«Круговорот и тени» — читать онлайн бесплатно

Автор: Джин Вулф

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

Gene Wolfe

RETURN TO THE WHORL

SHADOWS OF THE NEW SUN

Опубликовано с разрешения наследников автора и агентства Вирджинии Кидд (США) при содействии Игоря Корженевского из Агентства Александра Корженевского (Россия)

Составитель А. Валдайский

Перевод с английского Дмитрия Старкова

Дизайн и иллюстрация Елены Куликовой

Круговорот и тени / Джин Вулф; [перевод с английского Д. А. Старкова]. – Москва: Эксмо, 2026. – 976 с.

* * *

Возвращение в Круговорот

С уважением, Тери и Эл

Имена собственные, встречающиеся в тексте

Многие личности и места, упоминаемые в этой книге, уже появлялись на страницах «Книги Длинного Солнца», к каковой и отсылаю читателя. Наиболее значимые имена и названия начертаны в перечне, приведённом ниже, ПРОПИСНЫМИ БУКВАМИ, прочие же – строчными.

полковник Абанча – одна из офицеров тривигантской орды.

сержант Азейин – дорпский легерман.

АНВАГЕН – приветливая, гостеприимная тюремщица, надзиравшая за протагонистом в ДОРПЕ.

Бала – жена Жилы на ЗЕЛЁНОМ.

БЕРУП – дорпский домовладелец, супруг АНВАГЕН.

БИВЕНЬ – автор основной части «Книги Длинного Солнца».

кальд БИЗОН – супруг майтеры МЯТЫ, ныне кальд ВИРОНА.

Бланко – поселение вдали от морских берегов.

ВАДСИГ – служанка в доме АНВАГЕН.

Вапен – юноша, недовольный порядками в ДОРПЕ.

капитан ВЕЙЗЕР – мореплаватель, торговец из ДОРПА, указавший БИВНЮ путь в Пахароку.

мессир адвокат Вент – защитник, предоставленный рассказчику судом.

Версрегаль – супруга капитана Стрика.

ВИРОН – великий город, место действия большей части «Книги Длинного Солнца».

ВЗМОРНИК – девушка, отданная БИВНЮ Матерью.

рядовой Влюг – дорпский легерман.

ВЫЖЛЕЦ – лавочник из Тупика.

ГАОН – поселение на СИНЕМ, некоторое время пребывавшее под управлением рассказчика.

ДЖАЛИ – ингума, выпущенная рассказчиком на волю.

ДЖУГАНУ – ингум, выпущенный рассказчиком на волю.

ДОРП – прибрежное поселение к северу от НОВОГО ВИРОНА.

Жила – старший из трёх сыновей БИВНЯ с КРАПИВОЙ.

Жимолость – прислуга во дворце виронского кальда.

Затень – западный континент СИНЕГО, наречённый так БИВНЕМ.

Заяц – преступник, житель ВИРОНА.

ЗЕЛЁНЫЙ – одна из двух пригодных для жизни планет, обращающихся вокруг КОРОТКОГО СОЛНЦА.

Зик – купец из ДОРПА.

Иеракс – одно из божеств КРУГОВОРОТА, бог смерти.

Инканто – имя, под коим рассказчика знали в Бланко.

Инклито – дюко Бланко.

ИНОСУЩИЙ – бог надо всем, что лежит вне пределов КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

КВАДРИФОНС – бог дорог, перекрёстков и многого другого.

патера Кетцаль – ингум, некогда Пролокутор Виронского Капитула.

Киприда – одна из меньших богинь, пригласившая ШЁЛКА соединиться с ПАСОМ.

КОПЫТО – один из трёх сыновей БИВНЯ и КРАПИВЫ, брат-близнец ШКУРЫ.

КОРОТКОЕ СОЛНЦЕ – солнце, вокруг которого обращается КРУГОВОРОТ.

Кошак – один из поселенцев, спутников Чистика и Синели.

Крайт – ингум, усыновлённый БИВНЕМ.

КРАПИВА – супруга БИВНЯ, мать ШКУРЫ, КОПЫТА и Жилы, соавтор «Книги Длинного Солнца».

КРЕЧЕТ – нововиронский негоциант.

Кровь – крупный преступный воротила, некогда убитый ШЁЛКОМ, приёмный отец Мукор.

КРУГОВОРОТ – космический корабль исполинской величины, внутренняя полость которого представляет собою мир в миниатюре; изначально – астероид.

КРУГОВОРОТ ДЛИННОГО СОЛНЦА — пространство внутри КРУГОВОРОТА.

Ласка – внук ПЕРЕЦ.

рядовой Леув – дорпский легерман.

Лиатрис – нововиронская негоциантка.

Лытка – один из братьев БИВНЯ, нововиронский лавочник.

МАЛЫШ – ручной гус, принадлежавший Мукор.

МАРГАРИТКА – рыбацкая дочь, обучавшаяся у КРАПИВЫ счёту и грамоте.

Матерь (также Матушка) – богиня Прежних.

«Медуза» – йол, род двухмачтовой лодки с косым парусным вооружением, грот-мачтой и небольшой бизанью, расположенной в корму от головки руля.

Меррин – одна из ведьм.

мастер Меченос – учитель фехтования преклонных лет.

МОЗГ – крупный нововиронский негоциант.

Молот – виронский солдат, отец ОЛИВИН.

Мольпа – одна из божеств КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА, богиня ветров.

Мора – дочь дюко Бланко.

Мота – один из сподвижников Хари Мау.

майтера МРАМОР – хема преклонных лет.

Мукор – молодая женщина, наделённая сверхъестественными способностями, внучка майтеры МРАМОР.

Мускус – крупный виронский преступник, ныне покойный.

майтера МЯТА – сибилла, возглавившая свержение правительственного совета ВИРОНА.

Набяннтан – горное поселение в КРУГОВОРОТЕ ДЛИННОГО СОЛНЦА.

патера Наковальня – Пролокутор Виронского Капитула.

НАТ – крупный негоциант из ДОРПА.

НОВЫЙ ВИРОН – поселение, основанное на СИНЕМ выходцами из ВИРОНА.

ОЛИВИН – хема, дочь майтеры МРАМОР.

Он-Загонять-Овцы – охотник.

Онорифика – служанка в хозяйстве дюко Бланко.

ОРЕВ – говорящая ночная клушица.

Парел – служанка из ДОРПА.

ПАС – отец богов и богинь КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Паук – виронский охотник за шпионами.

Пахароку – призрачное поселение на западном континенте СИНЕГО.

Первоцвет – одна из сестёр БИВНЯ.

ПЕРЕЦ – любовница и душеприказчица Мозга.

Пижма — супруга ВЫЖЛЕЦА.

Прежние боги – предполагаемые божества СОСЕДЕЙ.

Прежний народ – другое название СОСЕДЕЙ.

Примула – одна из сестёр БИВНЯ.

РАДЖАН – титул правителя ГАОНА.

Раджья Мантри – советник РАДЖАНА ГАОНСКОГО.

патера Ремора — Пролокутор Нововиронского Капитула.

Рог – сын ТЕМЕНИ от второго брака.

Олешек – сын ТЕМЕНИ от второго брака.

майтера РОЗА – сибилла преклонных лет, ныне покойная.

патера Росомаха – коадъютор Виронского Капитула.

Роти – один из сподвижников Хари Мау.

генерал Саба – одна из старших офицеров тривигантской орды.

Сало – один из братьев БИВНЯ.

Сверчок – мальчишка, сын Первоцвет.

СВИН – имя, принятое неким бесприютным слепцом.

Сейфер – супруга капитана ВЕЙЗЕРА.

Синель – женщина, отправившаяся с Чистиком на ЗЕЛЁНЫЙ.

СИНИЙ – одна из двух пригодных для жизни планет, обращающихся вокруг КОРОТКОГО СОЛНЦА.

СОСЕДИ – исконные жители СИНЕГО, именуемые также «Прежними» либо «Прежним народом».

капитан Стрик – мореплаватель, торговец из Дорпа, ставший другом БИВНЯ.

Струп – нововиронский негоциант.

мессир адвокат ТАЛЬ – правовед, привлечённый БЕРУПОМ и прочими к защите рассказчика.

Тартар – верный сын ПАСА, бог воров и торговли.

ТЕМЯ – лавочник из ВИРОНА, отец БИВНЯ.

Тигридия – клиентка Достославного Ордена Взыскующих Истины и Покаяния.

Тифон – древний тиран, личность коего сделалась ПАСОМ.

Тривигант – великий город среди пустыни далеко к югу от ВИРОНА, управляемый женщинами.

Тупик – деревня, подвластная ВИРОНУ.

Улит – имя, принятое тривигантским шпионом в ВИРОНЕ.

Фиона – одна из меньших богинь КРУГОВОРОТА ДЛИННОГО СОЛНЦА.

Фланнан — один из друзей СВИНА, летун.

Судья ХАМЕР – один из пяти судей, правящих ДОРПОМ.

Хари Мау – новый раджан ГАОНА.

Цилиния – старшая из дочерей Тифона.

кальд Чесуча – приёмный отец ШЁЛКА.

Чистик – вор и грабитель, некогда наставник ШЁЛКА в воровском ремесле.

патера ШЁЛК – бывший кальд ВИРОНА.

ШКУРА – один из двух братьев-близнецов, сыновей БИВНЯ и КРАПИВЫ.

Эко – бывший наёмный боец, супруг Моры.

Эхидна – одна из богинь КРУГОВОРОТА, а также покровительница ГАОНА.

Язык – один из братьев БИВНЯ.

остров ЯЩЕРИЦЫ (или просто ЯЩЕРИЦА) – остров к северу от НОВОГО ВИРОНА.

К хозяевам дома

Я – ваша безмолвная гостья, девушка, что проводит в постели ночи и дни напролёт. Та самая, кому надлежит предстать перед вашими судьями спящей.

Спящей претерпеть судебное разбирательство.

И, по-прежнему спящей выслушав приговор, плавно соскользнуть из непробудного сна в бездну смерти.

Не задавались ли вы вопросом: что, если я даже и не дышу? Не прикладывали ли время от времени к моим губам пёрышко? По-моему, да, наверняка. Чувствую: вы здесь, рядом с моей постелью.

Знайте: разбудить меня не по силам никому, кроме отца.

Обратитесь к Анваген.

Позвольте ему уснуть возле меня, в кресле, и я проснусь.

Обратитесь к Анваген.

Позвольте ему взять меня за руку. Зовите его Бивнем, ибо звук этого слова разбудит меня непременно. Позвольте ему прийти ко мне, и увидите меня пробудившейся.

Обратитесь к Анваген!

Ваша спящая гостья, Джали

I. Окровавленные

Странствовали мы наугад, и сейчас самое время признать сей факт безоговорочно. Вот, признаю – здесь, в самом начале. Учитывая все обстоятельства, везло нам просто-таки несказанно, однако же (если только Прежние боги Синего высоко в небесах не благоволят нам превыше всех прочих) дальше так продолжаться не может.

Да с этого и начну сию, третью и уж точно последнюю книгу, а далее расскажу, кто таковы помянутые выше «мы», но прежде должен отметить, что со всеми разбойниками покончено, и я, роясь в их добыче, обнаружил целую стопу – целую стопу! – писчей бумаги, каковой и спешу воспользоваться.

Мысли его не имели никакого касательства ни к покойной, ни к её гробу, ни к лучам жаркого солнца, бьющим сквозь отворённую настежь дверь внутрь, в убогую комнатушку. Ещё где-то рядом негромко постукивала капель, точно во время дождя. Кап… Кап… Лодыжки чем-то обрызгало, и он, опустив взгляд, обнаружил у ног небольшую лужицу крови, каплющей с его пальцев.

Сын бросил его. Оставил его одного.

Ещё он ранен. (Несомненно, эта-то рана и кровоточит?)

Ранен. Лежит в медицинском отсеке посадочной шлюпки, хотя и стоит на ногах, заливая кровью истёртые половицы. А погребальные дроги, похоже, приготовлены не для него – для этой вот женщины средних лет, причём уже распрощавшейся с жизнью.

У ног его, на полу, лежал нож с изрядно источенным лезвием и треснутой деревянной рукоятью. Машинально нагнувшись, он протянул к ножу руку, но тут же отдёрнул её, точно от свернувшейся кольцом, напружинившейся, готовясь к удару, змеи. В пронзительном вопле, донёсшемся из пустоты, слышалось нечто куда как глубже, горше обиды, не говоря уж о мыслях насчёт воды, пищи и исцеления…

Шарахнувшись прочь от ножа, он вывалился в распахнутую дверь, навстречу самой тёмной, самой беспросветной ночи с начала времён.

Итак, кто есть «мы»? Нас четверо, включая сюда Орева, но не принимая в расчёт четырёх коней и белого мула Джали. Орев – это моя птица, нередко весьма надоедливая: вот, пожалуйста, сию минуту пытается выхватить у меня одно из своих старых перьев.

– Бессмысленно, Орев, – говорю ему, – лично мне хочется писать. Я только что начал новую книгу… а будешь безобразничать, не стану играть с тобою вообще.

– Птичка… Хор-роший! – отвечает он, ясное дело, имея в виду себя самого.

О Шкуре я упоминал? Окинул страницу взглядом и вижу, что нет. Шкура, четвёртый в нашей компании, – один из трёх моих сыновей. Роста он среднего, собой весьма недурён, мускулист, крепок, без малого шестнадцати лет от роду. Одет в овчинный плащ несколько короче, чем мой, овчинную шапку и сапоги из бараньей кожи, ныне обильно смазанные курдючным жиром, благо его среди награбленного отыскался целый горшок (несомненно, разбойники также мазали им сапоги).

Что до разбойников, из них, доложу вам, в живых не осталось ни одного. Даже последнего. Хотелось бы, конечно, устроить им мало-мальски достойное погребение, да вот беда: земля промёрзла насквозь. Джали предложила сжечь трупы, но сколько же нужно дров для сожжения девяти тел?

Должно быть, на устроенном патерой Шёлком с патерой Кетцалем и майтерой Мрамор сожжении майтеры Розы присутствовал также я. Спроси кто-либо меня об этом ещё накануне, ответил бы: нет, ведь мы с Крапивой отправились в бой следом за майтерой Мятой, как только Эхидна велела ей разрушить Аламбреру… но вот поди ж ты, череп, взирающий на меня из языков пламени, помню – явственней некуда. Вероятнее всего, путаю те события с неким другим случаем предания тела огню.

Как бы там ни было, сомнений не вызывает одно: в тот раз для огненного погребения потребовалось немало доброго сухого кедра. Здесь же дерево под рукой отыщется только сырое, свежесрубленное, а сухостой и валежник наверняка отсырели под снегом. Пожалуй, трудясь от зари до зари, нам со Шкурой придётся рубить необходимое количество дров по меньшей мере неделю. (Пустив в ход азот Гиацинт, я управился бы и за полчаса, однако сейчас извещать остальных о том, что он при мне, весьма, весьма неразумно.)

Что ещё можно сказать о Шкуре? Многое, однако излагать здесь всю подноготную я не стану. У Шкуры есть брат-близнец, Копыто, похожий на него как две капли воды. Сейчас Копыто где-то на юге – по крайней мере, Шкура не сомневается в сём ничуть. Надеясь отыскать его, мы едва не свернули к югу, в обход болота. Конечно, так вышло бы куда дальше, но мне всё-таки жаль: надо, надо было свернуть.

Зачем я рассказываю всё это? На случай, если первые две книги, лежащие в седельной сумке, потеряются где-нибудь по пути: вероятность подобного исхода довольно-таки велика. Оказавшись в твоих руках, они расскажут обо мне с сыновьями гораздо больше, чем в моих силах.

Что следует добавить? Как спутник в дальней дороге Шкура несколько мрачноват и пессимистичен (и вполне может думать то же самое обо мне). Вдобавок он не из разговорчивых, а если и заговаривает, от него нечасто услышишь что-либо занимательное, зато храбр, находчив, и улыбается – хоть руки в лучах его улыбки грей!

Вижу, об Ореве я кое-что уже рассказал, а раз так, ему и быть следующим. Величиной он несколько меньше курицы, но его крылья намного длиннее. Перья сияют глянцем. Голова, клюв и лапы красны. Ещё есть у него весьма обескураживающее обыкновение внезапно покидать меня – когда на час, когда на целый день, а однажды его отлучка затянулась без малого на год. Обзавёлся я им в Круговороте Длинного Солнца, перед тем как Хари Мау изловил меня и увёл на борт их посадочной шлюпки.

Точнее сказать, в действительности это Орев обзавёлся мною, признав меня за хозяина и – порой – доверенное лицо. Ещё поди разбери, кто тут кому хозяин… вот разве что кормлю я его куда чаще, чем он меня.

Вначале он решил, что ослеп, затем – что это смерть. Что, не сумев выйти на Златую Стезю, он обречён блуждать в этом мраке целую вечность, донимаемый демонами…

Демонами хуже ингуми? Хуже, сквернее людей? Эта мысль повергла его в неудержимый, безумный хохот. Безумие… лишиться разума – значит лишиться жизни, а лишиться жизни – значит лишиться разума, а лишившись жизни и разума, как не утратить и зрение?

Пальцы нащупали грубую, шершавую кору дерева, и тут он вновь, во второй раз обнаружил, что рука его скользка от крови. Кровоточили порезы на плечах и запястьях. В незнакомых, непривычных карманах отыскались чётки, очки, две карточки и, наконец, носовой платок, не скомканный, сложенный аккуратно – то есть, возможно, чистый. Надкусив кромку, он разорвал платок надвое и (главное – без спешки, аккуратнее, аккуратнее) перевязал самые глубокие из порезов, затягивая нескладные узлы зубами и свободной рукой.

Вдали засиял неяркий огонёк. Поднявшись на ноги, он поморгал, вновь пригляделся. Да, огонёк – совсем крохотный, золотистый. Когда в дом Астры повадился являться призрак её умершей дочери, Реморе удалось покончить с его явлениями при помощи свечей, святой воды и долгих чтений из Писания, перемежаемых уговорами отправляться в путь, к Короткому Солнцу.

По крайней мере, так обо всём этом рассказывали в поселении, а Ремора в ответ на его расспросы объяснил, что призраки чаще всего не ведают о собственной смерти.

– Что вполне… мм… объяснимо? Ни малейшего злого умысла. Простое… э-э… недоразумение, а? Ведь прежде им быть… э-э… мёртвыми не доводилось, э? Допустим, мы, люди духовного… мм… звания, всё понимаем. Осведомлены, э? Загодя. Кто когда слышал о призраках… мм… святых авгуров, а? Или же… э-э… сибилл? Нет, случалось, конечно… э-э… случалось. Но редко. Крайне редко, – бормотал ему на ухо Ремора, шагавший рядом. – Мы, видишь ли… э-э… ждём. Предвкушаем. Некоторые даже молятся о сокращении ожидания, дабы… мм… быстрей оказаться в благословенном обществе Девятерых. Однако те, кто… э-э… мм…

«Неверующие».

– Скептики полагают… доказательств нет, а? Понимаешь, Бивень? Мм… представь себе нечто вроде… э-э… полного прекращения существования. Будто сердечные объятия Иеракса – всего лишь… э-э… всего лишь сон. Однако ж без сновидений. Попросту… мм… сон. Ничего более.

«Представляю, патера».

– Так вот, они сему… мм… не верят. Как… э-э… непредставимому, а? Немыслимому. Во всяком случае… э-э… вспоминают собственные сновидения. Э-э-мм… богиня сна, э? Морфея. Ипостась Фельксиопы. Весьма дальновидно устроила так, чтоб нам… э-э… снились сны. Дабы мы… подвергались, а? Да, подвергались. Подвергались воздействию фантомов. Фикций…

Под ногу подвернулось нечто твёрдое, округлое в поперечнике. Подобрав находку, он почувствовал, как из-под пальцев сыплются наземь чешуйки иссохшей, мёртвой коры. Палая ветка…

– Понимаешь?

«Нет, патера, – подумал он. – Нет, совершенно не понимаю».

– Нет дрёмы без… мм… сновидений. Дабы мы знали: сон – ещё не конец. Мы, посвятившие молитвам бессчетное множество… мм… восхитительных, сладких часов, подготовлены. Явление Иеракса ни с чем не спутаем, э? Вот ты, к примеру сказать… мм… лодочник? Мореход?

Ощетинившаяся тонкими, хрупкими прутиками, сама ветка оказалась достаточно прочной, не иструхлявевшей.

– Правишь по звёздам, э? Понимаешь, о чём я, Бивень? По звёздам в… э-э… в полночный час, а днём, при свете солнца… мм… по солнцу. Вот именно. Да. Сам-то я не… мм… не моряк, а? Но слышал. Слышал. По солнцу и звёздам.

Взмахнув перед собой палкой, он обнаружил слева дерево (возможно, всё то же самое), а справа – нечто упругое (вероятно, кусты). Крохотный золотистый огонёк манил, звал к себе, словно костры из плавника, зажигаемые на берегу рыбацкими жёнами с наступлением темноты.

– Путеводные вехи. Ориентиры на берегах, вот… мм… основа всего. Ориентиры. Мы… э-э-мм… я вспоминал о вере. О многих часах, проведённых в молитвах. Детям подобное… э-э… не свойственно вовсе, а? Согласен? Носятся сломя голову. Вопят. Играют. Вполне естественно. И в мантейоне постоянно вертятся, никак на месте не усидят, сотни раз видел… и ты, вне всяких сомнений, также.

«Да, патера. Конечно же, да».

С палкой в руке идти сделалось куда легче, и он твёрдо заверил себя самого, что держит путь прямо к Златой Стезе, к царству духа, в сравнении с коим обычное, материальное Длинное Солнце – всего лишь его яркая тень. Со временем он достигнет Майнфрейма (хотя однажды уже побывал там), встретится с самими богами…

– Посему дети… цепляются, э? Льнут к ориентирам, к местам знакомым, родным.

