своей старосветской изысканностью, но она не меньше этих горшечных цветов жаждала ослепительного солнечного света и тепла.

Леди Даксбери, сидевшая в большом серовато-зеленом кресле, поднялась ей навстречу:

– Ах, миссис Вартон, как же хорошо, что вы пришли! Располагайтесь, пожалуйста.

Роза села в роскошное, обтянутое плюшевым бархатом кресло рядом с морозником в красивом вазоне; кожистые лепестки его цветков кокетливо пестрели темно-бордовыми и молочно-белыми оттенками. Зеленые обои украшали маленькие нарисованные птички; их перышки были прописаны с необычайным мастерством и скрупулезной точностью; а сине-зеленые крылышки, в махе поймав скудный свет, переливались, как на волшебной открытке.

Принять приглашение леди Даксбери, похоже, было ошибкой. Перед Розой опять замаячила перспектива подвергнуться остракизму на светском собрании дам. В этом смысле Лондон немногим отличался от Манхэттена, где даже женщины, бывшие под стать ей американскими подданными, поворачивались к ней спиной и, склонив друг к другу головы, язвительно шушукались о сомнительном душке2 новых денег.

Но в улыбке графини Роза не увидела ни злобы, ни ехидства.

Леди Даксбери выглядела чересчур молодой для женщины, успевшей трижды овдоветь. Ее густые, черные как смоль волосы были уложены в красивую, пышную прическу, зафиксированную угольно-черными гребнями; кожа на высоких скулах поражала гладкостью. Изысканный лиловый цвет платья свидетельствовал, что графиня все еще соблюдала полутраур по лорду Даксбери, почившему два года назад. Только выражение ее лица изменилось – теперь на нем читалась уверенность в себе, которой не было во время предыдущей их встречи с Розой. А познакомились они на балу – на одном из первых балов в Лондоне, который девушка посетила после бракосочетания с Теодором. Больше ни одна из женщин, присутствовавших на нем, не посчитала возможным заговорить с Розой, и она уединилась в дамской комнате с книгой. Через несколько минут в комнату вошла леди Даксбери, сгорбившись так, что ее узкие плечи почти сошлись вместе.

«Похоже, и вам нужно побыть немного наедине», – заговорщицки усмехнулась ей Роза.

В больших фиалково-голубых глазах графини промелькнула печаль, когда она остановила взгляд на книге в руках гостьи.

«Что вы читаете?» – Голос графини прозвенел тоской.

«„Маску поэтов“. Это один из томов безымянной серии, где авторы публикуются анонимно, чтобы их слава или безызвестность не помешала читателям оценить стихи по достоинству». – Закрыв книгу, Роза протянула ее леди Даксбери.

Графиня бросила опасливый взгляд на дверь и, только после этого взяв книгу, погладила по ее красно-черной обложке почти с благоговейной нежностью. От глаз Розы не укрылось то, как приглядывал за своей супругой лорд Даксбери. А делал он это покровительственно, собственнически, почти с хищнической готовностью огородить жену от всего, что пришлось бы ему не по нраву. Лорд Даксбери был из тех мужчин, что контролируют и ограничивают свободу жен.

«Возьмите ее себе, почитайте», – предложила Роза.

Леди Даксбери заметно напряглась, брови графини сошлись у переносицы:

«Я не смею».

«Я велю своей служанке разыскать вашу и передать эту книгу, – сказала Роза. – Я всегда могу купить другую».

Конечно, это было неправдой. Книги стоили дорого, а еще больше средств требовалось на другое: на мрамор, на подрядчиков и мастеров, которые должны были поставить дорогостоящий материал и произвести все работы, необходимые для того, чтобы превратить их обветшавший, разрушающийся дом в резиденцию, достойную восхищения.

И все же девушка не убрала с губ обещающей улыбки.