Привет, Мольпа. Я – Бивень, о Предивная Мольпа, и, правду сказать, всю жизнь уделял тебе немало внимания. Теперь сожалею о сём, но казниться, пожалуй, поздно. Ведь ты, Мольпа – богиня Мускуса. Мускуса, любившего птиц – орлов, ястребов и им подобных, а мне Мускус вовсе не нравился… по крайней мере, то, что о нём рассказывали, не нравилось ничуть.

– Держатся берега, э? Те, кто… мм… отчалил? Чада, рано достигшие… мм… завершения жизни. Знакомый дом… э-э… мм… комнаты. Игрушки, а? Даже игрушки. Мы-то… э-э… толкуем друг другу о потерянных жизнях, э? Сам не раз так выражался. Как и все прочие, а? Возможно, они надеются вновь отыскать их, будто потерявшуюся куклу… Однако же грустно. Грустно всё это. Печально. Совсем не то, что… мм… изгнание демонов, э? Кальд Шёлк, а? Свершил… э-э… и изгнал. И описал сие в… мм… донесении. Какой-то старый дом на Музыкальной… я… э-э… сам видел. Не дом, разумеется… донесение, да.

А ещё ты, о Мольпа – богиня музыки. Как же я мог забыть? Весёлая, утешительная песня мне бы вовсе не помешала. И я ведь пел, Мольпа, честное слово, пел, пусть даже не задумывался именно о тебе. О, Мольпа! Прошу тебя, Мольпа, старая добрая Мольпа, богиня воздушных змеев и детства… ведь это чего-то да стоит?

Огонёк превратился в прямоугольник – по-прежнему далёкий, крохотный, но форма его не вызывала сомнений. Свет… кому из богов принадлежит свет? Мольпе? Мольпе принадлежат осенние листья, летучие обрывки бумаги, дикие птицы и облака, и вообще всё легковесное, а что может быть легче света?

– Пасу, а? Солярному божеству… э-э… богу солнца. Ступай к свету, дитя моё, а? Правь встречь солнцу.

«А как насчёт звёзд, патера? Может, Пас заодно и бог звёзд? Нет, нет, власти над звёздами ему наверняка не дано, ведь звёзды горят вне пределов подвластного ему, Пасу, круговорота…»

И не только в мантейоне, Мольпа… однако там я мальчишкой тоже пел, пел каждую сциллицу:

Чудодейница Мольпа, с ветрами летящая ввысь,
В царство своё, в край небесных земель улетая!
Станцуй для нас, Мольпа! Спой, в кронах деревьев витая,
Ниспошли дуновенье своё, прохладный свой, ласковый…

Оборвавшись на полуслове, старинный гимн стих, смолк заодно с его одиноким надтреснутым голосом. Бог ночи и тёмных мест – Тартар. Тартар, сдружившийся с Чистиком, об руку с Чистиком расхаживавший по Вирону… Самого его за руку никто из богов не держал, идти помогала лишь палка. Интересно, а есть ли среди богов бог палок? Бог брёвен, досок, деревьев? Бог либо богиня лесорубов, плотников, краснодеревщиков? Если и да, в памяти ничего подобного не сохранилось.

Дым?

Остановившись, он потянул носом воздух. Да, дым. Дровяной. Запах слабый, но чувствуется.

Ну и жара же стояла в те дни!

Когда они только-только перебрались на Ящерицу, он пробовал коптить и солить рыбу, но рыба всякий раз портилась, тухла, можно сказать, на глазах. Наконец, не раз и не два осрамившись, он отправился к рыбакам и выяснил, в чём секрет. С тех пор запах горящих дров неизменно напоминал ему о собственных неудачах, о поедании рыбы, которую отказалась взять в рот даже верная Крапива, завершившемся лютой желудочной хворью на целых полдня. А секрет оказался предельно прост: от порчи рыбу предохраняет отнюдь не копчение в дыму (как он полагал), но сушка.

– Тартар! Слышишь ли ты меня, о Сумрачный Тартар? Склонишь ли слух к моим мольбам?

Описывая похождения Чистика, он изобразил Тартара откликавшимся на подобные призывы немедля, но здесь ведь не книга, не повесть, а посему и ответа не последовало вовсе.

Нечто вроде травы под ногами… надо полагать, хлеба. Пшеница либо ещё какие-нибудь злаки. Выходит, во тьме за Златой Стезёй, во тьме, по сравнению с коей тень – лишь её материальная тень, охлаждающая весь круговорот и даже дыхание Мольпы, выращивают хлеба?

Заяц, после гибели Крови примкнувший к генералиссиме Мяте, рассказывал об орлице и о старом мастере-змееделе, молившемся Мольпе о ниспослании ветра. По его словам, ветер не заставил себя долго ждать. И ветер, и припозднившаяся зима. Долгожданная зима, освежившая, напитавшая снегом поля, раскалённые, высохшие, словно дохлая рыба, развешенная над огнём.

А с какой силой задул ветер, каким студёным, жгуче-холодным сделался он, когда все спускались под землю!

Не то что на Зелёном. Нет, нет, совсем не то.

Поблизости взорвалась бомба, и Гиацинт испугалась, не убило ли взрывом их коня. Гиацинт… промёрзшая до костей, слегка перепачкавшаяся, столь прекрасная в тусклом свете, за пеленой вьюги, что больно смотреть! Да, Крапива отличалась бодростью духа и мужеством, однако Гиацинт блистала красотой – повсюду, в любое время, и неизменно находила новые способы сохранить красоту, даже падая с ног от усталости или визгливо ругаясь. При этом Гиацинт ненавидела всех мужчин – всех мужчин в совокупности – за всё, что ей говорили, за всё, что вынуждали проделывать ради денег, за унижения куда хуже той стухшей рыбы…

Он же, любя Крапиву – Крапиву, ненавистную матери с момента зачатия, что прямо, недвусмысленно следует хотя бы из данного ей матерью имени, завидовал патере Шёлку, взявшему в жены Гиацинт (прекрасную, необузданную Гиацинт), от всего сердца.

Споткнувшись, он рухнул с ног, вновь поднялся, от усталости не в силах даже ругнуться, устремил взгляд в сторону золотистого прямоугольника, но отыскать его не сумел. Лишь понял, насколько устал. Устал, ослаб, голова кружится зверски, а толку? Что толку?

Со вздохом опустившись на колени, он растянулся среди мягких, наполовину вызревших хлебов во весь рост.

Принадлежи Гиацинт ему, он ни за что не отправился бы на Синий, никогда не угодил на Зелёный и, разумеется, не принял бы там, на Зелёном, смерть…

Только сейчас он впервые признался себе самому, что взаправду умер, умер в медицинском отсеке той самой разграбленной шлюпки, которую столь упорно силился починить. Умер и снова оказался в прежнем круговороте, в Круговороте, где родился и рос, и иного посмертия ему не дано.

Заполучи он как-либо Гиацинт, жил бы да поживал в Круговороте Длинного Солнца по сию пору. Нет, Гиацинт он не заполучил, но вот, пожалуйста, вновь здесь… вновь здесь, только без Длинного Солнца.

Веки сомкнулись сами собой, однако закрытые глаза ни в коей мере не утратили способности видеть, и всеми его мыслями, точно насмехаясь над жаркой сушью непроглядной ночи, овладел мягкий, холодный, кружащий перед глазами снег ещё одного, другого, дня.

Откуда-то сверху донеслось хлопанье крыльев и резкий, хриплый крик:

– Шёлк?! Шёлк! Шёлк!!!

Однако он не откликнулся.

Третья из нашей компании – моя дочь, Джали. Роста она среднего, рыжеволоса и, благодаря правильному, миндалевидному овалу лица и озорной улыбке, кажущейся многим обворожительной, довольно привлекательна, хороша собой. Едет она на белом муле, а под пушистым, широким и длинным плащом из меха снежной кошки, доходящим едва ли не до каблуков её козловых сапожек, носит тёплое шерстяное платье. Несмотря на всё это, от холода она вяла, медлительна, сонна и всерьёз (как и я сам) опасается замёрзнуть насмерть, подобно моей несчастной подруге, Фаве.

Талантлива Джали изрядно, но в чём именно – раскрывать сей секрет с моей стороны, пожалуй, не слишком разумно. От верёвок она освободилась немедля, как только связавшие ей руки разбойники оставили нас одних. Любые подобные узы ей нипочём, а её рослый мул белой масти относится к ней вполне терпимо, хотя и не без естественной боязливости. Вот наши кони – те сразу впадают в панику, стоит Джали подъехать чересчур близко… но, вероятно, я уже разболтал слишком многое.

Ну а обо мне самом рассказывать особо нечего. Я – Бивень, отец Шкуры с Джали. Гораздо выше среднего роста, худ, с неприглядным, костлявым лицом в обрамлении длинных, густых, точно женские, выбеленных сединою волос. Одеждой мне служит длинный плащ из овчины поверх стареньких тёмных риз, в которых я покинул Гаон, а обувью сапоги из бараньей кожи, такие же, как у Шкуры.

Ну, вот, теперь ты, можно сказать, знаешь нас всех – всех четверых, а мне настоятельно нужен отдых.

* * *

До побережья мы надеялись добраться ещё сегодня, однако моря впереди до сих пор не видать. Спрашивал я Шкуру, долго ли нам, выйдя на берег, ехать до Нового Вирона – наверняка ведь не один день, а он ответил: по меньшей мере неделю. Вне всяких сомнений, он прав, но… побольше бы оптимизма! Ну а поскольку Новый Вирон, скорее всего, на юге, по пути в поселение мы непременно проедем и мимо Ящерицы. Проедем, но переправиться туда без лодки, конечно, не сможем. Кроме того, как бы мне ни хотелось увидеть Крапиву (а также Копыто?), и нашу мельницу, и наш дом, я твёрдо решил (точнее, смирился с необходимостью) прежде всего заехать в Новый Вирон, продать наших коней и кое-что из добычи, а на вырученные деньги приобрести лодку.

Шкура с Джали давно спят. Меня это, откровенно сказать, беспокоит, поскольку обычно Джали спит совсем понемногу, однако лежит она возле костра, укутанная как можно теплее: два одеяла снизу, ещё три сверху и, разумеется, меховой плащ. Лицо её…

А Орева я отправил вперёд, на поиски моря. Конечно, в оценке расстояний, не говоря уж о трудности преодоления рек, топей и тому подобного, он куда менее искусен, чем хотелось бы, однако кое-что стоящее сообщить сможет. Надеюсь, сможет. Если б не холод, в разведку отправилась бы Джали, причём с куда большим успехом.

Завтра нужно отыскать хоть какое-нибудь местечко, где мы сумеем пополнить запасы провизии. Считал бы я, что Джали голодна не меньше, чем сам, – пожалуй, побоялся бы засыпать.

Ближе к утру меня разбудил Шкура, а для чего? Чтоб рассказать о приснившемся. Он полагает, сон этот может многое значить, и, вполне вероятно, прав. Теперь он снова спит, но я лучше посижу у костра до рассвета… а впрочем, если б не тучи на небе, уже бы и рассвело.

– Ну и странный же сон, отец! И длинный необыкновенно, и я даже не понимал, что сплю, пока он не кончился.

– Говорят, если понимаешь, что всё это сон, значит, практически проснулся, – кивнув, заметил я.

– Выходит, спал я крепко, но как только сон кончился, проснулся вмиг, а было это от силы минуту назад. Наверное, не стоило тебя по плечу стучать, но…

– Но сожалеть о сём уже поздно.

Пребывая в уверенности, что сумею снова уснуть, и немедля, я потянулся, зевнул во весь рот.

– Может, подать тебе чего-нибудь? Выпить, к примеру, а? Вина у нас ещё уйма.

Я, отрицательно покачав головой, предложил ему рассказать о приснившемся, раз уж он разбудил меня ради этого.

– Снилось мне, будто я в большом-большом доме. Вроде дворца. Я, правда, настоящих дворцов ни разу не видел, но вроде того Дворца Кальда, о котором вы с матерью столько раз вспоминали. Только безо всякого великолепия – скорей, что-то вроде громадной кухни из уймы комнат. Знаю, глупость выходит какая-то, однако ж…

– Если и глупость, то вполне в духе снов.

– Так вот: залы, чуланы и всякое такое, столы, стулья, уйма громадных шкафов из какого-то светлого дерева, гладкого, полированного, но, понимаешь, почти без росписей и без резьбы, а часть стульев вверх ножками перевёрнута. Запахов я во сне обычно не чую, а тут постоянно вокруг кухней пахло – к примеру, мясом, тушащимся в котле с кучей перца, или пекущимся хлебом…

– Это всё из-за голода, – предположил я. – Тем, кто ложится спать на голодный желудок, часто снится еда.

– Нет, еды я никакой не видел ни разу, но пахло ею всё время. И вот брожу я там, и… не знаю даже, как объяснить.

– В таком случае не стоит и стараться.

– Я будто бы младше сделался. Не скажу точно, скольких лет от роду, но во сне чувствовал себя куда младше, чем есть.

– Вот бы и мне приснилось нечто подобное!

– Да? А я с Копытом столкнуться боялся. Думал, он на меня разозлится за то, что я младше, а сам-то окажется старше, больше, сильнее. Словом, бродил я там долго и порой замечал, как в комнаты входят люди высокого роста, с множеством ног, однако дверей отворить не мог… а чаще всего и не пробовал. А иногда они ждали чего-то, стоя у стенки, где их толком не разглядеть из-за какого-нибудь буфета или другой мебели, а подходить да приглядываться страшновато было… Снова кружки на щеке чертишь, отец? Что б это могло значить?

– Видимо, ничего особенного. Удалось ли тебе хоть раз разглядеть их как следует?

Шкура покачал головой.

– Носы у них были длинные?

– По-моему, да.

– Уши большие?

– Не знаю, не приметил. Лиц вообще толком было не видно, однако знакомым мне не показался никто. Ни один.

– Понимаю. А не приглядывался ли ты, Шкура, хоть раз к собственным ладоням?

– К собственным ладоням? Нет… кажется, нет.

– Да, подобное у нас не в обычае. По крайней мере, я лично нечасто обращаю внимание на свои. Вот Джали – та, должно быть, заботится о собственных руках куда больше. Знаешь, когда мы схватились с разбойниками, я насмерть забил одного из них посохом…

– Помню, а как же, – кивнув, подтвердил Шкура.

– А я думал, ты ничего не заметил. Ты ведь стрелял.

– Тебе ж пришлось, отец… деваться некуда было.

– Нет. Нет. Я и намерений таких не имел. Просто ударил, ударил этак с полдюжины раз, а он упал, однако ножа из рук не выпустил. А после начал подниматься, и я испугался… отчаянно испугался, обезумел от страха, Бивень…

– Я – Шкура, отец.

Сейчас пишу об этом и краснею, однако лишь заморгал, уставился на него, не понимая, как мог допустить столь нелепую оговорку. Выручил меня Орев, спорхнувший наземь – так, чтобы от Джали его отделял костёр.

– Сыр-рость… большая! – важно объявил он. – Птичка – найти!

– А далеко она? – спросил его Шкура.

– Птичка – найти! – повторил Орев.

– Он хочет сказать: для нас далеко, но для него – нет, – пояснил я. – А скажи, Орев, нет ли там, где суша примыкает к морю, поселения?

– Поселение… большое!

– Понятно. А ближе, по пути к морю? К примеру, где-нибудь там, куда мы смогли бы добраться уже завтра?

– Поселение – нет.

Я кивнул.

– Благодарю тебя от всего сердца, Орев. Ты нам изрядно помог.

Орев взвился в воздух.

– По-прежнему боится Джали, – объяснил я Шкуре. – По-моему, совершенно напрасно, однако ж боится.

– Я тоже… немножко. Ну, то есть здесь. Не на Зелёном или в тех, других, краях.

Я вновь кивнул.

– Кстати, в твоём сне её не было?

Шкура отрицательно покачал головой.

– А ещё кого-либо, кроме тех рослых людей?

– Девочка была, маленькая, по имени Мора, и ещё одна. Помнишь Мору, приезжавшую на ту ферму, которую Джали выдавала за свою? Ты говорил, что знал её прежде, да и она с тобой разговаривала как со знакомым.

– Разумеется.

– Вот эта девчонка здорово на неё походила: смуглая, симпатичная, понимаешь? И пятнышко тут, – прибавил Шкура, ткнув пальцем в самую середину собственной щеки.

– Понимаю.

– Так вот, играли они в куклы. Ну, знаешь же, как у девчонок водится.

– Да, естественно.

– Кукол у них была целая уйма, и посуды игрушечной, и крохотных столиков со стульями. Смуглой захотелось, чтоб я поиграл с ними, я и говорю: ладно, только не в это вот. Не в куклы. Тогда вторая говорит: как, дескать, насчёт пряток? Ладно, отвечаю, пойдёт. Тогда они говорят: куклы их пускай тоже играют. То есть кому водить выпадет, чтоб кукол тоже искал.

– Понимаю.

– Закрыл я глаза ладонями – сам знаешь, как в прятках положено, и сосчитал до ста. Помнишь, ты спрашивал, приглядывался ли я к своим рукам?

– Конечно. Значит, приглядывался?

– Ага. Только что вспомнил: тогда-то я их и разглядел. Помнится, сосчитал, опустил руки, и заметил, что они тоже младше нынешнего, как всё остальное.

– А колечка на пальце не видел? Колечка, перстенька… хоть чего-нибудь этакого?

Шкура покачал головой.

– Помнишь колечко, найденное мною в посадочной шлюпке?

– Ясное дело, помню, только ты же его отдал Жиле, не мне. А если б и мне, вряд ли я бы его с собой забрать смог.

– Да, это верно. Мне просто хотелось узнать, запомнил ли ты, как оно выглядело.

– Колечко белого золота… с белым камешком.

Кивнув, я оглядел собственные руки и подобрал посох, лежавший рядом, возле моего походного ложа.

– Этим посохом я, как уже говорил, убил человека. Не имея намерения убивать его, но испугавшись, как бы он не убил кого-то из нас. Подумав, что он может убить тебя или Джали, я бил его, дубасил изо всех сил, а после, по завершении схватки, взглянул на него… а он мёртв.

– Но ты-то в этом нисколько не виноват, отец!

– Разумеется, виноват, причём не меньше его. Моя вина состояла… состоит в том, что я лишил его жизни. Его вина – в том, что я взял на себя грех человекоубийства, поскольку он внушил мне весьма серьёзные, обоснованные опасения. Но, как бы там ни было, даже самые убедительные доказательства нашей с ним невиновности к жизни его не вернут.

– Это уж точно.

– По завершении схватки я заметил на собственных руках кровь и понял, что кровь эта – его. А пока мыл руки, мне вдруг на секунду подумалось, что я потерял колечко, полученное в подарок от Взморник.

– Птичка… сказать! – каркнул Орев с ветки в некотором отдалении от костра. – Сказать девочка!

Я поднял на него взгляд.

– О чём ты, Орев?

– Сказать девочка! Шёлк – идти! Идти… сыр-рость!

Взлетев, он тут же скрылся из виду, исчез в тёмном небе.

– Может, он хочет предупредить мать, что мы возвращаемся домой? – рискнул предположить Шкура.

– Возможно, и да. Но чем же, позволь полюбопытствовать, закончился твой сон?

– Э-э… ну, стало быть, прикрыл я глаза ладонями, сосчитал до ста, а после долго, долго искал. Случалось, тех, рослых видел. Стояли смирно, не двигаясь, возле чего-нибудь повыше, вроде одного из буфетов или больших часов. Но я понимал, что они с нами не играют, что мне их вообще видеть не полагается, и делал вид, будто не замечаю их, шёл искать дальше.

– И как? Нашёл хоть кого-нибудь?

– Ага. Долго пришлось искать, но в конце концов нашёл. Открываю большущий такой шкаф, а там одна из кукол…

На этом он и умолк, заметно чем-то встревоженный.

– Я бы подумал, что ты обрадуешься.

– Да, верно, однако это же всего-навсего кукла. На младенца похожая, только кто-то лицо ей вырезал вроде как на твоём посохе. Почти такое же, только младенческое, и в розовый цвет раскрашено. Младше, чем малыш Балы. Даже не понять кто – девочка или мальчик.

Я усомнился, что это имеет хоть какое-нибудь значение.

– Наверное, не имеет. Взял я её на руки, будто живого младенца, и двинулся назад, к «дому»… то есть туда, где до сотни считал.

– Понимаю. И нашёл ли то место?

– Не-а. Искал, искал, да так их и не нашёл. Ну, то есть того столика с игрушечными стульями, за которым сидели куклы. Наконец усадил куклу в угол – тебе, говорю, водить. Глаза руками закрой, говорю, считай до ста, а как досчитаешь, иди искать остальных. Объяснил всё это и прятаться побежал. Там поблизости оказался такой громадный, длиннющий диван с уймой ножек… даже не помню: может быть, с восемью, а может, и с целым десятком. Я – на живот и заполз под него.

– И что же дальше?

– А под ним уже девчонка маленькая пряталась. Я сначала принял её за ту, с жёлтыми волосами, но нет, обознался.

Я, кивнув, сказал, что весьма сему рад.

– Тогда я решил, что это вторая, Мора, только опять обознался.

– Кем же она оказалась в итоге?

Шкура, встревожившись сильней прежнего, опустил голову, будто не в силах взглянуть мне в глаза.

– Не знаю.

– На этом сон и закончился?

– Почти. Разговоров мы не заводили, просто прижались друг к дружке, обнялись крепко-крепко… страшно нам было очень.

– Страшно? За игрой в прятки? Чего же вы боялись?

– Наверное, что нас найдут. Я лежал спереди, а она позади, у самой стенки, и мне хотелось сказать: увидят меня – вылезу, пускай застукают, а тебя не заметят. Хотел, да только не сказал. И совсем скоро услышал, как кукла идёт – неторопливо так, топ-топ-топ, заглядывает во все шкафы… И тут-то проснулся. Проснулся и тебя разбудил.

– Дабы спросить, что означает сей сон.

– Ага, – кивнув, подтвердил Шкура.

– Однако кое о чём насчёт сновидения рассказывать мне не желаешь. Кем оказалась та девочка под диваном?

– Так ведь не знаю я!

– Всё ли, что помнишь о ней, ты рассказал? Не умолчал ли о чём?

– Что всё это значит, отец? Можешь сказать?

– Кое-какие догадки высказать, наверное, могу, но не намерен гадать, пока ты не желаешь рассказать обо всём, что запомнил. Расскажешь или как?

– Подумать надо, – ответил Шкура и снова улёгся спать.

По левую руку от него шумело море, по правую высились утёсы чёрных прибрежных скал, увенчанные тёмными, величавыми деревьями. Порой ему приходилось перебираться через россыпи валунов и завалы из брёвен; порой путь вёл по прибрежной гальке, а пологие, неторопливые волны подкатывали к самым подошвам сапог. Шёл он уже долго и чувствовал, что до конца ещё далеко, хотя знать не знал, насколько, и даже куда идёт. Над морем кружила, камнем падала вниз и вновь набирала высоту одинокая птица. Услышав её резкий, отрывистый крик, он приостановился и поднял взгляд. В глубинах памяти что-то встрепенулось, тронуло сердце, однако облечь воспоминания в слова ему так и не удалось.

Наконец впереди показался домик – крохотный, грубой постройки, стены из толстых брёвен, пологая крыша покрыта дранкой, во многих местах изогнувшейся кверху, покоробившейся от солёной морской воды и жара Короткого Солнца. Направившись к домику, он смутно осознал, что каким-то манером покинул берег, что бредёт по воде, а может, удаляется от моря в глубину суши. Стоило приблизиться к двери, под ногами захрустел песок пополам с кусочками древесной коры. Прежде чем войти внутрь, он с осторожностью постучал о крылечко левой ногой, затем правой, отряхнул сапоги, переступил порог и…

И оказался дома. Внутри обнаружился и стол, за которым они ели, и кресла без подлокотников, предназначавшиеся для него самого и Крапивы, и табуреты мальчишек… Когда Мозг и прочие приплыли просить его о возвращении в Круговорот, кресел на всех не хватило, и кому-то пришлось выволакивать наружу тяжёлый дощатый сундук, сколоченный им для хранения зимней одежды, послуживший сиденьем кому-то ещё.

Однако Мозг и прочие ещё не приезжали с просьбами о возвращении. Сейчас в корзинке у самой стены, в старой корзинке-плетушке, сработанной самой Крапивой перед отъездом с фермы, их доли Синего, земли, доставшейся им по прибытии, поскольку землёй и домашней живностью хотелось обзавестись всем до единого, даже тем, кто, вроде них самих, понятия не имел, что со всем этим делать, спал сладким сном младенец. Младенец… их сын, Жила – это он понял сразу, не успев разглядеть ни лица малыша, ни серебряного колечка на его пальчике, ни белого камешка на колечке.

И тут появилась ингума. Согбенная, измождённая, отдалённо схожая с женщиной в подобии платья, кое-как сооружённого из порыжевших от времени тряпок, она чем-то напоминала Джали. Неужто Джали прилетала на Синий за пищей, за человеческой кровью, а после вернулась на Зелёный и прилетела на Синий вновь? Как долго пришлось ей голодать под камнем, в Гаоне?

Ингума склонилась, собираясь напиться, и он, отвернувшись, вмиг оказался посреди песчаного морского берега, на корточках, рядом с прежним, былым Бивнем, сидевшим поверх одеяла бок о бок с Крапивой. Правой рукой Крапива сжимала его руку, а левой указывала в сторону прыгавшей вдалеке рыбы, невидимой на фоне заходящего солнца, но оставлявшей след, серебристые круги на глади спокойного моря. От обоих веяло боязнью новой беременности, незримой, подобно рыбе, но гораздо, гораздо более осязаемой.

– Видел ли ты хоть раз подобную красоту? – заговорила Крапива.

«Тебя», – шепнул он на ухо Бивню.

– Когда мы летали на воздушном корабле… помнишь? Я поднималась наверх, на крышу гондолы, одна. Только тебе до сих пор не рассказывала.

– Я бы с тобой поднялся.

– Знаю, но ты ещё спал, да и мне уж очень хотелось всего разок побывать там одной. Случилось это, по-моему… да, верно, накануне возвращения в Вирон.

– Ну и холодно там, наверное, было, – заметил Бивень, сидевший с ней рядом.

И он, путник, шедший вдоль берега моря, понял, что Бивень вспоминает недавно минувшую зиму, которая вскоре наступит вновь, и ослика, замёрзшего в выстроенном специально для него сарайчике, и себя самого, стоящего над осликом с ножом в руке и думающего: тут, дескать, ошибка какая-то, ведь этого просто не может быть, ведь ослик совсем мал, года ещё не прожил, а значит, произойти подобного никак не могло… однако там, в бревенчатом домике на берегу, Джали напилась досыта. Напилась, убрала клыки, лизнула лицо и шейку младенца, утёрла рот тыльной стороной ладони… а после оборванное, жутко исхудавшее подобие женщины с голодным взглядом, скользнув за дверь, исчезло из виду.

– Ещё как, но всё же теплей, чем в Вироне, на земле, когда мы туда добрались. И солнца было почти не видать, потому что воздушный корабль как раз вдоль солнца летел.

– Да, помню, – подтвердил Бивень, сидевший с ней рядом.

– Однако начало ростени я всё равно заметила. Будто увидела в мыслях… и первые лучи заструились вниз, словно золотистая пыль.

Возможно, Бивень, сидевший с ней рядом, что-то ответил, а может, и нет. Если и да, странствовавший вдоль берега моря путник, присевший рядом, ничего не расслышал. «Вскоре солнце скроется за горизонтом, в небесах засияют звёзды, ветер станет холодным, ты войдёшь в дом, обнаружишь Жилу, и ваша жизнь изменится навсегда. Обними её крепче, не мешкай. Скажи, что любишь её, сейчас же, пока не поздно…»

Как же отчаянно ему хотелось заговорить, как отчаянно хотелось, чтоб его услышали, поняли! Качнув из стороны в сторону головой, покоившейся на мягких, измятых стеблях пшеницы, он осознал, что за всё это время не издал ни звука.

Веки поднялись сами собой. Опершись о землю, он сел. Всё происшедшее, всё до мелочей казалось вполне настоящим, но обернулось сном, всего-навсего сновидением, а вокруг по-прежнему царила непроглядно тёмная ночь.

Надо бы лечь. Лечь и снова уснуть. Спутники ждут, надеются, что с утра он поведёт их в бой, на штурм деревни сына…

Весь день ехали под горку. Зима здесь уже мягче, хотя холодно до сих пор – жуть. Всем, даже нашим коням и мулу Джали, очень хочется под крышу, спрятаться от стужи и ветра, пускай хоть всего на часок.

Сегодня нам встретились другие путники, четверо купцов со слугами и вьючными животными. Встреча с ними нас изрядно обрадовала, но, по-моему, они обрадовались нам ещё сильнее, так как поссорились и жаждали выплеснуть накопившиеся обиды. Я слушал их, пока хватало терпения, и даже дольше, вспоминая все дурацкие ссоры, в которых участвовал сам, нередко в роли зачинщика. Должен заметить, выслушивать от посторонних жалобы вроде собственных, конечно, неловко, однако весьма поучительно. Тем более что все они оказались людьми насквозь скверными, причём из тех, к которым принадлежу я сам, – то есть мерзавцами, полагающими себя честными, добропорядочными людьми.

В конце концов Джали, откинув назад капюшон, указала трясущимся пальцем в сторону говорящего и велела ему объяснить, что им, собственно, нужно.

– Рассудите наш спор, – ответил один из встречных, говоривший куда меньше прочих (зовут его, по-моему, Зик).

Пришлось объяснять, что для этого им придётся повиноваться мне как судье, иначе толку от моих суждений ждать глупо, и встречные один за другим поклялись в беспрекословном подчинении моей власти. Как выяснилось, главное их божество – Сцилла, совсем как у нас, в Вироне. Поэтому я велел им поклясться именем Сциллы, и Иносущего, и всеми богами, какие ни обитают по сию пору здесь, на Синем, и, напоследок, поразмыслив, чем бы ещё их впечатлить, самим Прежним народом.

– Ну а теперь, – заговорил я, как только с клятвами было покончено, – слушайте мой приговор. Вы настолько озлобились, отреклись от самих себя, запутались в тенётах противоречивых претензий и обвинений, что мир между вами более невозможен. Однако мучить себя таким образом далее вам совсем ни к чему. Если не ошибаюсь, едете вы в одни и те же края?

Так оно и вышло: все они следовали в прибрежное поселение под названием Дорп.

– Тогда приговор мой таков: вам надлежит ехать туда по отдельности. Вот ты, – начал я, указав на самого корпулентного и, кажется, самого состоятельного из купцов, назвавшегося Натом, – отправишься дальше немедля. Сколькие из этих мулов и лошадей твои?

Таковых оказалось шестнадцать.

– Забирай их и езжай дальше. И как можно быстрее. Мы отдохнём здесь, выждем какое-то время и тронемся следом. Первым поедет вот этот блондин, что стоит впереди; между сыном и мною – вон тот, в шапке рыжего меха; а этот [таковым оказался Зик] – следом за моей дочерью. Спустя час или около я отправлю его вперёд, как сейчас отправляю вперёд тебя, спустя ещё час – другого и так далее.

– А если меня ограбят? – возразил Нат. – В одиночку не больно-то воспротивишься!

– Ну отчего же? Одиночка вполне может дать грабителям бой. Конечно, в бою его могут прикончить, однако подобный риск берёт на себя всякий, ссорящийся с друзьями. Вели погонщикам собрать свой караван и поезжай.

– Человек – идти! – поддержал меня Орев.

Глаза его полыхнули огнём жгучей ненависти, отчего пауза длиной всего в пару секунд показалась мне куда продолжительнее.

– Ещё чего!

– В таком случае арестуйте его, – велел я троим остальным. – Помните: вы дали клятву повиноваться мне беспрекословно. Стащите его с лошади и бросьте в снег.

Тут Нат выхватил из-за пазухи иглострел, но я вовремя ударил его посохом по запястью. С сожалением должен отметить, что он (а также его лакей, двое погонщиков, восемь лошадей и десяток мулов) до сих пор с нами. Думал я вечером поручить Шкуре развязать его и избавить от кляпа, но так устал, что позабыл обо всём, а сам Шкура был занят – разгружал, рассёдлывал и стреноживал наших коней. Ну ничего: судя по его толщине и красноте лица, пропущенный ужин, скорее, пойдёт ему на пользу, чем повредит. Утром покормим, прежде чем отпустить, и хватит с него.

В сон клонит так, что хватило бы на двоих, но, прежде чем лягу, нужно отметить: коней у нас, не считая мула Джали, две пары. Всего животных выходит двадцать три – за вычетом Орева, похоже, отправившегося на разведку: лошади Ната и его лакея, его же вьючные мулы, наши со Шкурой кони, мул белой масти и две вьючных лошади, доставшиеся нам от разбойников, нагруженные нашими скудными пожитками да кое-какой добычей.

II. Божок Всевеликого Паса

Женщина принялась поливать раны тёплой водой, а её муж встал рядом с зажжённой лампой в руках.

– Что же с тобой приключилось?

Он лишь покачал головой.

Муж хозяйки насмешливо хмыкнул.

– Не знает, ты на лицо его посмотри! – одёрнула мужа женщина и вновь обратилась к нему: – Так, эту можешь теперь опустить. Другую вперёд вытяни. Вот так, над бадейкой.

Он с детской покорностью поднял над бадейкой другую руку.

– Вот брат твой двоюродный… как его там? Термит? – продолжала хозяйка.

– Термобия, – поправил её муж.

– Он в тот раз, как упал, имени собственного вспомнить не мог.

– Так ты упал откуда-то? Голову зашиб? – полюбопытствовал муж хозяйки.

– Как тебя звать?

– Б-бивень, – не без колебаний ответил он.

– Не хочет нам называться, – заметил муж хозяйки.

– Ну вот, теперь чистые, – подытожила женщина. – Уйма народу скажет: вином, мол, промывать надо, однако кипячёная вода почти ничем не хуже, а вино нынче дорого.

Он с благодарностью кивнул головой.

Хозяйка, подняв бадейку, сооружённую из стянутых железными обручами клёпок, отнесла её к раковине и выплеснула изрядно порозовевшую от крови воду.

– Откуда ты?

– Ящерица…

(Ответ сорвался с языка сам собой.)

– То есть? От Ящерицы послан? А кто он таков?

– Где мы? В Круговороте?

– Ну да. До сих пор тут, – подтвердил муж хозяйки. – Конечно, они нас выжить отсюда силятся, но ничего, ещё кто кого первым выживет!

– Хвастун, – хмыкнула хозяйка.

– В таком случае я из Вирона. В Вироне родился и рос. Вы же с Вироном не воюете? – охваченный внезапными опасениями, уточнил он.

– Им нынче не до нашей глуши, – успокоил его муж хозяйки.

– А где мы? – спросил он, обводя взглядом кухню, как будто громоздкая чёрная плита или низки лука под потолком могли подсказать ответ.

– В Тупике.

Треск чистого лоскута, разорванного хозяйкой, вмиг воскресил в памяти кровь, дым и дробный стрёкот скорострелок.

– В Тупике, в Тупике, – кивнув, подтвердил её муж. – Дальше нас от Вирона только дикая глухомань.

– И у нас тут даже не сам Тупик, – энергично добавила хозяйка. – Вытяни руку. Вон та опять кровит, – распорядилась она и перевязала рану ветхой, но чистой тряпицей. – До Тупика от нас ещё около часа ходьбы, и то когда солнце воротится.

– Однако ж ближайшая деревня, – пояснил её муж.

– Не ближайшая, а единственная, – поправила его хозяйка.

– Мне крайне не хотелось бы обременять вас…

На это ни он, ни она не ответили.

– Полагаю, уже изрядно обременил… но, как только ты перевяжешь раны, уйду.

– Ножевые? – чуть дружелюбнее прежнего уточнил муж хозяйки.

– Не зна…

Тут ему вспомнился нож на полу. Как угрожающе он выглядел!

– Да, – отвечал он. – По-моему, да.

– О-о! Отбивался, значит… не от божка ли? – с хитрецой осведомился муж хозяйки.

Это слово оказалось для него внове.

– Божок прикончил бы его тут же, – буркнула хозяйка.

– Ну, большой-то – конечно, – согласился её муж.

Разумеется, ему захотелось спросить, кто таковы эти «божки», однако чутьё подсказывало: не стоит.

– Я разглядел свет в вашем окне… – (Это казалось куда безобиднее.) – Понимаете, уснул среди поля… видимо, среди одного из ваших полей. Проснулся, а вокруг ни единого огонька, кроме вашего. Вот на свет и пошёл. Надеюсь… надеюсь…

– Кто пьян напьётся – непременно в драку ввяжется, – сурово сказала ему хозяйка. – Оставь уж эти забавы молодым.

– Наш дом тут, в округе, единственный, если обители не считать, – сообщил её муж.

Он в удивлении поднял взгляд.

– Так у вас здесь и авгур есть?

– Нет. Теперь уже нету.

Хозяйка, затянув последний узел, выпрямилась во весь рост.

– Раньше был. А обитель, говорят, до сих пор принадлежит Капитулу, – взглянув на него вприщур, пояснила она. – Сейчас там женщина какая-то. Из города, надо думать, явилась. Ты с ней знаком?

– Не знаю, – поднявшись, ответил он. – А как её зовут?

– Она не из разговорчивых, – буркнула хозяйка.

Её муж опустил лампу на обшарпанный, видавший виды стол.

– Моя-то отправилась к ней, познакомиться да подружиться, а та дверь у неё перед носом захлопнула: хвораю, говорит, не до гостей.

– С виду ей вроде и вправду нездоровилось… Поесть хочешь? – не без колебаний предложила хозяйка. – Думаю, чем-нибудь поделиться мы в состоянии.

В ответ он отрицательно покачал головой.

– Не хотелось бы злоупотреблять вашим гостеприимством. Пойду я, пожалуй. Пора.

Взглянув в распахнутое окно, он мысленно съёжился – столь непроглядным казался царивший снаружи мрак.

– А далеко ли ещё до ростени? Хотя бы примерно?

– До ростени?

Муж хозяйки сплюнул за окно.

– И об этом, значит, забыл? – вздохнула хозяйка.

– Забыл? О чём?

В углу обнаружилась палка. Неокорённая, изрядно кривая, она, очевидно, принадлежала ему.

– Тёмный день. Солнце-то гаснет порой. Вот и сейчас погасло.

Тут ему смутно вспомнилось происшествие на Солнечной: алтарь посреди мостовой, позади – Священное Окно, в Окне – лик Эхидны, явившийся на смену тьме жар, пылающая смоковница…

– Да, верно, – откликнулся он.

– В беду ведь попадёшь, – проговорила хозяйка, будто кто-то тянул из неё силой каждое слово. – Опять во что-нибудь влипнешь. Оставайся у нас, пережди, пока солнце не загорится.

Он обвёл взглядом обоих.

– А вы не знаете?..

– Откуда бы?! – На сей раз в голосе мужа хозяйки слышалась злость пополам со смирением. – Его ж боги гасят, чтоб мы убрались отсюда.

– Да, с головой у тебя точно неладно, – с новым вздохом заметила хозяйка, – иначе б сам знал…

– Ладно. Скажу я вам правду. То есть объясню всё как есть. Всё, как и следовало бы с самого начала.

На кухне воцарилось молчание.

– Что ж, выкладывай, – наконец сказала хозяйка.

– Нет, я вам ни в чём не солгал. Родился я и вырос, в точности как говорил, в Вироне. Однако более двадцати лет прожил на Синем.

Отсутствие какого-либо выражения на простоватых, усталых, обветренных лицах обоих подсказывало: о чём речь, хозяева не понимают.

– Синим мы называем один из круговоротов за пределами Круговорота, – пояснил он.

Хозяйка с мужем не проронили ни слова.

– Поскольку он сплошь синий, если смотреть с большой высоты, с борта посадочной шлюпки. Синий с белыми прожилками облаков, но облака видны только вблизи… а, к примеру, с Зелёного он, если небо настолько ясно, что его можно разглядеть, кажется попросту голубым пятнышком. И там, на Синем, я, повторюсь, прожил многие годы. А после этого долгое время провёл на Зелёном… то есть мне оно показалось ужасно долгим, хотя на самом деле прошло всего около полугода. Одним словом, мне что хотелось бы объяснить: в этом круговороте я не был очень, очень давно.

– И, стало быть, побывал там, куда нас упорно гонят, – пробормотала хозяйка себе под нос.

– Кто, боги? Да, да, именно там я и жил.

– А вернулся зачем? – полюбопытствовал муж хозяйки.

– Чтоб разыскать Шёлка. Патеру Шёлка. Может, кто-то из вас его знал? Шёлка, кальда Вирона.

Хозяйка с мужем вновь не проронили ни слова, а лишь, придвинувшись ближе друг к дружке, уставились на него вприщур.

Всё остальное казалось второстепенным, пустячным, однако он решил рассказать и о прочих полученных поручениях.

– А ещё чтоб привезти обратно новые сорта кукурузы и прочие семена, вникнуть в кое-какие производственные процессы… но в основном ради того, чтоб привезти Шёлка в Новый Вирон, на Синий.

– Семена кукурузы? Много дать не могу, самим нужны.

В ответ он смиренно склонил голову.

– Нескольких штук – возможно, с полдюжины – будет вполне довольно.

Муж хозяйки замотал головой, будто мул, не желающий принимать угощение.

– Полдюжины початков? Нет, нет, и не мечтай!

– Я имею в виду полдюжины семян. Полдюжины кукурузных зёрнышек.

– Думаешь, хватит?

– Думаю, да, и буду тебе весьма благодарен.

– А назад как вернёшься? – осведомилась хозяйка.

– Пока не знаю…

Обнаружив, что устремил взгляд вниз, к широким рассохшимся половицам, а голову подпирает ладонями, он собрал волю в кулак, выпрямился и взглянул на хозяйку.

– Сюда вернуться мне помогли Соседи. Соседи… то есть Прежний народ, живший на Синем тысячу лет назад. Перебросили меня сюда каким-то образом… только не знаю как.

– И давно ли ты здесь оказался?

– Вчера. По крайней мере, спал я, прежде чем к вам прийти, только раз, – ответил он, силясь вспомнить всё в точности. – Но солнце, когда я здесь появился, светило. Уверен, светило.

– Ну да, – закивал муж хозяйки, – дело не в днях с ночами. Главное, горит ли солнце или же не горит… А ты, если Шёлка разыщешь, как обратно его повезёшь?

– На посадочной шлюпке, наверное. Вы же говорите, боги вас выгнать отсюда стараются, так?

Оба, вмиг помрачнев, кивнули.

– Значит, посадочные шлюпки здесь ещё есть – хотя бы те, что возвращаются за новыми поселенцами. Ведь боги не стали бы выгонять вас силой, если б вам не на чем было покинуть Круговорот?

Муж хозяйки вновь сплюнул за окно.

– Я слышал, они все до одной неисправны.

– Да, на Зелёном мне с одной из таких столкнуться пришлось…

Пройдясь по кухне и обнаружив, что держится на ногах куда лучше, чем полагал, он подхватил свою палку.