Леди Даксбери прижала книгу к груди и только после этого отдала ее Розе:

«Я никогда не забуду вашей доброты, миссис Вартон».

Роза даже слегка выпрямилась и приосанилась тогда. Хоть кто-то в этом надменном, негостеприимном Обществе вспомнил ее имя! Подобное внимание и уважение, оказанное ей, стоили гораздо дороже книги.

А сейчас в облике графини не было никакой кротости и смиренности. Одна лишь уверенность проглядывала в горделиво вздернутом подбородке, в расправленных плечах и величавой осанке, говорившей о большом богатстве и явном пренебрежении к сплетням, распускаемым у нее за спиной. А в виду трех почивших мужей, двое из которых умерли молодыми, судачили о графине вволю.

– Благодарю вас за приглашение, – ответила Роза с характерным американским акцентом. Одни находили его очаровательным, других он раздражал. Что подумала об ее акценте леди Даксбери, девушка не поняла. Но благодушное выражение не изменилось на лице графини, протянувшей руку к другой женщине, сидевшей на мягком стуле цвета весенней травы:

– Полагаю, вы знаете миссис Кларк.

Миссис Кларк.

Ну, конечно же, Роза ее знала. Олицетворение идеальной англичанки, если таковая вообще существовала. И не только по причине своей красоты (хотя миссис Кларк была на самом деле красива, очень красива – с лицом сердцевидного контура, золотистыми волосами, уложенными на голове пышным венцом, и стройной фигурой в идеально скроенном и пошитом шелковом платье). Миссис Кларк являла собой живое воплощение достоинства, грации и элегантности.

Они познакомились на пикнике несколько месяцев тому назад. И если Роза выглядела на нем так, словно ее изрядно потрепал и пошвырял ветер – как рыбу в бурном море во время отлива, то миссис Кларк была безупречна; только время от времени убирала за уши своими тонкими, изящными пальцами выбившиеся локоны – словно это движение было отработано до совершенства.

Миссис Кларк всегда делала то, что нужно было сделать именно в тот момент. Говорила всегда то, что следовало сказать и очень кстати, и была образчиком правильности. Даже лазурный цвет ее платья, несомненно, призван был подчеркнуть красоту и усилить блеск ее прекрасных, больших голубых глаз.

Будь Роза под стать ей, они с Теодором до сих пор были бы счастливы.

Миссис Кларк и понятия не имела, как ей повезло.

– Мы встречались. – Губы миссис Кларк изогнулись в улыбке – не слишком большой, чтобы показаться чрезмерно пылкой, и не слишком скупой, чтобы ее могли посчитать неприветливой.

Идеальная улыбка идеальной англичанки.

– Рада увидеться с вами снова, – с искренней сердечностью ответила Роза. – Ваше ожерелье восхитительно.

Миссис Кларк прикоснулась к нити крупных, великолепных сапфиров так, словно можно было запросто позабыть о такой дорогостоящей «побрякушке» на своей шее:

– Благодарю вас. Хотя я полагаю, что для чаепития это несколько излишне. – По щекам идеальной англичанки разлился милый румянец.

– Вы же знаете нас, американок. Мы, как сороки, любим все, что яркое и блестит, – весело протараторила Роза.

Обе женщины – и леди Даксбери, и миссис Кларк – сумели сохранить на лице вежливое выражение, хотя шутка явно их покоробила. Роза постоянно забывала о том, что юмор англичан отличался от юмора, привычного американцам, и упоминание богатства – даже в шутливой форме – считалось у них проявлением вульгарности.

Но Роза, и правда, любила ювелирные изделия. Великолепные украшения с драгоценными камнями: браслеты, серьги, ожерелья, гребни, броши, кольца – все, что можно было оправить в золото, чтобы они блестели и сверкали в лучах чистого солнечного света. Отец разбаловал ее, когда она жила в Манхэттене. Нет, конечно, ее драгоценности не привлекали внимания Вандербильтов или не могли повергнуть в благоговейный трепет никого из Асторов. Но они делали Розу счастливой.