– Поджарю-ка я немного бекона, – сказала хозяйка. – Из-за жары нечасто его готовлю, но нынче поджарю, как только плиту растоплю.

– Весьма любезно с твоей стороны, – ответил он, сам удивившись искренности своих слов. – Я очень тебе благодарен… действительно благодарен. Однако еды мне не нужно, а уж роскоши всякой – тем более.

Хозяйка, словно не слыша его, сдвинула в сторону занавесь из старенькой простыни и принялась обшаривать почти пустые полки.

– И кофейку сварю. Кофе нынче кусается, не укупишь, но ещё на заварку остатков, кажется, хватит.

– Будь добра, завари лучше мате, – попросил он, вспомнив о любимом с детства напитке. – Мате – вот чего я бы с удовольствием выпил! Сколько лет не пил…

– Тебе семена кукурузы нужны или как? – напомнил ему муж хозяйки. – За ними в амбар идти надо.

С этими словами он тоже вооружился палкой – толстой, узловатой, похожей скорее на палицу, чем на трость либо посох.

– Да, разумеется. Очень нужны.

– Ладно, идём.

Прислонив посох к креслу, муж хозяйки запустил руку под стол.

Тем временем хозяйка попросила его покачать помпу, и он послушно принялся качать массивную железную рукоять вверх-вниз, сливая ржавую воду и наполняя чистой, свежей кофейник.

Наконец муж хозяйки запалил от лампы грубо сработанный жестяной фонарь, извлечённый из-под стола.

– Вот. Пошли. С этим ей ещё повозиться придётся, – сообщил он, указав кивком на плиту.

– Кофе, бекон и хлеб, – пробормотала хозяйка, обернувшись к ним. – Этого хватит?

– Хватит, и ещё как! И, если можно, я вправду предпочёл бы мате.

Муж хозяйки отворил дверь (впуская внутрь чёрный, точно чернила, мрак), вооружился посохом и поднял фонарь.

– Идём.

Вдвоём они вышли за порог, в темноту.

– А что, снаружи небезопасно? То есть когда солнце гаснет, – спросил он, покосившись на посох мужа хозяйки.

– Бывает порой. Стало быть, тебя Бивнем кличут?

– Да, – отвечал он, – а вот твоего имени я, боюсь, как-то не уловил.

– А я им и не разбрасывался, – ответил муж хозяйки, хохотнув над собственной шуткой. – И тебе, стало быть, семена нужны?

– Да. Очень и очень.

Тут он почувствовал на себе чей-то пристальный взгляд. Казалось, за ними обоими наблюдает некий обладатель холодного разума, намного превосходящего его собственный, и в темноте этот некто видит не хуже, чем ясным днём. Отбросив сию мысль в сторону, он быстрым шагом двинулся за мужем хозяйки. Земля под ногами оказалась сухой, неровной, твёрдой, точно железо.

– Сам кукурузу растить умеешь?

– Нет, – не без колебаний, опасаясь, как бы признание не стоило ему семян, ответил он. – Пробовал как-то раз и выяснил, что не умею… хотя до этого думал иначе. Однако полученные от тебя семена будут сажать те, кто во всём разбирается от и до. Моё дело – всего-навсего привезти их.

– В темноте кукуруза не вырастет.

Вспомнив собственные предположения, будто те, кому заказано выйти к Златой Стезе, могут выращивать хлеб у её обочин, он невольно заулыбался.

– И что-либо другое, думаю, тоже.

– Нет, кое-что может. Только не кукуруза.

С этим муж хозяйки распахнул широкие дощатые двери. Изнутри раздались заполошные протесты возмущённых кур.

– Не загорится солнце – нам всем конец. Идёшь, нет?

Он поднял взгляд к угольно-чёрному небу.

– Вон там огонёк… будто крохотная красная искорка. Где он? В небесных землях? Здесь же небесные земли есть.

– Это точно.

– На Синем в ночном небе полным-полно звёзд. Тысячи тысяч. Странно, что отсюда видна хоть одна.

– Там город горит.

Охваченный ужасом, он опустил взгляд.

– Как солнце погасят, там, наверху, непременно хоть один город да загорается. Ладно. Нужна кукуруза? Пошли.

Он поспешил в амбар.

– Я семена ращу сам. Двух сортов. Скрещивать меж собой их нельзя. С любыми другими сортами тоже. Об этом тебе известно?

– Думаю, да, – смиренно кивнув, подтвердил он.

– Скрестишь – получишь добрые семена. Бери и сажай. На помол либо на корм скотине. Но следующие уже не сажай. Снова бери старые сорта и снова их скрещивай. Полдюжины, говоришь?

– Да. По-моему, должно хватить.

– Ну, так я дам тебе целую дюжину. Полдюжины – всё ж маловато.

Масляно-жёлтый свет фонаря озарил снопы сухих початков под потолком.

– Весьма, весьма великодушно с твоей стороны.

Муж хозяйки отделил от снопа початок.

– Вот один сорт. Видишь, какая чёрная?

– Вижу. Мне вначале подумалось, что она только кажется чёрной из-за темноты, а она вправду чёрная, верно?

– Бери, выковыривай шесть зёрен. Больше – ни-ни: семена у меня на счету.

Початок оказался мелким, колючим, и семена тоже мелкими, однако гладкими и твёрдыми. Потерев его ладонью, он отковырнул от кочерыжки ровно шесть зёрнышек и вернул чёрный початок мужу хозяйки.

– Теперь сюда гляди, – продолжил тот.

Второй початок оказался слегка крупней и гораздо светлее.

– Это другой сорт. Красная с белым, видишь?

Он кивнул.

– Красные зёрна, белые – всё одно. Какой цвет ни выберешь.

– Понимаю.

– Хочешь, возьми по три красных и белых. Чтоб на сердце было спокойнее. Так-то от цвета ничего не зависит.

– Хорошо. Так и сделаю, для пущей надёжности.

– Пойдём дальше. Соберёшься скрещивать, высаживай на одном холме. Ни на корм, ни на помол не пускай. Сажай. Кукуруза получится жёлтой либо белой. Ни красной, ни чёрной не жди.

Он кивнул, с трудом подцепляя ногтем первое зёрнышко.

– Посадишь её – на будущий год замечательный урожай даст.

– Благодарю тебя. Теперь остаётся только молиться о том, чтоб благополучно доставить подаренные тобой семена на Синий.

– Это уж сам смотри. А штука вот в чём: не забывай каждый год выращивать малость чёрной и малость красной с белым отдельно. Подальше одну от другой, а от всей прочей кукурузы – тем более. На будущий год сможешь вырастить новые семена для следующего посева.

– Понимаю.

Поднеся ладонь к лучу фонаря, он увидел в смешавшихся зёрнышках обильные зелёные поля, холёных коней белой и вороной масти, стада тучных рыжих коров.

Муж хозяйки вернул початок на место.

– Теперь выходим.

– Идём!

Бережно спрятав дюжину кукурузных зёрнышек в карман, он помог мужу хозяйки затворить широкие двери.

– В тёмные дни волки совсем рядом шастают, – непринуждённо, по-свойски сообщил ему муж хозяйки. – Овец наших режут почём зря. Всего ничего осталось.

– Весьма прискорбно слышать, – посочувствовал он, ничуть не кривя душой.

– Двух псов завёл, чтоб стерегли их. Добрые псы. Волков рядом почуют – такой хай поднимают, а нынче их что-то не слышно. Да ещё Шёлк этот…

Подобной перемены разговора он вовсе не ожидал.

– Да. Да… Шёлк!

– Он у них, в городе, главным был.

– Да, верно. Кальдом.

– Наши-то, местные, на него не в обиде. К примеру, я через него разжился, ни много ни мало, пулевым ружьём. Сколько лет прошло, а до сих пор цело. И три патрона к нему в запасе лежат. Однако Шёлка там больше нет. Прогнали его городские.

– Вот оно как… А не знаешь ли ты, куда он ушёл? Будь добр… для меня это крайне важно.

Муж хозяйки опустил фонарь наземь, между ним и самим собой.

– Не-а, не знаю. Он долго там главным был. Жену завёл, красавицу из красавиц… я сам не видел, но слышал.

– Да, это верно. Красива она была изумительно.

– И ещё шлюхой, по слухам, была. Ты потому его и разыскиваешь? Из-за неё?

– Нет, мне нужен он сам. Нужно, повторюсь, увезти его к нам, в Новый Вирон, и Гиацинт тоже, если она согласится. Может, ты хоть примерно себе представляешь, где они могут быть?

Муж хозяйки решительно покачал головой.

– Что ж, ладно. Уверен, ты бы не стал скрывать, если б знал. Вы с женой были крайне добры ко мне… не могу ли я как-либо отплатить вам добром за добро? Может, по хозяйству чем-то помочь?

Муж хозяйки, не ответив ни слова, расставил ноги чуть шире, перехватил увесистый посох за середину и красноречиво пристукнул внушительным набалдашником по широкой мозолистой левой ладони. Из окна кухни, дразня обоих, повеяло ароматами кофе и жарящегося бекона.

– Хочешь, чтоб я ушёл?

Муж хозяйки кивнул.

– Иди. Иди своей дорогой, старик, либо дерись. У тебя палка, у меня палка, вот я тебе и говорю… Ну что? Уйдёшь по-хорошему?

– Разумеется, – подтвердил он, перехватив подобранную минувшей ночью сухую ветку за концы и слегка согнув её посередине. – Разумеется, я не стану затевать с тобой драк: ведь это оказалось бы верхом неблагодарности, да и уйти я уже предлагал не раз и не два… а если уж уходить, так предпочёл бы уйти без ссоры.

– Тогда проваливай!

– Вот как… В таком случае скажу ещё кое-что. Вот с этим я вполне мог бы и одолеть тебя, и после задать тебе трёпку, если б того пожелал. Не стану, конечно… но мог бы вполне.

Муж хозяйки неторопливо, с расчётом шагнул к нему.

– Сломается она сразу же, а ты куда старше меня.

– Да, очевидно, старше. Однако эта палка в моих руках не сломается ни за что, а если ты полагаешь, что разница в возрасте станет для меня неодолимой помехой, угрожать мне с твоей стороны – просто низость. Изрядная низость.

Выждав полминуты с небольшим, он сделал шаг назад.

– Будь добр, поблагодари от меня супругу за доброту, проявленную к незнакомцу в беде. И сам прими мою благодарность. И, будь любезен, скажи жене, что я ушёл по собственному почину, не желая истощать ваши скудные запасы провизии.

С этими словами он развернулся и двинулся прочь.

После он, пожалуй, сам не смог бы сказать, услышал ли за спиной шорох или попросту знал, что без удара не обойдётся. Так ли, иначе, он вовремя качнулся вправо. Увесистое шишковатое навершие посоха, свистнув над ухом, оцарапало плечо и прошлось по колену сбоку. Как только оно коснулось земли возле левой ступни, он наступил на оружие противника, ткнул мужа хозяйки в лицо окровавленной веткой и отшвырнул её в сторону. Ещё полсекунды, и посох с увесистым набалдашником оказался в его руках. Быстрый, точный удар уложил мужа хозяйки наземь. Второй удар погасил фонарь.

Уходя, он оглянулся на освещённые окна покинутого крестьянского дома… но всего раз.

– Упражнения! Без них никуда! – воскликнул старик куда старше его самого, незваным-непрошеным выскочивший из недр памяти. – Ох уж эти случайные стычки! Руку портят! Технику губят!

Небольшая, не слишком опрятная, его бородка побелела от седины, скакал он весьма рискованно, точно вот-вот упадёт, однако колол и рубил с точностью хирурга, орудующего ланцетом и скальпелем, причём несравненно быстрее.

«Не могу я сейчас упражняться, мастер Меченос. Мне этой штуковиной дорогу нащупывать нужно».

Да, именно так старика и звали. Прошептав его имя будто бы про себя, он куда громче, явственнее повторил его в полный голос:

– Меченос… мастер Меченос.

– Шёлк?! Шёлк! – крикнула птица в некотором отдалении.

Скорее всего, в знакомое имя её хриплый крик превратился волею случая либо, что ещё вероятнее, его собственных мыслей.

– Да, – вслух согласился он. – Шёлк. Патера Шёлк. И старый патера Щука… сколько ему было? Очевидно, не меньше восьмидесяти. А также сибиллы – майтера Роза, майтера Мрамор, генералиссима Мята…

Круговорот перевернулся вверх дном, и вокруг неожиданно, в один миг, возникли патера Кетцаль, патера Росомаха, патера Наковальня, и Чистик с Синелью, и Молот, и Мукор, и Улит, и красавица Гиацинт, и многие дюжины прочих. И беготня, и стрельба под началом майтеры Мяты, по-прежнему в чёрном бумазейном облачении сибиллы, с азотом и иглострелом в обширных боковых карманах, где обычно хранился мел…

И Цингибер, потерявшая руку, и отсечённая кисть майтеры Мрамор…

– Просто голова кругом, – признался он вслух.

Человеческий голос, пусть даже собственный, успокаивал, утешал. Голая, сплошь в рытвинах, земля под ногами – по-видимому, дорога, дорога невесть куда…

– Совсем как с той первой книгой, которую Крапива пыталась сшить. Нить порвалась, страницы повыпадали… Теперь-то их нет, нет никого, кроме нас с Крапивой. Да, и майтеры с Мукор там, на скале среди моря, и Мозга, и ещё нескольких. Бывшие однокашники. Братья с сёстрами…

Лытка, Язык и Сало требовали от него помощи, причём очень, очень существенной, а мать стыдила его, уговаривала помочь, когда им с Крапивой буквально нечего было есть. Как он старался забыть, как силился выкинуть эти горькие воспоминания из головы!

– Упражнения! Упражнения прежде всего! – вскричал мастер Меченос посреди Синего зала.

«Как же мне стать добрым фехтовальщиком, сударь? Ведь упражняться-то не с кем».

Старик тут же сунул ему в руку выхваченную из ножен рапиру. Затем старческая, сплошь во вздувшихся жилах (но до сих пор поразительно сильная, крепкая) рука Меченоса толкнула его к ростовому зеркалу.

– Видишь его? С ним и бейся! Как только можешь! Всё, что умеешь, до крохи! Укол! В защиту! Парируй! Гарда, отрок! О гарде не забывай! Как думаешь, выйдет толк?

Ответил-то он «да», однако подумал «нет». Остановившись, он принялся атаковать, рубя лёгким концом шишковатого посоха – справа налево, слева направо, сверху вниз, снизу вверх – и тут же парируя каждый удар.

– Неплохо, неплохо, – пробормотал он. – Куда лучше, чем там, на Зелёном, пусть даже с этой палкой вместо меча.

– Р-резать – нет! – хрипло посоветовали с высоты.

Вздрогнув от неожиданности, он прекратил упражнения, и на плечо его стремительно приземлился некто – крупный, однако довольно лёгкий.

– Птичка… тут!

– Орев? Ты ли это?

– Шёлк… Хор-роший!

– Не может быть! Клянусь всеми четырьмя глазами Пресветлого Паса, жаль, я тебя не вижу!

– Птичка – видеть.

– Знаю, знаю, но мне-то от этого толку мало. Ну, разве что кто-нибудь, затаившись у дороги, ждёт нас в засаде, как заключённые – Чистика. Нет ли впереди кого-либо в этом роде?

– Нет… нет.

– Людей с оружием? Или, скажем, волков?

– Человек – нет. Волк – нет.

Тут ему вспомнилось незнакомое слово, услышанное от мужа хозяйки.

– А как насчёт «боженят», Орев? Их ты где-нибудь рядом не видишь?

Птица, захлопав крыльями, встревоженно щёлкнула клювом.

– Стало быть, видишь. Наверняка. Где они? Близко?

– Близко – нет.

– Будь у меня хоть какая-нибудь надежда вытянуть из тебя вразумительный ответ, непременно спросил бы, кто они таковы и что собой представляют…

– Говор-рить – нет.

– То есть? Не хочешь ли ты сказать, что разговоры о них – к несчастью?

Хриплое карканье.

– Ладно, считаю ответ за «да», и совету твоему непременно последую – по крайней мере, до времени. Скажи, ты вправду Орев? Тот самый Орев, принадлежавший патере Шёлку?

– Птичка… Хор-роший!

– По меньшей мере разговариваешь ты действительно хорошо, совсем как Орев. Не он ли тебя и выучил? Помнится, давным-давно мне рассказывали, что любая из вас, ночных клушиц, разузнав новое слово, учит ему всех остальных.

– Человек… идти.

– Сюда, к нам?

Сощурившись, он устремил взгляд в темноту, но с тем же успехом мог бы вглядываться в бочонок смолы. Тогда он, вспомнив слова мужа хозяйки о пулевом ружье с тремя сбережёнными патронами, оглянулся назад, однако тьма позади оказалась в той же степени непроглядной.

Вздохнув, он вновь развернулся на месте.

– Послушай, Орев, теперь я хотел бы продолжить путь в ту же сторону, куда шёл, пока не обернулся. Скажи, верно ли я выбрал курс?

С этими словами он постучал посохом о землю у собственных ног.

– Хор-рошо! Хор-рошо!

– Нет ли, случайно, впереди ямы? Или, к примеру, дерева, о которое я вот-вот стукнусь лбом?

– Дорога… идти.

– Значит, пойду и я.

Уверенно двинувшись вперёд, он начал рубить и колоть на ходу… но что это? Отчего, каким образом кончик рассекающего воздух посоха по-прежнему постукивает об укатанную землю?

– Эгей! – остановившись, крикнул он.

– Услыхал меня, стал-быть? – отозвались откуда-то спереди.

– Да. Да. Стук твоей палки услышал.

Мерное постукивание впереди возобновилось, однако нового отклика не последовало.

– Орев, ты его видишь? – вполголоса спросил он.

– Птичка – видеть.

– Да-да, вот так. Отвечай тише. Этот человек там один? Больше с ним никого?

– Человек. Большой. Люди – нет.

– Есть при нём пулевое ружьё или ещё что-нибудь в этом роде?

– Видеть – нет.

– Не-е, ничо такого при мне нету, – откликнулся издалека, но на сей раз прозвучав несколько ближе, всё тот же хриплый бас. – И у тя, браток, тоже.

– Да, верно, – подтвердил он.

В темноте негромко звякнул металл.

– Что это? – насторожился он.

– А ухо-то у тя востро.

– Не жалуюсь.

– А с гляделками как дела, браток?

Судя по голосу, незнакомец подошёл ещё ближе.

– Ты о глазах?

– Человек… большой, – пробормотал Орев. – Остер-регись.

– Ха! Не, не боись, не обижу.

Хрипота и резкость приближавшегося голоса наводили на мысли о ещё одной ночной клушице, скачущей вдоль дороги, а басовитость – о её громадном, не меньше человеческого, росте.

– По-моему, я только что слышал нечто, весьма похожее на дребезжанье антабок пулевого ружья.

Во мраке вновь негромко лязгнул металл.

– А счас, браток?

– Да, и сейчас, – подтвердил он. – Что это?

– Дык как у тя с гляделками, браток?

– Ты о зрении? Зрение у меня неплохое… вот разве что для чтения, может быть, слабовато, – добавил он, вспомнив о найденных в собственном кармане очках.

– Для чтения, гришь? Ты, стал-быть, читать умеешь? – Басовитый смешок прозвучал совсем рядом. – Только сквозняк ихний, вишь, нам свечку-то задул!

«Сквозняк» в устах незнакомца отчего-то оказался весьма похожим на «слизняка».

– Насколько я понимаю, ты не из Вирона?

– Не-е… скажем так, ваще ниоткудова.

Смешку незнакомца вновь вторил всё тот же негромкий лязг.

– Кажется, на сей раз я узнаю этот звук. Клинок меча в бронзовых ножнах, верно?

– В само яблочко, браток.

Пальцев коснулось нечто из жёсткой кожи, и он вновь вспомнил о Меченосе, сунувшем ему в руки меч, хотя ладонь, стиснувшая плечо, оказалась куда как больше, шире, чем у мастера Меченоса.

– Пощупать хошь?

– Да, с твоего позволения. Из ножен вынуть можно?

Ощупью отыскав горловину ножен, он обнаружил, что горловина также, подобно простейшей гарде и рукояти, обтянута жёсткой кожей.

– Так ты чо, браток, разглядеть его уже можешь, а?

– Нет. Зато смогу… в руке смогу взвесить, без ножен. Хотя нужды в этом нет никакой. Если возражаешь, не стану.

– Ты, браток, не из офицерья ли сам?

– То есть не военный ли? Нет. Нет, ничего подобного.

– А по разговору похож. Лады, вытаскивай.

С шипением извлечённый из ножен, клинок оказался тяжелее шишковатого посоха и почти той же длины. Для пробы взмахнув им накрест в воздухе, он с осторожностью ощупал голомень, а после тщательно вытер металл о рукав рубашки.

– С какого-то мёртвого лопуха снял, – поведал ему обладатель хриплого баса. – Ему-то небось уже ни к чему, а?

– Да уж, а тебе, безусловно, ещё пригодится.

Подавая хозяину вложенное в ножны оружие, он невольно коснулся чего-то большого и твёрдого. Опять кожа, мягкая старая парусина, прохладный металл вроде пряжки поясного ремня… но почему едва ли не на высоте подбородка?

– Ну да, мой это пояс, мой, – пояснил незнакомец, приняв меч, и легонько, вскользь провёл громадными ладонями по его руке. – А циферблат пощупать не хошь?

Орев на его плече опасливо встрепенулся, переступил с лапы на лапу.

– Остер-регись!

– Нет, – заверил он незнакомца. – Разумеется, нет.

– Так эт у тя чо, ворона? Думал, ещё человек. Счас, присяду, а то не дотянешься. Щупай, браток, не стесняйся.

Стиснутая двумя толстыми, жёсткими, точно посох, пальцами и направленная вперёд, его рука коснулась спутанных, жёстких, точно войлок, волос. Ноздри защекотала слабая, но ощутимая вонь скисшего пота.

– Ты носишь бороду, – заметил он. – Я тоже.

Нос незнакомца оказался широким, довольно длинным, скулы – широкими, впалые щёки обрамляла неопрятная косматая грива длиной до плеч.

– Погодь-ка… счас, тряпку сниму.

Пальцы, сжимавшие его руку, на время разжались и вновь сомкнулись на запястье.

– Вот, гляделка моя. Сунь палец.

– Лучше не стоит, – возразил он, однако, не сумев воспротивиться силе, поневоле погрузил два пальца в пустую глазницу.

– И с другой то же самое, чувствуешь?

Рука незнакомца направила его пальцы к другой глазнице.

– Так ты слеп, – сказал он. – Понимаю… понимаю, как это банально, однако очень тебе сочувствую.

– Погодь-ка… счас, только тряпку назад повяжу, – пророкотал незнакомец. – Вот, а теперь и твой циферблат бы пощупать. Сам понимаешь зачем. Ты о моём кой-какое понятие получил?

– Да, – подтвердил он, опасаясь, как бы ему вновь не пришлось ощупывать лицо незнакомца. – Однако должен предупредить, Орев чужих рук не любит. Начнёшь его щупать, скорее всего, улетит.

– Тр-рогать птичка! – возразил ему Орев.

– Его небось за всю жизнь никто ни разу не трогал?

– Тр-рогать птичка!

– Конечно, видал их, уйму видал, пока гляделок-то не лишился… Как его, гришь, по имени? Горев?

– По крайней мере, я зову его Оревом. У моего давнего друга – у того самого, кого я сейчас разыскиваю – была ручная ночная клушица, и звали её именно так. Боюсь, я нарёк эту тем же именем, просто чтоб не придумывать нового. О! К тебе, кажется, полетел, – добавил он, почувствовав, что Орев спорхнул с плеча.

– Ага, на саблюку мою уселся… вот и ладно. Ты, Горев, не молчи, голос подай, ежели вдруг больно будет.

– Больно – нет.

– Ну что ж, – заговорил он, совладав с нежданным уколом ревности, – Орева я представил, а теперь должен представиться сам. Меня зовут Бивень.

– Бивень, стал-быть… и Горев.

– Да, именно, – подтвердил он, почувствовав, как Орев снова уселся к нему на плечо.

– А скажи, браток, меня самого как звать, по-твоему?

– Тебя?.. Да я же с тобой только что встретился, откуда мне знать?

Постукивание возобновилось.

– Слышь-ка, трепаться и на ходу можно, а? Надо же, Бивень… в жизни такого имени не встречал. И Горева тоже.

– Это имя означает «ворон», – пояснил он, широким шагом двинувшись следом за мерным постукиванием меча незнакомца, – а взято из Хресмологического Писания. Кальд Шёлк, мой друг, о котором я поминал, был авгуром, и…

– Горев… Бивень… Шёлк… это тут, стал-быть, обычные имена? Может, мне Хлопчаткой какой-нить тогда назваться?

– Не стоит: это же женское имя, – охваченный смутной тоской, посоветовал он. – Лучше уж нам звать тебя, как мать называла.

– Выродком, стал-быть? Звала, конечно, и по-другому, однако ж…

– Вот оно как… понятно. Да, тогда ты, вне всяких сомнений, прав: здесь, среди нас, тебе лучше подобрать новое имя.

– Эт-точно.

– Итак, ты спрашивал, насколько обычны в наших краях имена Орев, Бивень и Шёлк. Орев – имя весьма необычное: я лично людей по имени Орев не встречал ни разу. Шёлк – тоже довольно-таки необычное, однако не совсем уж неслыханное… ну а Бивень – вполне расхожее.

– О как!

– Здесь, в Вироне, имена для мужчин принято выбирать из названий животных либо продуктов животного происхождения. К примеру, Шёлк – имя мужское, как и Молоко, поскольку шёлк получают из коконов шелковичных червей: сам по себе на деревьях он не растёт. Аддакс, Альпака, Муравьед – имена самые обыкновенные. Нравятся? Выбирай любое.

– Мне б, надо думать, Волом лучше назваться. Наверное, подойдёт. Или Слоном. Как насчёт этих двух, браток?

– В последнем случае нас с тобой примут за родственников, но я не против, – с улыбкой ответил он.

– А ещё каких-нить имён назови?

– Давай поглядим… У Шёлка был друг по имени Чистик. Чистик – это такая водяная птица, хотя об этом тебе, вероятно, известно и без меня.

– Ну тогда мне, наверное, Филином назваться можно. Слепой, будто филин днём… так ведь оно говорится?

– Да, если хочешь, вполне подойдёт, а совы и филины бывают разные – взять хоть тех же сычей. Так о чём я хотел… Одного из друзей Чистика звали Кошак. От слова «кошка», так что это тоже довольно обычное мужское имя. Кошак, кстати, человеком был рослым, изрядной силы, совсем как ты.

– Свин, – пророкотал незнакомец.

– Имя… хор-рошее!

– Прошу прощения?

– Свин, говорю, моё имя, браток. Гореву вон понравилось. Понравилось, Горев, а?

– Свин… нр-равится!

Свин расхохотался – гулко, басовито, явно вполне довольный.

– Слыхал когда-нибудь о слепошарых свиньях, браток?

– По-моему, нет, не слыхал, но, наверное, со свиньями такое случается.

– Вот разживусь гляделками, придётся новое имя подыскивать. К примеру, Орёл или Сокол.

– Прости, я не ослышался? Ты вправду ищешь новые глаза? – удивился он.

– Ищу, браток, эт-точно. С чего, по-твоему, Свин из светлых краёв сюда заявился? Тут, в этом Вироне, гляделки найдутся, браток? Для меня, а? Вирон этот, так ты назвал?.. Он же ж большущий небось? И поблизости где-то?

– Да, Вирон – большой город, столица, а эта земля, и все фермы, и все деревни на пятьдесят с лишним лиг вокруг принадлежат ему либо находятся под его властью. Однако есть ли в Вироне врач, настолько умелый, чтоб восстановить тебе зрение, мне, честное слово, знать неоткуда. По-моему, когда я был там в последний раз – таковых не имелось, однако с тех пор прошло около двадцати лет, так что…

Казалось, Свин его не услышал.

– Всё… выпивки больше – ни-ни.

– Я и сам пью разве что изредка. Немного вина от случая к случаю… но я вот о чём: это же экстраординарное совпадение! Ты, как сам выразился, ищешь глаза? Так ведь я тоже ищу глаза! Только для…

Свин ухватил его за плечо. Вспугнутый, Орев с возмущённым карканьем взвился ввысь.

– А ты ж говорил, гляделки у тя есть?

Огромные пальцы осторожно, с лёгким нажатием, ощупали его глаза.

– И писаное, говорил, читать можешь.

– Да, случается. Только давненько уже не доводилось.

– А хороши гляделки-то, хороши…

Пальцы незнакомца скользнули по скулам, нащупали уголки рта и кончик подбородка в космах густой бороды.

– Экий циферблатик-то милый, а? Небось девки за тобой, браток, гурьбой бегали? Нравился небось девкам, когда помоложе был?

– Правду сказать, только одной.

Постукивание обтянутых кожей бронзовых ножен возобновилось.

– Ага… кому можется, тем не хочется, а кому хочется, уж не можется. Грубый брусок – он, браток, любой топор сточит.

– Ты о тяготах жизни? Да, так и есть.

– Вот и гляделки… ты ж, говоришь, тоже гляделки ищешь?

– Да, глаза для хемы. Есть у меня подруга, хема, служившая со мной, когда я был много моложе, а после ослепшая…

– Прям как старина Свин.

– Да, в точности, вот только она-то – хема. Зовут её майтерой Мрамор, и перед тем, как покинуть Синий, я обещал найти ей новые глаза, если только смогу. А она дала мне с собой один из старых, для образца, только при мне его больше нет.

– Потерял, стал-быть?

– Не совсем. Забрать с собой не сумел. Однако прекрасно помню… вернее, полагаю, будто запомнил, каков он с виду, и очень, очень хотел бы по возможности отыскать пару таких же, исправных, взамен. Понимаешь, майтера была моей наставницей в палестре, учила меня с малолетства… то есть…

– Тр-рёп – нет!

– Не глумись над стариком Свином, Горев. Слышь, браток, ты ж не стал бы для смеху, ради помощи в своих поисках, мне сказки рассказывать, а?

– Разумеется, нет.

– Так и думал. Ты вроде не из таковских. А ещё дружка ищешь, так? Которого Шёлком звать?

– Да, кальда Шёлка. Или патеру Шёлка. Вот его я твёрдо намерен найти и отвезти на Синий. Поклялся, что отвезу, и клятвы нарушать не стану.

– О, вот оно как. А коли тот Шёлк остыл давно?

– То есть умер? Тогда отыщу пару новых глаз для майтеры Мрамор и, если удастся, вернусь домой.

Ответом ему было молчание.

– Свин? Так ведь тебя называть, верно?

– Точно так.

– Скажи, Свин, ты не против, если я ближе к тебе пойду? И если… если порой, на ходу, буду к тебе притрагиваться?

– Ни рожна не видать, да? Ясное дело, притрагивайся скока хошь.

– Да. Да, так и есть. Темнота эта… мрак…

– Мр-рак… любишь!

– Знаю, Орев, знаю. А вот я – нет. В особенности этот. Вот дома – то есть на Синем… Свин, можно я расскажу, как оно там? Разумеется, не с тем, чтоб оскорбить твои чувства… просто, по-моему, мне от этого станет хоть чуточку веселее.

– Синий… он, стал-быть, где-то снаружи?

– Да. Да, так и есть. И там… светит Короткое Солнце. Круглое, золотистое солнце, с течением дня проходящее от края до края неба, а в час затени исчезающее в море. А с ростенью вновь появляющееся из-за гор, взбирающееся в небо, будто человек, карабкающийся на холм из лазоревого стекла. Но прежде чем оно начинает подъём, над круговоротом разносится этакий безмолвный крик…

Добродушный, сердечный смех Свина зарокотал, загремел в темноте, будто дюжина порожних бочек, пущенных кем-то с горки.

– Да, понимаю, глупость сказал, однако ума не приложу, как выразиться иначе. В этот миг весь круговорот, круговорот, называемый среди нас Синим и считающийся нашим, собственным, словно бы приветствует Короткое Солнце буйным радостным воплем… ну вот. Не иначе, опять себя на смех выставил.

Ладонь Свина, вдвое больше его собственной, отыскала его плечо.

– Ничо, браток. Что не шумит, того никто, кроме тя, и не услышит.

Он не ответил ни слова.

– Ну как? Будем товарищами?

– Разумеется. Будем… если ты не против взять в товарищи этакого глупца.

– Скучаешь, стал-быть, по Короткому Солнцу?

– И ещё как! Увидеть бы хоть какой-нибудь свет, хоть огонёк фонаря или свечки – и то на сердце стало бы гораздо, гораздо легче, но солнце… свет дня…

– Эт-точно.

– Должно быть, и ты чувствуешь то же самое. Как я, балда, раньше не сообразил… И если мы встретим кого-нибудь с фонарём, я увижу и свет, и его самого. Да, Свин, даже сейчас, даже в этой ужасной тьме меня не оставляет необычайная благодать! Помолиться мне нужно, Свин! Как жаль, что я не подумал об этом раньше!

Откуда-то издали донёсся волчий вой.

– А эти у вас, в вашем круговороте, есть? – полюбопытствовал Свин.

– Да, разумеется. И обычные волки наподобие местных, и скверволки – о восьми лапах, куда крупней и опаснее. Однако, Свин…

– Чо? Выкладывай всё как есть.

– Когда-то, давным-давно, в том круговороте, на Синем, жили другие люди – и кое-кто из них, может статься, живёт там по сию пору. На глаза нам они показываются нечасто. Многие вообще не видели их ни разу. Называют их у нас Прежним народом, либо Соседями, и детишкам рассказывают, будто существуют они лишь в преданиях, однако я не раз видел их и даже беседовал с ними… но больше, наверное, уже не увижу, поскольку утратил серебристое колечко с белым камешком, оставшееся там же, где и глаз майтеры Мрамор.

– Ого!

– Но как-то раз, в одной из бесед с Соседями, я спросил, как они называли круговорот, наречённый нами Синим, каким именем его нарекли… и мне ответили: «Наш».

– Плакать – нет!

– Прости, Орев…

Попробовав утереть глаза рукавом, он взял шишковатый посох под мышку и полез в карман за носовым платком. Но тут Свин зацепил локтем его ухо, и он, чуть отодвинувшись вбок, вновь начал, подобно Свину, ощупывать посохом дорогу перед собой.

– Вот были у Свина гляделки, – зарокотал его спутник, – так Свин даже не думал ничо искать… не рассказывал он?

– Нет. Расскажи.

Вспомнив окровавленные обрывки носового платка, выброшенные хозяйкой крестьянского дома в мусорный ящик на кухне, он вновь промокнул глаза рукавом.

(«Нет для нас… мм… постоянного места, а? – заговорил Ремора в глубинах памяти. – Ибо нам, смертным, не принадлежит… э-э… ничто вещное. Ничто сущее, э? Что наше – наше лишь временно, временно, а? А после… мм… другой, третий владелец… понимаешь, Бивень? Чувствуешь логику? В конечном… мм… итоге нет у нас ничего, помимо бессмертных богов»).

– Куча девок, жратва да выпивка, – задумчиво пробормотал где-то неподалёку Свин, в отличие от Реморы, совершенно неразличимый в кромешной тьме. – Сроду ничего больше не искал и думал: это вот и есть жизнь…

– Тр-рёп – нет.

– Брось, Горев, Свин спечёт, а ты склюй!

– Говор-рить – нет. Твар-рь – слышать.

– Никак чуешь рядом кого? Слышь, браток, с чего это он?..

Он уже остановился, прислушался, склонив голову набок и перехватив обеими руками шишковатый посох. Казалось, с тех пор, как он воротился в Круговорот Длинного Солнца, повсюду вокруг царил мёртвый штиль, но в эту минуту щеки коснулось дуновение ветра – жаркого, влажного, зловонного.

– По-моему, нас кто-то подслушивает… или старается подслушать, – прошептал он, надеясь, что Свин его слышит.

– О как!

– Тварь… где она, Орев?

– Птичка – видеть, – пробормотал Орев с его плеча.

– Да, понимаю, но где она? Где?

– Птичка – видеть, – повторил Орев. – Пр-рощай, Шёлк.

Висок защекотали перья расправленных Оревом крыльев. Когтистые лапы напружинились, толкнули в плечо, и Орев, громко захлопав крыльями, взмыл ввысь.

– А ворон-то твой прав, браток, – заметил Свин. – Божок тут где-то, Свин чует. Видать, на дороге впереди затаился.

Подбородка коснулось нечто твёрдое. Рука Свина, стиснувшая плечо, казалась огромной, точно отцовская в те времена, когда он был совсем мал, о чём и вспомнил в тот миг с внезапной мучительной остротой.

– Остерегись, браток, тут канава, – хрипло шепнул ему Свин в самое ухо, как только громадная ручища повлекла его в сторону.

Канава оказалась сухой, совсем неглубокой, хотя, не предупреждённый заранее, он вполне мог бы споткнуться и упасть. Почувствовав тыльной стороною ладони лёгкое, нежное прикосновение тонкой ветви, он невероятным усилием воли, вопреки сильнейшему желанию без толку таращиться в непроглядную тьму, окружавшую их со спутником, заставил себя сомкнуть веки.

– Свин? – выдохнул он. – Свин!

Второй оклик прозвучал несколько громче.

– Ась?

– А кто они?

Ответа не последовало, однако огромная рука под тихий шелест листвы повлекла его дальше, в глубину зарослей.

– Орев ответить не пожелал. Что представляют собой эти «боженята»?

– Да цыц ты, – остановившись, прошипел Свин. – Слушай.

Рука спутника снова увлекла его вперёд, и долгое-долгое (вернее, показавшееся ему действительно долгим) время до ушей его не доносилось ни звука – ну разве что прутик под ногой треснет. Вне всяких сомнений, их окружали деревья либо кусты: нащупывавший дорогу посох нет-нет да натыкался на ветку или ствол, а вслед им негромко шелестела, роптала разбуженная Свином листва.

Внезапно шелест сменился переливчатым, мелодичным журчанием, напомнившим языку и губам об изрядной жажде. Подстёгнутый ею, он устремился вперёд, в угольно-чёрный мрак, волоча за собою Свина, и остановился лишь после того, как под подошвами захрустела галька, а вода зажурчала у самых ног. Тогда он упал на колени и, чувствуя, как брючины напитываются благодатной прохладной влагой, нагнулся, ополоснул лицо, попробовал воду на вкус. Холодная, свежая вода показалась ему слаще нектара. Глоток, ещё глоток, ещё…

– Ох-х… хорошо-о-о, – заговорил он. – Я бы сказал, просто…

Широченная ладонь Свина стиснула плечо крепче, и ему сделалось ясно, что Свин уже пьёт, да ещё как – с шумом, с хлюпаньем втягивая и глотая воду.

Напившись, он принялся исследовать ручеёк ощупью, осторожно, как можно бережнее – не взбаламутить бы донный ил.

– Совсем неширокий, – прошептал он. – По-моему, перешагнём без труда.

– Эт-точно.

В хриплом, басовитом голосе Свина явственно слышались нотки страха.

– Однако, пока мы здесь, божку, кто б это ни был, нас не услышать. Думаю, не услышать. Шум воды наверняка заглушит, скроет наши голоса.

Нагнувшись, он поднёс к губам ещё пригоршню воды.

– Совсем недавно я качал воду по просьбе женщины, перевязавшей мне запястья. Прекрасную, по-моему, воду – холодную, чистую, из колодца. Едва не попросил стакан, однако мы собирались поесть, и я рассудил, что не так уж хочу пить… но на деле ни еды, ни питья мне не досталось. Что ж, впредь буду пользоваться любой представившейся возможностью напиться… то есть напиться воды, – добавил он, вспомнив случайно обронённое Свином замечание насчёт выпивки. – Думал, пребывание на Зелёном – там-то пригодную для питья воду найдёшь только в чашах кое-каких листьев, и то только сразу после дождя – меня этому выучило, но вот поди ж ты!

– Птичка – найти, – донёсся сверху голос, превосходящий хрипотой даже голос Свина.

– Орев, ты? Должно быть, да. Что ты такое нашёл?

– Найти… тварь. Тварь – слышать.

– Вот как? Прекрасно. Где же она?

– Показать – нет.

– Орев, мне и не нужно её показывать: я в этой тьме всё равно ничего не разгляжу. Скажи лучше, как её обойти? Идём мы в Вирон – по крайней мере, согласно моим надеждам, уж точно. Где эта тварь… этот «божок»? Стоит на дороге, ждёт нас?

– Стоять – нет. Тварь – сидеть.

– Но где? На дороге или, может быть, рядом?

– На мосту.

– Слышь, Горев, – вмешался Свин, – мы с Бивнем – товарищи, понимаешь? И мы с тобой, Горев, ты да Свин, тоже товарищи, так же ж? Согласен, нет?

– Человек… Хор-роший!

– Не так громко, Орев, – шепнул он и поднёс к губам ещё пригоршню воды.

– Так вот, Горев: Свину надо, чтоб ты сказал, где мы счас. Объясни, а? Тут, поперёк ручейка, ещё дорога, верно?

– Дор-рога – нет.

– Ну так лужок, может, выпас? Может, коровы где рядом найдутся, а? Что скажешь?

– Кор-ровы – нет.

– Тьфу ты! – с досадой проворчал Свин. – Слышь, браток, как Свину из него хоть словечко-то вытянуть? Ты ж его знаешь!

– Сказать: лес, – ответил сам Орев.

– Вот мы где, стал-быть? В лесу, Горев, да? Не, вряд ли!

– В лесу, – твёрдо заверил его Орев. – Шёлк сказать.

– Меня зовут Бивнем, Орев, сколько раз повторять? Бивнем. А знаешь, Свин, по-моему, он прав. Мы в лесу. Возможно, возле опушки.

Сделав паузу, он напряг память.

– Когда я жил в Вироне, к северу от города росли обширные леса. И человек по имени Кровь имел там, в лесах, виллу, подобно многим другим богатеям. И этот лес вполне может оказаться тем самым.

– Пошарил вокруг, браток. Нету деревьев. Ни до единого не дотянулся, и они до меня не смогли дотянуться… аль, может, не захотели?

– Вне всяких сомнений, эти деревья весьма велики и растут довольно редко.

– Вона как…

В эти два слова хриплый, грубый бас Свина ухитрился вложить целую прорву скепсиса.

– Стал-быть, деревья вокруг большие, а, Горев?

– Большой – нет.

– Стал-быть, растут не близко? Одно тут, другое там?

– Все – р-рядом.

– Выходит, Горев может сказать, где они есть, а где нету. Слышь, браток, не против ты его мне одолжить?

Он поднялся на ноги.

– Предлагаю вместо этого следовать по ручью. Как учит опыт, ручьи нередко куда-нибудь да приводят. Пойдём?

– Птичка – идти. Идти Шёлк, – каркнул Орев, усаживаясь к нему на плечо.

– И Свин тоже, Горев, не сомневайся. Все, оба-два, с Бивнем пойдём.

– Тогда давайте идти молча, раз уж ты о боженятах мне рассказать не хочешь, – предложил он, услышав во мраке, как великан, поднимаясь, хрустнул коленями.

– Да нечего о них рассказывать-то, браток. Подумаешь, большое дело! Их Пас шлёт, чтоб людишек наружу, к вам выгонять.