Увы, теперь ее коллекция не пополнялась новыми украшениями. Зато дом Вартонов на площади Гросвенор приобрел презентабельный вид, перестав походить на дряхлеющее строение с потрепанным временем, поблекшим фасадом. Ну, хоть состояние ее отца было не промотано, а использовано с пользой.

И она была по-настоящему счастлива с Теодором. По крайней мере, на первых порах. Мать предпочла бы выдать Розу замуж за графа, а не за его младшего брата – чтобы облагородить их американское богатство английским титулом. Но Теодор был неотразим и необорим. Во всех отношениях. И в том, как очаровательно приподнимался вверх правый уголок его рта, когда он улыбался. И в том, какие чувства он – впервые в жизни девушки – вызывал у нее своей близостью.

Не успела эта уже знакомая ей боль вновь защемить сердце, как порог гостиной снова переступил дворецкий. И Роза вдруг поняла, что дверь не закрылась за ней после того, как она вошла в комнату.

Как странно…

Должно быть, леди Даксбери безгранично доверяла своим слугам, раз позволяла им слышать все, что говорилось в ее гостиной.

Дворецкий был коренастым мужчиной с толстыми, как рождественские окорока, руками под тканью ливреи, широкой в плечах. Его нос занимал половину лица и заметно кривился вправо, как будто бывал сломан не менее полдюжины раз – совсем неудивительно, учитывая его прошлое, или хотя бы то, что горничная Розы успела разузнать о прислуге леди Даксбери.

В свое время этот дворецкий участвовал в подпольных боях, и – если можно было верить уличным слухам – он бросил бокс лишь тогда, когда от смертельной отставки его отделяли всего несколько крепких ударов. Не менее сомнительное прошлое было и у служанок графини, прежде работавших на одной из тех фабрик, чьи трубы извергали в воздух Лондона ужасающий черный смог.

У леди Даксбери была склонность нанимать в прислугу пролетариев, причем из самых низов этого класса.

Окажись у Розы в услужении такие простолюдины, шок свел бы ее мать в могилу раньше времени. Но сама девушка была представительницей более прогрессивного поколения, и ее это не шокировало, а скорее, изумляло.

– Леди Лавиния Кавендиш, – провозгласил дворецкий с явным снобизмом в голосе, неожиданным для человека неблаговидного происхождения.

В гостиную медленно вплыла миниатюрная молодая женщина с золотисто-каштановыми волосами. Роза тут же обратила внимание на то, как она держалась: новая гостья словно всем своим видом показывала, что предпочла бы оказаться где-нибудь в другом месте.

– Леди Лавиния, – в тоне леди Даксбери тоже просквозило удивление.

– Вы прислали приглашение моей матери. – Маленькая фигурка гостьи напряглась, и девушка откашлялась, прежде чем заговорить снова: – Матушка решила, что мне визит к вам принесет больше пользы.

Эту фразу леди Кавендиш произнесла таким тихим голосом, что Роза невольно подалась вперед в попытке уловить ее слова.

– Мы очень рады видеть вас. – Жестом пригласив гостью присоединиться к ним, леди Даксбери представила всех друг другу.

В гостиной повисло молчание, приправленное невысказанными вопросами. Розу изводило любопытство с того самого дня, как она получила приглашение, спрятанное потом служанкой в ящичке ее туалетного столика.

Почти шесть месяцев прошло с тех пор, как миссис Вартон разрешали читать то, что ей хотелось. После долгих лет свободы она чувствовала себя теперь птицей, запертой в золотой клетке, которую она сама же и оплатила.

Как же ей хотелось погрузиться в какую-нибудь историю, слиться сердцем и душой с ее героиней, стать свидетельницей разрешения всех ее проблем в последней главе. Но гораздо больше наслаждения от прочтения книги Роза жаждала иного: она изголодалась по общению, по ощущению, что она не всегда так одинока.

Черно-белый кот, прошмыгнувший в гостиную, подошел к широкому, квадратному вазону на полу – пока пустому. Его предназначение, как и намерение мурлыки оставались для девушки неясными, пока кот не подобрался и не запрыгнул внутрь. А потом прижал лапы к груди и – жутко довольный – вперил в них сквозь стекло свои зеленые немигающие глазища. Отметины на его мордочке на расстоянии походили на маленькие белые усы.

– Притворитесь, будто не замечаете его, – попросила леди Даксбери. – Отис ужасно застенчивый. И единственный способ уменьшить его дискомфорт в присутствии других людей – этот вазон. Сидя в нем, Отис думает, будто остается невидимым, при это спокойно наблюдая за вами.

Роза даже не потрудилась скрыть улыбку, когда все дружно поспешили отвести взгляд в сторону. У ее маленького мопса тоже имелись причуды, которым она с готовностью потакала.

Леди Даксбери посмотрела на большие часы со сверкающим металлическим маятником, без устали качавшимся из стороны в сторону за хрустальной дверцей.

– Я отправила приглашение еще одной даме. Но, похоже, она к нам не присоединится. – Тон графини окрасился ноткой разочарования.

В гостиную вошла служанка с большим чайным подносом в руках, который она поставила на низкий столик между собравшимися. На скатерти были искусно оттиснуты изящные кружева королевы Анны, а по волнистой кромке вышиты крестиком веточки пурпурного вереска. Леди Даксбери налила каждой гостье чашку чая, а удалившаяся было служанка вернулась с еще одним подносом, полным разных булочек, лепешек, коржиков и пряников.

Застенчиво переглянувшись, женщины потянули за ними руки. Роза оценила обильное угощение, однако заколебалась с выбором. Она весь день не могла ничего есть. И даже сейчас у нее на желудке было муторно. Но девушка все-таки взяла медовый пряник в форме розы. И намазала кусочек белого хлеба вареньем, поданном в изящной креманке из венецианского стекла.

– Я с таким нетерпением ждала сегодняшнее чаепитие, – сказала она, когда они все вновь расселись по местам. – Что вас побудило пригласить нас?

Леди Даксбери села чуть прямее, как бы призвав гостий к вниманию.

– Видите ли, – обратилась она ко всем ним, – моя служанка поведала мне, что ваши мужья… – графиня вежливо кивнула леди Лавинии, – и отец ограничивают вас в чтении. И контролируют то, что вы читаете. Подобным запретам часто сопутствуют ограничения и в других сферах жизни. И из-за этих ограничений женщина может чувствовать себя очень одинокой.

Миссис Кларк потупила взгляд на колени; ее надкусанный кекс с тмином остался недоеденным. Но Роза не опустила головы, несмотря на отклик, который нашли в ее сердце слова леди Даксбери. Она не готова была смириться с порабощением со стороны Теодора и всецело подчиниться его воле.

– Как я уже говорила, в моем владении обширная библиотека. – Леди Даксбери рассеянно поставила чашку мимо блюдца. – В какой-то момент жизни я поняла, что обладать такой роскошью в одиночку нельзя. Эти книги я выбирала сама; каждая покупка совершена по велению сердца. Но подобное собрание негоже утаивать от других, не подпуская к нему никого. И я очень надеюсь, что вы воспользуетесь моим предложением и выберете книги, которые вызовут у вас интерес. А потом мы могли бы вместе обсудить прочитанное. Как подруги.

Подруги…

В груди Розы разлилось острое желание, заместив пустоту, ощущение одиночества. Она поспешно отхлебнула чаю, намеренно прервав зрительный контакт с остальными женщинами. Не из-за стыда или раскаяния. А чтобы не обнажить перед ними всю силу своего отчаяния, отразившегося в глазах.