После этого они какое-то время шли без разговоров. Порой кончик узловатого посоха с плеском уходил в воду, порой кончик обтянутых кожей бронзовых ножен негромко постукивал о ствол либо ветку, но чаще всего тишину нарушал лишь хруст и стук галечника под ногами да негромкие, вполголоса, предостережения Орева.

– Видеть – нет, – наконец объявил он.

– Кого, Орев? Божка? Ты хочешь сказать, что больше не видишь его?

– Видеть – нет, – повторил Орев. – Твар-рь – следить. Не следить.

Голос Орева прозвучал необычайно гулко. Направленный вправо и влево, кончик посоха стукнул о камень.

– Да мы в каком-то подземелье!

– Эт-точно, браток.

На слова Свина мрак также откликнулся негромким эхом.

Сощурившись, он бросил взгляд вдаль, в темноту. Казалось, впереди вправду виднеется обширный полукруг, чёрный, но малость светлее всего остального.

– Здесь подземелья повсюду, ты же знаешь, Свин? Подземные коридоры, лабиринты невообразимой длины и сложности, пронизывающие насквозь весь Круговорот Длинного Солнца.

– О как…

В негромких, гулких отзвуках голоса Свина слышались вполне закономерные сомнения.

– Да, и я сам побывал там в давние-давние времена. До посадочных шлюпок, ждущих часа у самой внешней поверхности, иначе не доберёшься. И первый Орев побывал под землёй тоже, с Чистиком и Синелью.

– Др-рянь дыр-ра! Сквер-рная!

– Вот именно. Однако я всем сердцем надеюсь, что ты не ошибся насчёт божка. Он в самом деле нас здесь не видит?

– Да они так-то зла людям не делают… ну разве что изредка, – пробормотал Свин.

– Возможно, мы и сейчас в тех самых подземельях, а если так, вскоре достигнем зала вроде того, где содержались спящие. Клянусь, там, впереди, что-то виднеется!

С этими словами он, не дожидаясь Свина, поспешил вперёд… и остановился, замер, охваченный ужасом пополам с изумлением.

На юг и на север простирались небесные земли во всей своей красоте – нет, даже великолепнее прежнего. На фоне сего величественного зрелища, над мостом, под которым он только что прошёл, возвышались, словно пара холмов, могучие плечи и гладкая куполоподобная голова, способная, целиком заполнив кухню крестьянского дома, где хозяйка перевязывала его раны, растолкать в стороны, обрушить все четыре стены, и, наконец, острые, точно звериные, уши.

III. Закон и порядок

Из Дорпа Нат выслал нам навстречу штурмовиков, и те взяли нас под арест. Похоже, Дорп (как и Сольдо) содержит постоянную орду, только у них она называется «легер». Сейчас с нами три рядовых легермана и сержант. Сержанту я вручил две серебряные карточки, после чего он, хотя и не отпустил нас, начал относиться к нам куда дружелюбнее. Вдобавок я же плачу за комнаты на постоялом дворе: в одной предстоит ночевать нам с сержантом и одним из легерманов, а другая предназначена для Джали со Шкурой и двумя прочими легерманами.

Ужин! Ванна! Сержанту (зовут его, кстати, Азейин) выданы средства на пропитание, но я посоветовал ему приберечь деньги, по крайней мере до завтра. И, кроме того, пригласил его с подчинёнными при желании разделить с нами ужин. Вино и блюда, поданные на стол, пришлись нам со Шкурой весьма по вкусу.

Похоже, Нат в Дорпе – особа довольно-таки важная. Весьма вероятно, нас оштрафуют и сверх того приговорят к порке. Намекал дочери, что ей, пожалуй, лучше бы скрыться, но поняла ли она намёки, наверняка сказать не могу. Если и поняла, вполне может не согласиться, а если попробует бежать сейчас, её, возможно, пристрелят.

Ничего, если её начнут раздевать, я сидеть сложа руки не стану, что бы там ни решил местный дорпский судья.

* * *

Пока я писал, она заглянула к нам с просьбой пожарче растопить очаг в её комнате. Содержатель постоялого двора заартачился, требуя отдельной платы за дрова сверх отпущенных, и мы принялись было торговаться по поводу суммы. Наконец сержант Азейин велел хозяину обеспечить дрова, обругал его и толкнул в угол, добившаяся своего Джали ушла вполне удовлетворённой, а я, минуту назад взглянув на неё, отметил, что её внешность изрядно убедительнее прежнего.

Во время нашего спора содержатель постоялого двора объявил, что берёт дополнительную плату за прибавку дров «всегда». Я спросил, давно ли он держит здесь постоялый двор, и он с гордостью ответил:

– Да уж шесть год как!

Подумать только… Живём мы здесь – всего ничего: кое-кто ещё не износил одежды, привезённой сюда из другого, прежнего, круговорота, однако все и разговаривают, и ведут себя так, будто сей круговорот принадлежит нам с незапамятных времён. Некогда я расплакался, рассказав Свину об ответе Соседей. Должно быть, он принял меня за умалишённого, но нет, я всего лишь жутко устал, ослаб, да и гнетущая непроглядная тьма, а главное – печаль, переполнявшая сердце, тоже взяли своё. Признаться, печаль та не оставляет меня поныне, и лучшее средство справиться с нею – занять себя делом.

По счастью, писать Азейин не запрещает, отчего мне неизмеримо легче. Вначале я беспокоился, как бы он не прочёл всего этого, однако читать сержант не обучен, в чём сам признался, и, кажется, не солгал. По-моему, собственной безграмотности он изрядно стесняется, посему я заверил его, что освоить грамоту вовсе не сложно, а далее предложил преподать ему пару уроков, выводя крупные буквы на той самой бумаге, забранной у разбойников и пущенной на продолжение сей повести.

Раненый разбойник, впоследствии высосанный Джали, сказал: забирайте, дескать, всё, что хотите, только не убивайте, и я опрометчиво пообещал пощадить его жизнь. До сих пор вижу его, будто воочию – и тонкие губы под тонкими усиками, и страх в огромных тёмных глазах… Джали говорила, будто прежде ей убивать кого-либо не доводилось, но я-то знаю, что это ложь. Скольких ей довелось погубить во время войны с ханьцами? А впрочем… Да, мы льстим себе, кичимся страхом перед ними, но сами-то, по большому счёту, намного ли лучше?

Перечитал написанное выше и ужаснулся собственной откровенности. Что, если всё это прочтёт дорпский судья? Конечно, уничтожить эту писанину – дело недолгое (возможно, так и следует поступить), но как быть с другими двумя повестями? Сколько трудов в них вложено в надежде, что Крапива однажды прочтёт их хоть вскользь, – страшно подумать, и ведь надежда ещё не потеряна. Спрятать их нужно, вот что. Спрятать как можно надёжнее.

Сделал что мог, но лучше всего устроить так, чтоб в наши пожитки не сунул носа никто. Надо бы расспросить сержанта насчёт местного порядка судопроизводства и его людей тоже: вполне возможно, они смыслят во всём этом куда больше либо охотнее возьмутся меня просвещать. Жаль, имён их никак не припомню, хоть болтал с ними нынче за ужином.

Перед сном нужно отметить здесь весьма примечательный факт: я вымылся – вымылся, к безмерной собственной радости и к вящей радости тех, кому случается подходить ко мне близко. На Ящерице мы летом мылись в море либо в мельничной запруде, а зимой – совсем как я здесь, после ужина, грея воду в медном котле над огнём и дочиста оттираясь намыленной ветошью.

В Вироне, ещё мальчишкой, я привык мыться в ванне, посудине наподобие корыта для стирки, только длинней. Такие ванны имелись почти у всех: кто победнее, обходились деревянными, а более-менее зажиточные, вроде нас с матерью, могли позволить себе железные, покрытые изнутри эмалью. Ну а в гостинице «У Горностая», и во Дворце Кальда, и, полагаю, в домах всех богачей вообще нежились в каменных, считавшихся верхом роскоши. Ими мне тоже доводилось пользоваться, однако купаться в мельничном пруду, на мой вкус, куда как лучше. Приятнее. Вот отложу перо – непременно помолюсь часок перед сном, и, кабы Иносущий облагодетельствовал меня исполнением любых желаний, я всю оставшуюся жизнь мылся бы только в пруду при нашей мельнице, причём всякий раз, когда мне угодно будет помыться, в наших краях, пусть ненадолго, наступало бы лето.

* * *

Орев вернулся! Знаю, круговороты, начертанные между этим абзацем и предыдущим, наводят на мысль, будто с тех пор, как я в последний раз брался за перо, прошла по меньшей мере неделя. Нет, миновала с тех пор всего одна ночь, но сколько всякого случилось за это время! Одних новостей вполне достаточно для целой недели, не говоря уж о снах, и сейчас я постараюсь рассказать обо всём по порядку.

Вначале я попросил принести ещё дров – из любопытства, дабы проверить, отважится ли содержатель постоялого двора после того, что произошло между ним с Азейином, потребовать дополнительной платы. В итоге дрова я получил, о дополнительной плате хозяин даже не заикнулся, а в комнате сделалось так жарко, что мне пришлось просить вернувшегося сержанта отворить окно. Едва он распахнул раму, замёрзшая, усталая, а главное, изрядно проголодавшаяся ночная клушица чудом не врезалась с лёту ему прямо в лицо. Разумеется, ночной клушицей оказался Орев, принёсший мне в подарок перстень, украшенный причудливым чёрным самоцветом, и вскоре я, буде мне не помешают, опишу этот перстень подробнее.

Ну а чуть выше я рассказал, как Орев, ворвавшись в комнату, едва не зашиб сержанта. Полагаю, он уже давненько стучал клювом в ставни, но я не слышал стука за треском огня в очаге. Должен добавить, что снаружи мела нешуточная метель: буйный западный ветер со свистом гнал на восток мириады крохотных снежных хлопьев.

– Помоги Сцилла этим, кто в море, – вздохнул Азейин.

Для Орева на кухне нашлась превосходная свежая рыба, а ещё я велел принести ему чашку чистой воды. Насытившись, он упорхнул в угол у дымохода, устроился на деревянной укосине и с тех пор даже не шевельнулся. Азейин с легерманом Влюгом, изрядно ошарашенные, завалили меня такой кучей вопросов, что ответить на все я, естественно, не сумел. Ожидая, что они потребуют отдать перстень, я предложил им сохранить его до тех пор, пока мы не доберёмся до Дорпа, с тем, чтобы там, объяснив судье, при каких обстоятельствах обзавёлся им, попросить о его возвращении. Перстень они осмотрели с нешуточным любопытством, однако желания взять его на сохранение не проявили.

Для моих пальцев он великоват, и посему вначале я спрятал его в карман, рассчитывая, когда выпадет случай, без спешки покопаться в имеющихся при мне украшениях, подыскать для него подходящую цепочку, чтобы носить на шее, однако после, из боязни потерять его, рассудил иначе. Пишу сейчас, а он поблёскивает на левой руке, пришедшийся как раз впору для большого пальца.

Чёрный камешек украшает резьба. Подошёл с ним к окну и, хотя день нынче хмур, сумел разглядеть вырезанные на камешке линии – возможно, изображение, а может, и надпись. Возможно, этот перстень должен служить печатью, а если так, чтоб разобрать написанное, её нужно всего лишь оттиснуть на воске либо сургуче.

Какое-то время я рассказывал об Ореве, объясняя, что он ручной, на свой манер, худо-бедно владеет речью и нередко улетает куда-то по своим делам. Прежде чем мне удалось лечь, пришлось также рассказать немного о Шёлке и изначальном, настоящем Ореве, прибавив, что тот, на мой взгляд, давным-давно умер.

– На это ты не рассчитывать, мессир, – возразил Азейин. – Моя двоюродная бабка держать попугай старше её, а ей, когда мы идти на шлюпка, быть девяносто один. Про тот попугай часто мать мне рассказывать.

Выходит, этот Орев вполне может быть тем самым, принадлежавшим Шёлку? Мысль сия столь интересна, что я даже рад невозможности убедиться, верна она или нет. Как я разочаровался, как расстроился бы, выяснив, что это неправда!

Затем я отправился спать, и сержант с Влюгом – тоже. Могу лишь догадываться, долго ли мне удалось проспать, пока меня не разбудила мягкая ладошка, коснувшаяся лба… видимо, всего-то около часа.

– У нас огонь гаснет, раджан, – заговорила Джали, едва я открыл глаза. – В комнате всё холоднее и холоднее. Нельзя ли мне лечь к тебе, погреться хотя бы минутку? Забираться под одеяло к Шкуре я не осмелилась: он крепко спал, а проснувшись, чего доброго, убил бы меня на месте, ну а штурмовики… сам понимаешь, не лезть же мне в постель к ним! Однако я жутко замёрзла и всерьёз опасаюсь замёрзнуть насмерть. Будь добр, раджан, умоляю… речь ведь о жизни и смерти!

Уступив её просьбам, я пережил нечто экстраординарное ещё до того, как нас перенесло на Зелёный. Стоило ей улечься, я обнял её так, чтобы согревать животом её спину, и словно бы обнял настоящую женщину, несколько стройнее Крапивы, не столь пышную и соблазнительную, как Гиацинт, но, вне всяких сомнений, женщину юную, привлекательную, нежную, чисто вымытую, даже надушенную.

Пробовал припомнить, каково это было – спать рядом с Фавой в холмах, среди заснеженных валунов, прекрасно понимая, что она вовсе не та, кем притворяется, что в действительности я обнимаю рептилию, способную менять облик таким же образом, как мелкие ящерки, водившиеся в гуще бурачника под окном моей спальни и в кустах жимолости вдоль ограды, меняли цвет кожи, что моё положение немногим отличается от положения заклинателя змей, ночующего в канаве с ядовитой змеёй, свернувшейся кольцами на груди, под рубашкой.

Проснувшись, я сел, полный решимости одеться, разбудить Джали и велеть ей идти к себе. Однако стоило мне, зевая, потягиваясь, подняться на ноги, наша комната преобразилась, скажу без преувеличения, в небывалой, невероятной степени. Ставни на окне обернулись округлым проёмом, сквозь который виднелось небо невиданной, божественной синевы. Изрезанные ножами брёвна стен заживили шрамы, сделались кладкой из мягкого серого камня. Джали, поднявшись с кровати, закуталась в одно из одеял, однако отнюдь не преминула продемонстрировать мне вполне человеческое тело – стройное, с безукоризненно белой кожей, тонкой талией и полушариями грудей, увенчанных розовыми сосками, до которых так и хотелось дотронуться, гладить, ласкать их со всей мыслимой нежностью. Её объятиям я не воспротивился – напротив, сам обнял её, хотя в какой-то паре шагов от нас, в тех же кроватях, что и на постоялом дворе, под теми же грубыми одеялами спали Азейин с Влюгом.

Наконец мы разомкнули объятия, и я спросил, где мы.

– На Зелёном. Видишь, как здесь тепло и как влажен воздух? Будь я такой же, какой ты в последний раз меня видел, чувствовала бы себя просто чудесно, но… но сейчас я такова, как есть.

Сделав паузу, она улыбнулась и даже не подумала поправлять одеяло, слегка соскользнувшее с плеч.

– И всё-таки чувствую себя просто чудесно! Тепло, влага… какой восторг!

Тут Азейин, приподняв веки, моргнул, в явном изумлении огляделся вокруг, но затем снова закрыл глаза и уснул.

Я пересёк комнату, подошёл к окну и выглянул наружу, ожидая увидеть джунгли Зелёного, однако внизу, за окном, простирались во все стороны облака, подобных которым я не видывал с тех самых пор, как Саба спустила нас с борта воздушного корабля, – нет, не гнетуще-чёрные грозовые тучи, месяцы кряду нависавшие над нашими головами на Зелёном, но облака, отливающие перламутром, сияющие в лучах солнца; и море, огромнее, чище любых морей, какие когда-либо рассекал киль человеческой лодки; и новый круговорот, куда прекраснее, непокорнее Синего!

Упиваясь сим зрелищем, я высунулся за окно как можно дальше, а после взобрался на серый каменный подоконник, ухватился одной рукой за внутренний край проёма, взглянул вперёд, вниз, огляделся по сторонам.

Находились мы в одной из комнат изящной высокой башни, возведённой в нише, на уступе исполинской тёмно-красной скалы. Поднимавшийся кверху бесконечной стеной цвета запекшейся крови, растрескавшийся, источенный ветрами обрыв терялся в великолепии неба, а справа и слева тянулся вдаль, насколько хватало глаз. Уходившая вниз башня превосходила высотой любые самые высокие здания, какие мне только доводилось видеть в любом из трёх круговоротов. От такой высоты захватывало дух, холодело в желудке, и я, зажмурившись, спустился назад, в комнату, где проснулся рядом с Джали… но всё же успел разглядеть и могучее основание башни, и обрыв под уступом, уходящий в бурное море облаков, отвесный, почерневший от влаги, а кое-где испятнанный кляксами ярчайшей зелени.

– Мне так хотелось снова стать настоящей женщиной, – вполголоса призналась Джали. – Настоящей женщиной – для тебя, для Шкуры, для всякого, кому захочется, чтоб я была той, кто есть… той, кто я такова на самом деле. Оттого и присоединилась к вам… хотя это ты, наверное, понял сразу.

– Да, и должен был прогнать тебя прочь, но в таком случае разбойники прикончили бы нас обоих.

– И ты это предвидел?

Я отрицательно покачал головой.

– Наши тела спят на том убогом постоялом дворе, в дебрях вашего стылого круговорота. Умри я там… Знаешь, я случайно подслушала ваш с сыном разговор о другой женщине вроде меня, той, с которой он видится во сне. Да, её он боится, но меня-то ему бояться незачем.

– Неужто ты хочешь, чтоб я лишил тебя жизни? Так я не могу. Моё тело тоже спит, как и твоё собственное. Ну а если покончить с тобою здесь – сама знаешь, что из этого выйдет. Вспомни дюко Ригольо.

Джали, подойдя к окну, в свою очередь взобралась на подоконник и выпрямилась во весь рост. Поднявшийся ветер всколыхнул, вздул пузырём её одеяло, растрепал тёмно-рыжие волосы.

– Могла бы остаться такой навсегда, прыгнула бы непременно, – проговорила она, устремив взгляд в небо.

– Пока не прыгнула, будь добра, ответь на вопрос. Ты была добрым другом нам с сыном, и мне крайне неловко снова просить тебя об одолжении, однако от любопытства никуда не денешься… и, кроме того, ответ может многое значить.

Джали, сойдя с подоконника, повернулась ко мне.

– Мы побывали и во всевозможных уголках Зелёного, и в Круговороте Красного Солнца, вплоть до того самого места, где некогда стоял дом дюко.

– Да, верно.

Глаза её, ставшие ярко-голубыми, казались просверленными в черепе дырочками, сквозь которые видны небеса за окном, и я невольно задался вопросом, не умеет ли она выбирать цвет глаз по желанию, или, может, они исполнились небесной лазури, напившись самого неба.

– Чаще всего меня заносило туда, где я уже побывал, а улица среди развалин города под названием Несс, определённо, оказалась той самой, на которой давным-давно жил Ригольо. Однако Азейину либо Влюгу вряд ли когда-нибудь доводилось бывать на Зелёном, я эту странную башню на исполинском утёсе вижу впервые в жизни… а ты?

Джали без единого слова кивнула, и я спросил, когда она успела здесь побывать.

– В ранней юности. Когда только-только выучилась летать. До того как решила поохотиться на вашем студёном, негостеприимном Синем.

– То есть перед тем как прилететь к нам впервые?

Джали оставила вопрос без ответа.

– Я знать не знала, сумею ли выдержать Перелёт. Рассказов о нём все мы слышали множество. Сколько он требует силы, сколько выносливости… Не хватит сил, окажешься слаб в полёте – ничего не выйдет, рухнешь вниз, на Зелёный. Не хватит выносливости… – Вздохнув, она пожала плечами. – Не хватит выносливости, до Синего доберётся только твой окоченевший труп. Не сомневаюсь, ты много раз видел их: порой они рассекают небо над Синим этакими крохотными, тонкими огненными штрихами. Я лично видела…

Я кивнул.

– Так вот: штришок огня, летучая искорка – и тебя больше нет. Однако мне всё равно хотелось попробовать. Как всем, хотя некоторым этого хочется куда сильнее, чем прочим, а многие так и не решаются испытать судьбу. Если мы что-то и получаем от вас, так это стремление походить на вас всё больше и больше, пока не уподобимся вам, людям, не очеловечимся, насколько возможно.

– Да, нам сии чувства знакомы тоже, – сообщил я, – хотя они далеко не всегда в должной мере сильны.

– Вот я и гадала, сумею ли долететь, хватит ли мне храбрости попробовать… Летала ещё не слишком-то хорошо, не слишком-то быстро и понимала, что упражняться предстоит долго, иначе Зелёного не покинуть… и вот как-то раз тучи слегка расступились. Ты сам, говоришь, жил на Зелёном, а стало быть, должен знать: такое порой случается.

Я вновь кивнул.

– С неба к земле хлынул яркий, жгучий свет солнца, но я не зажмурила глаз, глядя вверх, увидела вот эту серую чёрточку на фоне обрыва, решила однажды непременно слетать туда и посмотреть, что это. Подумала: смогу долететь туда, сумею и совершить Перелёт.

– И, очевидно, справилась с сей задачей.

– Да. Упражнялась не один год и, случалось, не могла даже подняться над облаками. Ветры на такой высоте очень уж сильны, а воздух слишком разрежен.

– А на мой взгляд, он куда лучше, чем тот, напитанный влагой, у самой земли, – набрав полную грудь горного воздуха, возразил я.