Уже два жизненных периода прошли с тех пор, как у нее были настоящие подруги – до того, как она переехала в Англию, чтобы стать женой Теодора. И даже до того, как мать решила, что им необходимо возвыситься над «новыми деньгами», заполнившими все их хранилища, и стала заставлять Розу общаться с Вандербильтами, Асторами и прочими обладателями «старых денег» в Америке, приговорив ее к жизни на периферии Общества. В детстве, до того как в матери взыграло тщеславие, у Розы было много подруг из частной школы для девочек в Манхэттене, содержавшейся на «новые деньги» и лишенной предубеждений относительно «возраста» чьего-то банковского счета. Та счастливая пора сопровождалась весельем, смехом и искренней радостью.

На некоторое время Теодор заполнил брешь одиночества, когда королевы высшего нью-йоркского общества отвергли Розу и ее семью. В мозаичном мире, скроенном из элементов, не соответствовавших ее неровным краям, юноша вдруг оказался тем самым фрагментом, что идеально встал на место, сделав ее цельной. Но это было раньше.

– Мы живем в мире, в котором мужчины имеют над нами огромную власть. – Горячность в голосе молодой вдовы вновь привлекла внимание Розы. – Я, конечно же, не утверждаю, что все мужчины ужасные, подлые и гнусные… – Леди Даксбери дотронулась до броши на груди; пальцы графини задержались на украшении, словно лаская его. – Но далеко не все из них хорошие. А женщины стали больше замыкаться в себе, меньше стремиться к общению, особенно когда восприятие друг друга искажается из-за зависти и страхов за собственную несостоятельность или несоответствие тому или иному кругу.

Щеки Розы вспыхнули при воспоминании о мнении, сложившемся у нее прежде о миссис Кларк.

– Мы ничего не знаем о жизни друг друга, игнорируем чужие проблемы, – продолжила леди Даксбери. – Мне хотелось бы изменить это.

– Дружба, – громко произнесла Роза. – Я была бы очень благодарна за это. – Глаза всех женщин обратились на нее. Груз их внимания оказался слишком тяжелым; девушке стало дискомфортно. И она самоуничижительно рассмеялась, хотя делать этого не следовало: это было неправильно и неуместно. Но она же не была миссис Кларк. – Будучи американкой, я ощущаю себя здесь, в Англии, нежеланной, подчас даже лишней. Я слишком прямая, слишком громкая, слишком откровенно высказываю свои мысли и мнения, – пояснила Роза.

А, сделав такое признание, осознала, что слово в слово повторила претензии Теодора.

Их союз не всегда был таким диссонирующим, таким разлаженным.

Все было иначе, когда Теодор был просто братом графа, и возможность получения им титула выглядела нереальной – брат был старше Теодора всего на год, сиял молодостью и имел отличное здоровье. Но так было до того, как легкие графа разъел рак, и перед Розой открылась неотвратимая перспектива стать английской графиней.

А теперь все, что делало ее американкой, оказалось неприемлемым в глазах ее деверя. И, соответственно, в глазах Теодора. Теперь от нее требовалось быть идеальной. Более сдержанной. В большей степени англичанкой.

Более похожей на миссис Кларк.

И совершенно не похожей на саму себя.

Как ни странно, но на лицах женщин после своего признания Роза не заметила ни капли безразличия, которое ожидала увидеть. Наоборот, все поглядели на нее с сочувствием, и от этого ее жажда стала нестерпимой, безудержной.

– Мы рады, что вы с нами. Мы готовы протянуть вам руку дружбы, – заявила леди Даксбери с такой убежденностью и настойчивостью, что сердце девушки, измечтавшееся о том, чтобы ее признали и приняли, затрепетало в волнении.

Она прожевала маленький кусочек хлеба, упиваясь сладостью клубничного варенья. Ей осталось лишь понадеяться на искренность графини. Не только в ее готовности протянуть ей руку помощи, но и в желании сблизить их всех и сделать настоящими подругами.

Глава третья

Леди Лавиния Кавендиш

Леди Лавиния Кавендиш провела всю неделю, страшась этого послеобеденного чаепития у леди Даксбери. Ее пальцы бесцельно блуждали по вышивке на рукавах повседневного платья: аккуратные стежки образовывали маленькие, колокольчикообразные цветочки, походившие на белладонну – цветок молчания. Лавиния специально надела это платье в напоминание себе: «Молчи! Храни свою тайну глубоко в себе! Обереги семью от позора».

Лавиния просила, умоляла мать пойти на чаепитие вместо нее. Да и приглашение было адресовано именно ей, а не дочери. Но маменька настояла, чтобы пошла она, уверенная, что общение с леди Даксбери дочери будет гораздо полезнее. И вот теперь Лавиния сидела в гостиной графини – совершенно несчастная.

Ну, хоть лепешки оказались очень вкусными – с хрустящей корочкой снаружи и мягкие, почти воздушные внутри.

А потом заговорила миссис Вартон. Ее признание в страдании от одиночества потрясло Лавинию откровенностью. Искренность американки подкупила ее.

Девушка даже позавидовала этой внутренней свободе миссис Вартон. Эх, ей бы такую смелость! Тогда бы и она рассказала о многом. Призналась в том, как ненавидела угнетение, которому подвергалась. Как крепче становились ее оковы при любой попытке сопротивления. Как сильно давила на нее всю жизнь необходимость соответствовать своему статусу и выполнять наложенные им обязательства. Как отчаянно она желала разорвать свои путы и вырваться из этого бесцветного, ограниченного условностями, замкнутого круга в бурливший жизнью, красочный мир.

До того, как отец отобрал у нее книги, которые посчитал слишком опасными и эмоционально выматывающими для дочери, чтобы позволить ей их даже листать, Лавиния успела прочитать древнегреческий миф об Икаре. О том, как он надел крылья, скрепленные воском, и, презрев отцовские предупреждения, воспарил слишком высоко в небо, к так манившему его яркому, золотистому солнцу. Но воск растопился, и Икар упал, разбившись насмерть. Эта история предостерегала от безрассудных поступков и призывала к послушанию.

Лавинии она показалась очень жестокой – соблазнить полной свободой, а затем ограничить ее рамками дозволенного. Она почувствовала родство с легендарным Икаром: ей тоже хотелось бы полететь туда, куда повлекло бы ее сердце. Даже если бы оно увлекло ее к солнцу.

Даже если бы этот полет оказался погибельным.

В гостиную вернулась служанка. Поставив на столик чайник со свежезаваренным чаем, она прикрыла старый заварник накрахмаленной и отутюженной салфеткой, собираясь его унести. Девушка выглядела лет на пять младше Лавинии, а ей было всего девятнадцать. Столь юная служанка удивила ее не меньше, чем грубый, неотесанный на вид дворецкий.

Таким же чудным показался леди Кавендиш и кот, на которого не рекомендовалось смотреть.

Лавиния покосилась на Отиса. Тот уверенно наблюдал за ней. Она быстро отвела глаза в сторону, не пожелав смущать маленького кота. Лавиния по себе знала, как это тяжело и обременительно – когда за тобой все время следят.

Миссис Кларк отпила глоток чая и изящно поставила чашку на блюдце.

– Сказать по правде, я нахожу вашу смелость весьма завидной, миссис Вартон. Говорить то, что у вас на уме, это, должно быть, очень приятно и упоительно.

Роза в изумлении моргнула:

– Вот уж не думала, что мои заморские наклонности могут счесть завидными.

Лавиния ощутила потребность тоже что-то сказать. Ее сердце пустилось вскачь под стать отвязанному жеребцу. Облизав сухие губы, она выдавила:

– Так и есть. Вам можно позавидовать.