– Да, чего и следовало ожидать. Ты, кажется, ждёшь конца истории? Так она кончена. Однажды мне удалось взлететь сюда. К тому времени я поняла, что ещё многому должна научиться, стать гораздо сильнее, прежде чем отправиться в Перелёт, однако почувствовала: большая часть пути пройдена, и ничуть не ошиблась. В те времена это окно закрывал проржавевший металлический люк. Я сорвала его, сбросила вниз. А после, осмотрев все комнаты на всех этажах, решила навести в этой порядок и устроить тут местечко только для себя самой, собственную комнату в собственной башне высоко в небесах. С прежних времён тут остались и кости, и ещё кое-что, но я выкинула всё это за окно, а пол подмела руками. Навела чистоту и решила: вот завершу Обратный Перелёт – непременно вернусь сюда, просто так, посидеть час-другой, поразмыслить, кто я такая и что сделала, что совершила для своих детей… однако вернулась только сейчас.

– Что ж, постараюсь оставить тебя здесь, – посулил я, – а наших штурмовиков забрать с собой. Не знаю, возможно ли подобное, однако попробую.

Прикрыв глаза, я принялся собираться с мыслями, начисто вылетевшими из головы вскоре после прибытия.

– Чьи кости ты здесь нашла?

– Сам знаешь. Кости твоих друзей… и говорить об этом тебе, по-моему, не захочется.

Не открывая глаз, я нащупал кровать, которую делил с ней, и сел. В эту минуту меня вновь охватила знакомая, привычная ненависть к Зелёному – к круговороту буйства нечистой жизни, насильственной смерти и всеобщего разложения, и я отверг его, отверг от всего сердца и, смею надеяться, навсегда.

– То есть Соседей? – переспросил я. – Прежних?

Возможно, Джали кивнула.

– По-моему, когда мы истребили их повсюду, во всех прочих краях, они решили закрепиться на вот таких плоскогорьях. И башни эти, должно быть, последний оплот свой, выстроили на утёсах, с подобными окнами, чтобы…

Тут она и исчезла.

Слушая её, я вспоминал собственное тело со всеми его достопамятными шишками, мозолями и изъянами – вислые щёки в густой бороде, лодыжку, ноющую к дождю и ужасающе ноющую в любую погоду, если приходится подолгу идти… и вдруг с изумлением осознал, что уже не сижу, а лежу на кровати. Тогда я открыл глаза и увидел над собой почерневшие от копоти балки, поддерживавшие крышу постоялого двора на пути к Дорпу.

– Мастер Инканто? Проснулся, так есть?

Узнав Азейина, я полюбопытствовал, кто научил его называть меня этим именем.

– Твой сын, мессир. Где быть он и ты, о мастер Инканто всё говорить есть. Так он сказать. Про сны ты знать? Так он тоже сказать, мессир Бивень.

– Куда меньше, чем он полагает.

Я оторвал голову от подушки и сел, ни на секунду не забывая, что рядом лежит Джали, спящая мёртвым сном.

Тут поднялся и Влюг.

– Ох!.. Всеблагий мессир Пас!

Выбравшись из постели, я подошёл к очагу.

– Знаю, что ты, сержант, должно быть, подумал, увидев со мною в постели мою дочь… Могу лишь сказать: ничего подобного между нами не произошло. Дочь всего-навсего испугалась, как часто случается с девушками в чужих, незнакомых местах, и пришла искать ободрения у отца.

Азейин подошёл ко мне и тоже встал у огня. Спал он голышом, и обнажённое тело его оказалось изрядно мускулистым и волосатым.

– Такая вещь я вовсе не думать, мессир. Но сам быть, кто запирать двери. Думать, если б кто снять засов, я бы услышать.

– Мы постарались не разбудить тебя, сержант, и сейчас я предложил бы постараться не разбудить мою дочь.

– Так точно, мессир. Громко я говорить нет.

Тут к нам присоединился Влюг, закутавшийся в одеяло, и Азейин велел ему подыскать для нас какие-нибудь сиденья. Кресел в нашей комнате нет, но он приволок к очагу матрас со своей кровати. Юноша он рослый, лицом чист, вот только с волосами – не рыжими, не золотистыми, но куда ярче и тех и других – ему, прямо скажем, не повезло.

– Думать, сейчас уже утро есть, сержант, – сказал он. – Боров, кто содержать этот двор, мы разбудить?

– Пока нет, – отвечал ему Азейин. – Я хотеть, чтоб мессир Бивень разъяснить сон.

– Я тоже!

– Я, мастер Бивень, всегда в мои сны спать нет, – начал Азейин. – Этот сон, что привидеться нынче в ночь, так нет. Всё как настоящий есть, – пояснил он, постучав о стенку очага. – Совсем настоящий. Совсем не как сон есть.

– Мой так же точно есть! – воскликнул Влюг.

– В этот сон я спать есть, лежать в постель. Ты и твоя дочь спать, как я, нет, а ходить, ходить мимо, говорить, говорить, пока я спать. Я думать: проснуться надо. Что, если вы сбежать? Худо мне быть, когда судья Хамер услышать! Стараться изо всех сил – нет, не проснуться. Глаза открыты. В комнате светло есть, солнце повсюду светить, а моя кровать на стене, как картина, висеть. А я спать в ней, но падать – нет, значит, в порядке всё, так есть. А вокруг никто нет, только я – тоже всё есть в порядке. Только во сне, так есть, старый волшебник, и странная девчонка, его дочь, и мальчишка, который звать его отцом, а я всех стеречь должен. Чтобы сбежать никто – нет.

Сделав паузу, он взглянул на меня с мольбой.

– Никогда раньше такой сон нет, мессир. Ты мне этот сон объяснить?

Влюг хотел было что-то сказать, но Азейин жестом велел ему умолкнуть.

– Мальчик – говор-рить, – посоветовал Орев из-под потолка.

– По-моему, Орев прав, – сказал я Азейину. – Сон Влюга вполне может пролить свет на смысл твоего, а твой, как нередко случается, прояснить смысл его сновидения. Расскажи, Влюг, и ты о своём сне, пока ничего не забыл.

– Такое я не забыть никогда, мессир Бивень, – начал Влюг. – Никогда! Борода поседеть, я и то вспомнить каждую мелочь.

С этим он ненадолго умолк, распростёрши в стороны руки ладонями книзу, а глаза цвета голубого фарфора вытаращив во всю ширину, однако паузы и интонации рождались в его голове, голове прирождённого сказителя, сами собой, будто песня в горлышке юного дрозда.

– Как мой сержант говорить, всё так есть. Я спать, но спать – нет. А человек и девушка – ходить, ходить туда-сюда. Он мудрый, добрый, но строгий, так есть. Несчастлива, расстроена есть она. Его совета желать, и он дать совет. Не-ет, что он советовать, она сделать – нет. Она убить себя скоро. Совсем скоро.

Тут Влюг вновь ненадолго умолк и повернулся к Азейину.

– Может, это Джали и отец её быть, но почему? А ты мессир, как только рядом, я тоже смотреть. Твоя дочь передо мной стоять. Такая красавица!

Воздавая должное красоте Джали, он высоко поднял белёсые брови. Мой старый друг Инклито на его месте наверняка звучно поцеловал бы сложенные щепотью пальцы.

– Позади неё большой свет быть. И большой ветер. А на ней быть широкий, очень широкий плащ. Чёрный. Развеваться по ветру, – продолжил он, изобразив ладонями, как развевался по ветру плащ. – И волосы тоже, так есть. Длинные. Без такой ветер до колен достать. И тянуться, тянуться ко мне. Чтоб ухватить, как сотня рук Сциллы…

Орев, встревоженно пискнув, захлопал крыльями.

– Ветер ко мне их нести. Вправду они так длинны есть, мессир?

Я отрицательно покачал головой.

– В моём сне – быть.

Прикрыв глаза, Влюг принялся вспоминать увиденное.

– И так красива она есть. Во сне? Так красива… губы, глаза, зубы. Мой дух возгореться. Гневная богиня, вот кто твоя дочь Джали, мессир, во сне быть.

Я спросил, не помнит ли он, во что ещё она была одета, кроме плаща.

– Нет, – отвечал он, покосившись на Азейина, – её платье я помнить нет, мессир. Шляпка – нет тоже… небольшая шапочка, может быть.

– Хор-рошая девочка! – объявил Орев, спорхнув с насеста ко мне на плечо.

– Вправду, Орев? Обычно ты зовёшь её скверной тварью.

– Хор-рошая девочка! – упорно повторил он.

– Ладно. Скажи, легерман Влюг: допустим, её платья ты не запомнил, однако в действительности она была одета?

Влюг вновь, как прежде, покосился на Азейина.

– О да, мессир.

Азейин поднял кверху оттопыренный указательный палец и постучал о него указательным пальцем левой руки.

– Молод он есть, мессир, – пояснил он.

По-моему, самому сержанту вряд ли больше тридцати.

– Шёлк – говор-рить, – не допускающим возражений тоном объявил Орев.

– Полагаю, он хочет сказать, что мне самое время истолковать ваши сны, и, несомненно, прав. Однако некоторые дополнительные размышления, не говоря уж о кофе с беконом, могли бы улучшить, углубить толкование. Не разбудить ли нам моего сына с вашими штурмовиками и не проверить ли, что может предложить сей постоялый двор в рассуждении завтрака, как по-твоему? Джали устала, занемогла – не сомневаюсь, это ты видишь сам. С твоего позволения, я перед уходом подброшу в очаг ещё пару полешек и укрою её ещё парочкой одеял. Проснётся, прежде чем завтрак будет готов, пусть присоединяется к нам, а не проснётся – возможно, сон пойдёт ей на пользу.

Одевшись, мы зашли за Шкурой и его охранниками, немедля подвергнутыми сержантом Азейином разносу за то, что проморгали выскользнувшую из комнаты Джали, и отправились вниз. Внизу оказалось темно и тихо, но мы распахнули ставни (причём обнаружили, что ночь выдалась изрядно снежной) и зажгли от угольков, догоравших в очаге общего зала, все свечи, какие нашли. Азейин, вызвавшийся разбудить хозяина с хозяйкой, ушёл, однако вскоре вернулся, потирая кулак и досадливо морщась.

– Хворать оба, так есть сказать. Я думать, может, и правда. Завтрак нам Влюг приготовить. Если испортить их припасы, пускай пенять на себя. Уметь ты стряпать, Влюг?

Влюг клятвенно заверил его, что не умеет.

– Тогда я тебя быть учить. Легерман должен уметь стряпать и стрелять тоже. Звар, Леув, вы присмотреть за лошади. Марш, живо! Когда мы поесть, я проверить.

– А о наших я сам позабочусь, отец, – предложил Шкура. – Сержант, отец мой замечательно стряпает. И в кухне тебе помочь наверняка не откажется, только попроси.

Разумеется, отказываться я не стал. Разогрел пироги с орехами и яблоками, одобрил нашедшийся в кухне сыр (похоже, местные добавляют сыр в любые блюда вообще) и даже ухитрился испечь нечто вроде сладких подовых пирожков, пока на плите жарились колбаски и свиной фарш, смешанный с кукурузной мукой.

– Всё это – добрая еда нет, – объявил Азейин, когда всё было готово. – Добрая еда требовать кухня, как у моя матушка, и сама матушка стряпать. Однако я пробовать стряпню куда хуже, чем на этот постоялый двор. Что такое ты класть в эти пирожки, мессир?

– Мёд с маковым семенем, – пояснил я и предложил Ореву кусочек фарша с кукурузной мукой, чтоб поглядеть, придётся ли это блюдо ему по вкусу.

– И ещё сода. И соль, и мука. Три сорта. Это я видеть. Если ещё один съесть, снова безумные сны начинаться нет?

– Мой сон безумный быть нет, – возразил Влюг. – Он лучший быть в моя жизнь и на жизнь походить куда больше, чем это!

С этими словами он подцепил вилкой ещё одну из колбасок: похоже, сам отвечавший за их жарку, Влюг изрядно гордился достигнутым результатом.

– Спать в кровать на стене, когда в спальня нет видно крыши?!

Покачав головой, Азейин положил себе на тарелку ещё порцию квашеной капусты.

«Где?» – взглянув на меня, изобразил Шкура движением губ.

– Итак, вы просили объяснить смысл ваших снов, – начал я, отведав смесь фарша с кукурузной мукой сам. – Конечно, мне не составило бы труда сочинить какую-нибудь небывальщину, как я и замышлял изначально… однако, пока мы спускались сюда, решил, что это нечестно. В чём и признаюсь сам, без принуждения. Вы попросили помочь вам разобраться, что с вами произошло. Я согласился и посему обязан честно исполнить обещанное. Известно ли вам, что в минуту смерти дух расстаётся с телом?

Двое кивнули.

– Чтоб говорить с боги, – добавил Леув.

– Возможно… по крайней мере, в некоторых случаях. Теперь я должен попросить вас – в особенности тебя, сержант Азейин, и тебя, легерман Влюг – принять за данное, что дух способен покидать тело также в другое время и порой пользуется сей способностью.

Я ожидал возражений, но нет, никто не возразил ни словом.

– Позвольте подкрепить эту мысль простым наглядным примером. Допустим, есть у некоего человека дом, где он долгие годы живёт с женой. Живут они оба, и человек этот, и его жена, в счастье и радости. Любят друг друга, и, какие бы невзгоды, какие лишения их ни постигли, они-то вместе, вдвоём. Но вот жена этого человека умирает, и он уходит из дома. Дом, где он был столь счастлив, становится ему ненавистен. Настолько, что наш человек не желает его более видеть, если только Иносущий, Бог над богами, не вернёт жену к жизни. Понимаете?

– Я думать, да, – подтвердил Влюг.

– А я – нет, – возразил Азейин.

– Речь о духе, покидающем тело после смерти. Тело – это дом из моего примера, а жизнь – жена, поддерживавшая в доме тепло и уют.

– А-а, – закивав, протянул Азейин.

– Возможно, её муж, как полагает легерман Леув, отправляется к богам, а может, всего-навсего уходит во мрак – сейчас для нас это неважно. Суть в том, что он покидает обустроенный женой дом окончательно и бесповоротно.

– Птичка – идти, – внезапно объявил Орев, скакавший вокруг стола, выпрашивая угощение. – Идти Шёлк.

– Уж не хочешь ли ты, Орев, сказать, что желаешь умереть вместе со мной? Надеюсь, всем сердцем надеюсь, нет. В Гаоне рассказывали о тех, кто, готовясь расстаться с жизнью, умертвлял любимое животное, обыкновенно коня либо пса, чтоб тот сопровождал хозяина в посмертии, а на родине, под Длинным Солнцем, их правители доходили, ни много ни мало, до приказаний сжечь на собственных погребальных кострах любимых жен… Нет, нет, лично я искренне надеюсь, что после моей смерти никого из моих друзей и родных не постигнет столь глупая, столь жестокая гибель!

– Я думать, когда дух уходить, человек умирать, – подал голос Звар, до сих пор не проронивший ни слова.

– Нет, – покачав головой, возразил я, – умирает он от пули, пущенной в сердце, или поражённый какой-либо хворью, или если лошадь лягнёт, как подсказал мне однажды некий весьма мудрый друг. Однако ты завёл речь о крайне важном моменте – что дух не есть жизнь, а жизнь не есть дух. А также, что вместе то и другое – единое целое. Муж – не жена, и жена, ясное дело – не муж, но в совокупности оба они – одно. Я же веду вот к чему: пусть человек из моего примера со смертью жены покинул свой дом навсегда, однако до этого выходил из дому множество раз… ну, скажем, прополоть огород или на рынок, за новыми башмаками. В этих случаях он уходил, намереваясь вернуться.

– И дух может уходить точно так же, на время, верно, отец? – пришёл мне на помощь Шкура.

– Именно! Любому из нас случалось грезить наяву. К примеру, воображать себя плывущим на новой лодке, которую строишь в действительности, или скачущим на игривом, норовистом жеребце, которого у тебя на самом деле нет и не будет. Большинство снов, снящихся нам по ночам, – грёзы того же разбора… да, «грёзы», вернее названия не придумаешь. Однако порой нам снятся другие сны. Их у нас тоже принято называть снами, грёзами, но на деле это не что иное, как воспоминания вернувшегося в спящее тело духа, на время покидавшего его и странствовавшего сам по себе.

Азейин недоверчиво осклабился, однако явно чувствовал себя слегка неуютно, а Влюг, Леув и Звар слушали меня вытаращив глаза и разинув рты.

– Именно так и случилось нынче с тобой и рядовым Влюгом, – объяснил я Азейину. – Пока вы спали, ваши духи, покинув тела, отправились спать куда-то ещё. Там дух Влюга…

Оборвав фразу на полуслове, я поднялся на ноги.

– Прошу прощения, но должен оставить вас ненадолго. Занимаясь стряпнёй, я снял принесённый Оревом перстень и позабыл его в кухне, на полке.

Прежде чем кто-либо успел возразить, я поспешил к двери. Перстень оказался на месте, там, где я его и оставил, рассудив, что мне вполне может потребоваться повод покинуть сотрапезников. Надев его на палец, я прошёл через кухню, заглянул в личные комнаты содержателя постоялого двора с супругой и застал хозяина за одеванием, причём брюки он натягивал с немалым трудом.

– Я слышал, ты прихворнул, – заговорил я, – и подумал: неплохо бы навестить тебя, проверить, что с тобой. Если вам с женой хочется есть, я с удовольствием приготовлю что-нибудь.

– Мы так ослабнуть, мессир, – прокряхтел он, усаживаясь на брачное ложе. – Спасибо. Спасибо. Что-нибудь… так.

Вернувшись в общий зал, я объяснил положение дел Азейину с его штурмовиками, и мы со Шкурой отправились приглядеть за хозяевами. Как я и опасался, обоих покусала Джали, но ничего, оправятся… если, конечно, она оставит их в покое хотя бы на два-три дня. Сейчас Джали ещё спит, хотя время давненько перевалило за полдень.

– Девочка – спать, – докладывает Орев, только что слетавший к нам в комнату, проверить, что там да как.

Оба мы согласны: спит – и пускай спит дальше. Я укрыл её одеялами так, что лица почти не разглядеть, и, разумеется, оставил ставни закрытыми, а Азейин с Влюгом пообещали её не тревожить.

Азейин решил дальше сегодня не ехать.

– Закон и порядок мы здесь, с удобством, блюсти есть не хуже, чем в эти гиблые сугробы. Снег – кони ноги ломать, – рассудил он, и я поддерживаю его в этом от всего сердца.

Перстень, что крайне странно, на большой палец больше не лезет. На безымянном ношу.

IV. Он и есть Шёлк

Плечо его вновь стиснула рука Свина.

– Дома, браток. Поверь Свину: дома кругом. Всюду.

Донельзя уставший, он даже не задался вопросом, откуда Свин это знает.

– Тогда давай остановимся тут да расспросим, если с нами захотят разговаривать.

– У тя, браток, карманы от карточек лопаются?

– Нет, – признался он. – Нет, не лопаются.

– И у меня. И у Горева, Свин чо хошь ставит, тоже. Что, Горев, есть карточка-другая, а? Нету? Вот то-то и оно!

– Бедная птичка!

– Однако ж добрые люди порой склонны поступать милосердно, а нам не нужно ничего, кроме места для отдыха да кое-каких сведений.

– Это тебе, браток… – Дробный стук спрятанного в ножны меча начал удаляться, как и громадная фигура Свина, озарённая сиянием небесной тверди. – А вот Горев наверняка голодный. Что, Горев, жрать хошь? Гляделку склевал бы, а? Ясное дело, склевал бы. Только не говори, будто в жизни гляделок не жрал, Горев: уж Свин-то вашу породу знает!

– Р-рыбьи головы? – осведомился Орев, перепорхнув на плечо к Свину.

– В точности! Идёшь, браток?

Обтянутые кожей ножны застучали о дерево, а затем всё вокруг стихло. Теперь тишину нарушало лишь постукивание его собственного посоха да шарканье ног.

– Да, – отвечал он. – Я малость ошибся, не понял в точности, где ты. Скажи, как ты узнал, что здесь всюду дома? Я их сумел разглядеть только после твоей подсказки.

Ножны меча вновь застучали в дверь.

– Чувствую. Циферблатом чувствую.

Неужто они уже достигли окраин Вирона? Не может быть!

– И много их?

– По обе стороны от дороги. Большего от Свина не жди.

– Однако и это немало.

– Точно, слепой Свин, слепой. Вон Горев те куда больше расскажет. Сколько их, Горев? Давай, посчитай-ка, а мы послушаем!

– Дома – много, – откликнулся Орев и часто защёлкал клювом.

– Пожалста, вот те и ответ.

Обтянутые кожей ножны забарабанили в дверь.

– Слышишь чего, браток, нет? Обычно их там, внутри, не слыхать. Может, тоже учтивого стука не слышат, а? А если Свин ногой в ихнюю дверь постучит, услышат же? Вроде должны бы.

Очевидно, грохот, подобный взрыву, издала дверь под ударом громадного сапога.

– Не надо! Не надо, прошу тебя. Идём лучше к другому, к следующему дому.

– Ну да!

Новый удар оказался столь громок, что мог бы, пожалуй, привлечь внимание божка на мосту в доброй лиге отсюда.

– Поди прочь! – донеслось изнутри.

– О, вроде бы поддалась, – пророкотал Свин. – Ещё разок, и на досточки разлетится. Счас, счас…

С этим он, дабы подкрепить слова делом, снова что было силы ударил в дверь сапогом.

Из-за двери донёсся испуганный женский голос.

– Что она говорит, браток? Ты разобрал, нет?

– Нет.

Кончик посоха, наконец, нащупал громадный сапог Свина.

– Будь добра, отвори дверь, – слегка повысив голос, заговорил он. – Клянусь, мы не сделаем тебе ничего дурного.

Из щели между дверью и косяком хлынул наружу золотистый свет, а после внутри заскрежетал, грохнул об пол снятый со скоб и приставленный к стенке засов.

– О, – удовлетворённо крякнул Свин, – так-то лучше.