Слова девушки прозвучали так тихо, что их заглушило даже глухое, ритмичное тиканье напольных часов. Но все женщины разом повернулись к ней.

– Я поддержала мнение миссис Кларк. – Слова застряли у нее в глотке.

Лавиния потерла кончиком пальца вышитый лиловый цветок: лучше бы она промолчала.

– Мне очень приятно, что вы это сказали. – Миссис Вартон принялась помешивать чай, не замечая, что ложка звякает о фарфор. – Я слишком часто становлюсь объектом насмешек для людей. Даже в кругу знакомых. Все обычно замолкают при моем появлении. Слишком часто для совпадения. И то, что я сейчас вам говорила… Возможно, это прозвучало несколько патетично, но это правда. И разве не для этого вы нас собрали здесь, леди Даксбери? Вы же ждете, что мы будем говорить обо всем начистоту и делиться своими жизненными проблемами, а не только содержанием прочитанных книг, ведь так?

Сделав паузу, американка вперила взгляд в графиню. Та с воодушевлением кивнула:

– Именно так. Благодарю вас за откровенность, миссис Вартон.

– За два с лишним года, что прошли со дня моего прибытия в Англию, я впервые сталкиваюсь с таким искренним гостеприимством. – Непринужденная улыбка озарила прекрасное лицо миссис Вартон. По американским понятиям, оно было квинтэссенцией красоты: темные волосы, большие темные глаза, фарфоровая кожа.

– После чаепития я покажу вам библиотеку. Мне хотелось бы, чтобы у каждой из вас было достаточно времени, чтобы выбрать книги сообразно своим литературным пристрастиям. – Леди Даксбери взяла с подноса розовый замороженный птифур[2]. – А пока, быть может, мы обменяемся мнениями об авторах, чьи книги вы надеетесь почитать?

Роза тут же рассыпалась в похвалах американским писателям – Луизе Мэй Олкотт, Эдгару Аллану По и Марку Твену, прочитать произведения которых Лавинии пока что не представилось возможности. Стоило ей начать перебирать романы, как отец лишил ее доступа к семейному собранию книг, мотивировав свой запрет тем, что на ее состояние слишком сильно влияло настроение персонажей, а подобная впечатлительность могла довести ее до грани безумия. Лавиния действительно принимала судьбы героев и героинь книг близко к сердцу. Более того, она проживала с ними их жизнь, их радости и горести всей душой, безо всякой сдержанности.

Но потом книги и вовсе исчезли – сначала из ее комнаты, затем из всего дома. Потеря была ощутимой: у девушки будто отрезали руку или вырвали из груди сердце.

Она истосковалась по вымышленным историям, которые так расцвечивали красками ее бытие, так мастерски играли ее эмоциями, как будто струнами драгоценного инструмента. Она готова была читать все – и поэзию, и прозу, и американских авторов, и английских, мужчин или женщин, без разницы.

С чаепития у леди Даксбери Лавиния вернулась домой с томом «Джейн Эйр», аккуратно уложенным в большой ридикюль, пойти с которым ее уговорила маменька. И не с каким-то чужим экземпляром, а именно с тем, из-за которого отец решил пресечь на корню ее страсть к чтению. Как он попал в библиотеку леди Даксбери?

Лавинии захотелось остаться наедине с этой книгой, погладить знакомый ей корешок, теперь опаленный из-за того ужасного происшествия, восстановить в памяти историю, которую у нее отобрали. Но в прихожую вышли брат и отец, дождавшиеся ее возвращения чтобы уйти. Шляпа отца угнездилась на макушке его головы, а шляпа Роберта накренилась, лихо сдвинутая на ухо.

– Мне жаль, что я лишаю себя удовольствия пообщаться с тобой, Ливи, – улыбнулся отец, назвав ее детским именем. – Ты приятно провела время за чаепитием у леди Даксбери?