Отворившаяся на толщину большого пальца дверь тут же подалась внутрь: Свин, опустившись на колено, толкнул её могучим плечом. Женщина за дверью разразилась истошным визгом.

– Прошу, успокойся. Бояться нечего. Открой ты на стук, дело обошлось бы вовсе без шума и гама.

– Кто ты, сударь?

Голос велевшего им убираться прочь заметно дрожал.

Переступив порог, он опустил руку на плечо хозяина дома, успокаивая его, будто пса либо лошадь.

– Мой друг слеп. Ты же не боишься слепца, не так ли? Ну а меня тем более бояться незачем. Мы пришли вовсе не с тем, чтоб ограбить вас. Будь добр, убери нож: вдруг ранишь кого-нибудь.

Хозяин дома отступил назад, отчего его супруга сдавленно, в ужасе пискнула. В одной руке он держал свечу, а в другой мясницкий тесак внушительной величины и, кажется, не собирался расставаться ни с тем ни с другим.

– Вот, так много лучше. Да благословит Иносущий, и Пас, и все прочие боги сей дом.

Улыбнувшись, гость осенил хозяев знаком сложения, а затем повернулся назад, к Свину, и невольно поёжился, впервые как следует разглядев его невероятно огромное лицо, грязные обноски, всклокоченные волосы и курчавую чёрную бороду. Приготовившийся войти в дом на коленях, Свин поднырнул головой под притолоку и теперь тщился протиснуть в дверной проём плечи.

– Понимаете, мы ищем глаза… – (В сложившихся обстоятельствах на ум ничего лучшего не приходило, но и это казалось весьма удачной находкой.) – Глаза для моего друга. Не знаете ли вы врачевателя, способного заменить слепые глаза зрячими?

– Так это в-вам в г-город надо, – кое-как выдавил хозяин дома. – В Вироне, может, и сумеют.

Какой-никакой, а прогресс!

– Прекрасно. К кому же там обратиться? Как его звать?

– Не з-знаю, но… но…

– Но, возможно, там кто-нибудь да найдётся?

Хозяин дома истово закивал.

– Да, вижу… хотя мой злополучный друг лишён сей возможности. Вижу, нам следует идти в город.

Хозяин дома закивал куда истовее прежнего.

– Так мы и сделаем. Но прежде нам нужен отдых.

Припомнить, когда ему в последний раз удалось поспать, он так и не сумел.

– Посему мы и вынуждены просить тебя о приюте и пище…

– Р-рыбьи головы? – осведомился Орев, устраиваясь у него на плече.

– Что-нибудь для моей птицы и что-нибудь… хотя тут, боюсь, какой-нибудь малостью не обойдёшься… для моего друга, Свина. Мы очень сожалеем, что напугали вас, однако услышали за дверью ваши голоса, а когда вы не откликнулись на стук, Свин разозлился и…

В ответ хозяин дома проворчал себе под нос нечто невнятное.

– Благодарю тебя. Благодарю от всего сердца. Твоё гостеприимство придётся очень, очень ко времени.

– Не похож он на авгура, – довольно громко шепнула на ухо мужу супруга хозяина.

– А я и не авгур. Просто мирянин, как и твой муж, и дома меня ждёт жена. Тебя задело моё благословение? Уверяю, мирянин, а также мирянка вправе благословлять, кого пожелает.

– Я – Выжлец, – представился хозяин дома, – а жену мою зовут Пижмой.

С этими словами он сунул мясницкий тесак жене, однако та шарахнулась прочь, и тогда хозяин дома, бросив его на кресло, протянул гостю руку.

– А меня зовут Бивнем.

Стоило им обменяться рукопожатием, Свин тоже протянул хозяину ладонь величиною с совок бакалейщика.

– Прости, что напугал вас.

– Ну, а мою птицу…

– Ор-рев!

Узкое, бледное лицо Пижмы озарилось улыбкой.

– Пойду, похлёбки вам разогрею.

– Поспать можете здесь, – решил Выжлец. – Здесь, в доме, или… Вы как, не против поесть на заднем дворе? Тут будет малость тесновато, а на задах у нас громадное дерево и стол под ним, и скамейки.

На том и порешили. Свин уселся на землю, а двое других устроились на упомянутых Выжлецем скамьях.

– Пиво у нас найдётся, – слегка виновато признался Выжлец, – а вот вина, прошу прощения, нет.

– А с водой как?

– О, колодец у нас – что надо! Ты, значит, воду предпочитаешь?

– Точно так. Спасибо тебе.

Едва успевший сесть, Выжлец весьма расторопно вскочил на ноги.

– А тебе чего, Бивень? Пива?

– Лучше стаканчик воды. И, если тебя не слишком затруднит, прихвати ещё какую-нибудь небольшую посудинку, под воду для Орева.

Тут во двор вышла Пижма с оттопыренными карманами и курящейся паром супницей в руках.

– Стараюсь, понимаешь ли, чтоб огонь в плите не угас, чтоб не растапливать заново для каждого блюда. Готова поспорить, твоя жена делает точно так же.

– Считай, в этом споре ты выиграла, – кивнув, подтвердил он.

– То-то. Когда мы похлёбку готовим, отчего б не оставить её там? Пускай остаётся горячей: в случае чего, греть долго не надо. Только… только в ней, наверное, ничего особенного и нет. Всё то же, что мы с Выжлецем обычно едим. Бобы, картошка и морковки малость, для вкуса.

– И пахнет здорово тож. Ветчинка… Свин чует.

Супница заняла почётное место посреди стола, рядом со свечой Выжлеца. Вокруг неё со звоном встали две пары больших, глубоких мисок, а в мисках звякнули ложки.

– Сейчас и хлебца принесу. Как её звать, Бивень?

Захваченный врасплох, он удивлённо взглянул на Пижму.

– Ну, супругу твою?

– А-а, да. Крапивой. Зовут её Крапивой. Не знала ли ты её в детстве? В городе, многие годы назад? Думаю, вряд ли, но…

– Нет, нет. Имя-то не из расхожих. По-моему, Крапив у меня в знакомых не было ни одной.

Подавшись назад, Пижма задержалась у колодца, в спешке перебросилась парой слов с мужем и удалилась на кухню.

– Сейчас принесёт чашки или ещё что, – пояснил Выжлец, поставив на стол, возле супницы, ведёрко с водой. – А мне – пива. Надеюсь, ты не против?

– Ни в коей мере, – ответил он и ненадолго умолк, собираясь с мыслями. – Нельзя ли мне… вернее сказать, нельзя ли нам для начала рассказать друг другу, кто мы таковы? Да, понимаю, не слишком обычный способ начинать беседу, но, видишь ли, мне крайне необходимы кое-какие сведения, и я надеюсь, что, узнав, для чего они мне, вы, все трое, охотнее расскажете обо всём вам известном.

Вернувшаяся Пижма водрузила на стол хлебную доску, большой каравай чёрного хлеба и тот самый мясницкий тесак, а после раздала всем по жестяной кружке.

– Ну, кто таковы мы с Выжлецем, могу рассказать я, и сейчас расскажу, если только он сам не захочет. Выжлец?..

– Валяй, – откликнулся её муж.

Свин, отыскав ощупью кружку, толкнул её через стол.

– Мне лучше вы кто-нибудь налейте.

– Имена наши ты уже знаешь, – начала Пижма. – А ещё спрашивал, не водила ли я знакомство с твоей женой, в городе, когда девчонкой была. Нет, не водила. Выросла я здесь, в Тупике, и Выжлец тоже. А в городе нам уже после какое-то время пожить довелось… лет пять всего, как вернулись. Тогда здесь работы не найти было вовсе.

– С работой здесь и сейчас не ахти, – заметил Выжлец.

– Потому мы и отправились в город, и работали там, пока мой отец не преставился, а матушка, схоронив его, не написала, что мы его лавкой заняться можем.

С этим Пижма принялась разливать по мискам похлёбку.

– Её матушка рядом, в соседнем доме живёт, – пояснил Выжлец, – оттого Пижма и встревожилась так, когда ты пригрозил и к ней в дверь сапогом постучаться.

– С тех пор так торговлей и живём. Выжлец ездит в город, подыскивает нужный людям товар по сходной цене – у него это замечательно получается. А мы с матушкой обычно присматриваем за лавкой, торгуем. Есть у нас и молотки, и гвозди – их кучами продаём. И сапожные гвоздики, и винты, и вообще всякий скобяной товар, и глиняная посуда.

– И пилы, и свёрла, и рубанки, и ещё всякое, о чём жена помянуть позабыла, – добавил Выжлец. – Я, прежде чем лавка нам отошла, столярничал. Домик этот – наш собственный, а соседний дом с лавкой её матушке принадлежат. Мы ей каждую неделю долю с выручки отдаём, а она Пижме с торговлей порой помогает. Вот кто мы такие есть, Бивень, как на ладони… ну, разве что тебе ещё о братьях с сёстрами охота послушать.

Он покачал головой.

– Благодарю вас. Согласно приличиям, нам, гостям в вашем доме, следовало начать первыми, – ответил он, возвращая Свину кружку, наполненную колодезной водой. – Держи, Свин. Уверен, вода хороша. Если не ошибаюсь, когда мы встретились, ты говорил, что идёшь на запад?

– В точности так.

Начерпав воды в свою кружку, он протянул ковшик Ореву, чтобы тот тоже сумел напиться.

– Не против ли ты рассказать о себе ещё кое-что? Если против, этого, разумеется, хватит, но…

– Ха! Ясное дело, не против. Не люблю, знаешь, сопли распускать… О чём рассказать-то?

– Что с тобою стряслось? – собравшись с духом, полюбопытствовала Пижма. – Как ты…

Свин громко, басовито захохотал.

– То есть с чего ты раньше таких здоровил не видала? Вот, таким уродился. Не зря ж мамка выродком звала.

– А как ты… – Тут Пижма осеклась на полуслове. – Нам… нам очень хотелось бы завести ребёнка, но я, понимаешь, волнуюсь: вдруг что-то не так пойдёт? Нет, не… я не о том, что он большим, сильным вырастет, – наоборот… я…

– Не в обиду, – вмешался Выжлец. – Скажи, мальчишкой ты зрячим был?

– Ха! Ясное дело. В штурмовиках служил, да вот в плен угодил и пришёлся им не по вкусу. Вижу: кинжал к гляделкам тянется, и всё. С тех пор ничо не вижу. После водили меня туда-сюда, напоказ, только Свин никого уж не видел. Слышал – эт да. И швырялись там в меня всяким… а дело было там, в светлых краях. В горах. Тут-то не то, тут равнины.

Умолкнув, Свин шумно, с хлюпаньем, отправил в рот ещё ложку похлёбки.

– А ты, браток, пошто не ешь ничего? Чо с тобой, а?

– Я-то? – Спохватившись, он тоже взялся за ложку. – Наверное, потому, что ты бы услышал, как я ем… хотя я и с похлёбкой, и с супом стараюсь управляться как можно тише. Итак, Свин, ты пришёл сюда в поисках глаз?

– Точно так. Ты, браток, про малый народец знаешь?

– Про малый народец… о ком ты? О детях или, может, о нас? Мы ведь тебе тоже наверняка кажемся совсем маленькими.

– Не-е, куда меньше вас. Тут люди о таком знать не знают, а вот в светлых краях – там дело другое. Там они шастают туда-сюда, появляются, исчезают. Вот такусенькие, – пояснил Свин, подняв ладонь разве что самую малость выше столешницы. – Это мужички их, а девки ещё того меньше. Пока мне гляделки не вынули, они вовсе не появлялись… почти. Ну, близко их мало кто видел. Потом уже зачастили: знали, что меня-то неча бояться, коли сам не сунешься под руку.

На время умолкнув, Свин запустил толстенные пальцы в бороду.

– А может, до того они вовсе носу не казали… кто их разберёт? Один такой, Фланнаном звали, чаще всех приходил. Ты, браток, точно похлёбку не будешь?

– Пожалуй, я не особенно голоден, – начал он, – и…

– Птичка – кор-рм!

– И, кроме того, слушаю тебя со всем вниманием, – продолжил он, коснувшись губами ложки с похлёбкой. – Значит, было всё это в горах… в светлых краях, как ты выражаешься, так?

– Хо! В точности так. Наша братия за мной приглядывать, после того как те меня своим отдали, не пожелала. Сижу один, сам по себе, под солнышком греюсь. На камне сижу, знаю, что солнышко: циферблат-то греет, и тут – Фланнан, как снег на голову. Иди, грит, на запад, там те новые гляделки дадут. К тому концу солнца иди: так, мол, из самого Майнфрейма сказано… ты чего, браток? Чо тя так зацепило?

Обронённая им ложка плюхнулась в миску с похлёбкой.

– Да что с тобой? – заволновалась и Пижма.

– Теперь понятно! Теперь… ну и дурень же я! Сразу ведь сообразить был должен, как только ты, Свин, помянул о малом народце. Они ведь по небу летать умеют, так?

– Летать-то, браток? Ещё как умеют!

– Здесь мы зовём их летунами, – пояснил он, – и с одним из них я даже свёл знакомство. А твои горы – это не Горы ли, Взирающие На Горы?

– Точно так, браток, они и есть, только на ихнем-то языке уж больно длинно выходит, вот Свин обычно и говорит попросту, «горы».

– Горы, Взирающие На Горы, – пояснил он Выжлецу с Пижмой, – окружают Майнфрейм у Восточного полюса. Я побывал там однажды, и нам как раз над ними лететь пришлось.

– Так ты тоже умеешь летать? – ахнула Пижма, вытаращив глаза. – Как летуны?

– Нет, я летел… наверное, лучше всего сказать «пассажиром», на воздушном корабле тривигантской рани. И Чистик с Синелью, и мы с Крапивой, и майтера с патерой Реморой, и ещё уйма народу… и всем нам, прибыв в Майнфрейм, довелось побеседовать с умершими. Да, понимаю, поверить в подобное трудно, и если вы не поверите мне, нисколько на вас не обижусь…

– Птичка – идти! – объявил Орев.

– Да неужели?

Выловив из миски ломтик сельдерея, он протянул ложку Ореву.

– Это же… – Слегка опомнившись, Пижма отбросила со лба длинную прядь волос. – Да, Бивень, ну и удивительные же вы люди! И ты, и товарищ твой.

– Всякий человек по-своему необычен, – без тени улыбки возразил он. – Конечно, я взял от жизни куда меньше, чем следовало, не слишком многому у неё научился, однако данный урок усвоил твёрдо и ни секунды в сём не сомневаюсь… а это чего-то да стоит.

Вздохнув, он вновь обратился к Свину:

– Однако тебе вряд ли хочется слушать рассказ обо мне, а мне самому о себе слушать уж точно незачем. Обо мне я и без того постоянно слышу от собственного разума, и, откровенно признаться, его болтовня изрядно мне надоела. Стало быть, этот летун, Фланнан, сказал, что на Западном полюсе тебе могут дать новые глаза? И что о такой возможности ему сообщил Майнфрейм?

– Фланнан-то? Ну да. В точности так и сказал. И как только сам упорхнул – Свин тут же в дорогу! Путь-то неблизкий, а?

– До Западного полюса? – уточнил Выжлец. – Чтоб кто-нибудь такой путь одолел, я лично даже не слышал… а ты, Бивень?

– И я не слышал. Это же сотни и сотни лиг… Если память меня не подводит, Шкиехаан, мой знакомый летун, как-то сказал, что до Восточного полюса отряду конных придётся ехать не один месяц, а Восточный полюс к нам, по-моему, куда ближе, чем Западный. Таким образом, Свину, пожалуй, придётся странствовать не один год.

Свин наклонился к нему. На громадном грубом лице, перетянутом поперёк засаленной тряпкой и озарённом снизу мерцающим огоньком свечи, отразилась отчаянная нечеловеческая решимость добиться своего во что бы то ни стало.

– Да Свин, браток, уже год как в дороге. Только, сдаётся мне, ежели там гляделки могут вставить, значит, и ещё где-то могут, а? А ежели так, отчего не поспрашивать по пути?

– В самом деле, отчего бы нет?

– Ну а ежели по пути нигде помощи не отыщется, стал-быть, судьба мне топать туда, на другой, стал-быть, конец… только тебе-то со мной переться в такую даль чо за нужда? Ежели ты вдруг себе гляделки где-нить ближе найдёшь?

Тот, кого Свин называл братком, улыбнулся, на миг поднёс к губам кружку с водой и улыбнулся вновь.

– И это, боюсь, ведёт нас прямо к моей персоне. Ну что ж, рассказать вам мою повесть?

Свин одобрительно крякнул, Выжлец с Пижмой кивнули, и даже Орев запрыгал, одобрительно закивал головой.

– Шёлк – говор-рить!

– Зовут меня, как вы уже знаете, Бивнем. Родился я в городе и жил там до пятнадцати лет, а после с целым отрядом попутчиков взошёл на борт посадочной шлюпки, унёсшей всех нас на Синий. На Синем мы основали поселение и нарекли его Новым Вироном, а вскоре после этого мы с женой, Крапивой, переселились за его пределы, на остров Ящерицы. Там мы выделываем бумагу и торгуем ею… вернее, торговали бумагой собственной выделки, пока я не отправился в путешествие.

Сделав паузу, он снова припал губами к кружке с водой.

– Как жарко здесь! Я и позабыл…

– В последнее время – да, – подтвердил Выжлец. – Летом жара, а зимы всё короче.

– Да, теперь-то припоминаю. Майнфрейм теряет власть над солнцем, и Пас старается выгнать отсюда вас всех.

– Ага, – кивнула Пижма, – вот и авгуры то же самое говорят.

– Давай дальше, браток.

– Как пожелаешь. Шло время, Новый Вирон рос, и… впрочем, называть его городом я, пожалуй, остерегусь, хотя преувеличение вышло бы разве что совсем небольшим. Разумеется, следом за нами прибывали другие, новые поселенцы, и некоторые присоединились к нам, поселились в Новом Вироне либо занялись кто возделыванием окрестных земель, кто рыбалкой, кто рубкой леса. Некоторые оказались выходцами из самого Вирона, некоторые из Лимны и прочих подвластных ему деревень, несомненно, включая и эту, а некоторые – из чужеземных городов. А если рядом приземляется партия поселенцев из чужеземного города, им, в силу причин вполне очевидных, основывать собственное поселение на месте посадки не позволяется. Таковые должны либо присоединиться к нам, нововиронцам, либо покинуть наши края. Большинство предпочитает объединение с нами.

– И я лично их понимаю, – заметил Выжлец.

– Некоторых, стыдно признаться, принуждают остаться и работать на нас силой, продают и покупают, будто скотину, но, как бы там ни было, число нововиронцев прирастает и за их счёт. Не говоря уж, само собой, о естественном приросте населения. К примеру, у нас с Крапивой три сына, и наша семья отнюдь не считается многочисленной: не так уж редко встречаются семьи с восемью, а то и десятком детей.

– И ты, браток, ищешь тут приятеля по имени Шёлк.

– Да, именно, и это самое важное, насчёт чего мне хотелось бы вас расспросить. Называть его могут кальдом Шёлком или патерой Шёлком. Не знает ли кто из вас, где можно его найти?

Выжлец с Пижмой лишь отрицательно покачали головами.

– Понимаете, дела у нас, в Новом Вироне, из рук вон плохи. Богачи борются друг с дружкой: каждый вербует в сторонники всех, кого может, и надеется спустя год-другой захватить власть. Однако любой из них уступает в силе толпе подонков, не признающих никаких законов, помимо собственных, и не стремящихся ни к справедливости, ни к миру.

– Прямо как про сам Вирон сказано, – заметил Выжлец. – Ты точно не о нём?

– Точнее некуда. Нога моя не ступала в пределы Вирона вот уже двадцать лет, и мне жаль, безмерно жаль слышать, что положение дел там столь прискорбно. Поскольку ни ты, ни твоя жена не можете сказать, где можно найти патеру Шёлка, очевидно, ваше правительство он больше не возглавляет?

– Ну да, вот уже сколько лет, – подтвердила Пижма.

– Понятно…

Сделав паузу, он помешал похлёбку и выудил из миски кусочек капусты для Орева.

– Мы надеялись, что он сможет и пожелает помочь нам. Поэтому я и прибыл сюда.

– Прямо с Синего? – полюбопытствовал Выжлец.

– Не то чтобы прямо, но – да. В прежние дни я знал кальда Шёлка довольно близко…

Пижма выдернула из кармана передника разноцветный лоскут.

– Салфетки-то! Вот же растяпа я: принесла салфетки, а раздать позабыла!

Приняв одну из салфеток, он промокнул глаза.

– Прошу прощения. Детская слабость… и я весьма, весьма о ней сожалею. Случилось так, что мне снова вспомнилось наше отбытие и последняя встреча с Шёлком. С тех пор я его больше не видел. Той ночью, одной из ночей недолгой зимы, прожитой мною здесь едва ли наполовину, в Вироне мела метель. Оставив нас, Шёлк скрылся в снежной пелене, а мы, я и Крапива, спустились под землю. Помню, как волновался, как чувствовал, что мы совершаем нечто ужасно храброе… причём то самое, чего хотелось бы от нас Шёлку… Уверен, так оно и было. Да, именно: иначе и быть не могло. Мы отправлялись в новый дивный круговорот, и долетели, однако, вспоминая, как жил с отцом и матерью, в окружении братьев и сестёр, и все мы прекрасно знали патеру Шёлка, я думаю: ах, старые добрые дни! Теперь вспоминать их так грустно… Ах, как же мы были молоды!..

– Бедный Шёлк!

– Ошибаешься, Орев, – улыбнувшись сквозь слёзы, возразил он. – Я прожил прекрасную жизнь, и она ещё не закончена. Я любил чудесную, прекрасную собой женщину и был любим. Многие ли могут сказать о себе то же самое?

– Давай уж, браток, рассказывай дальше.

– Хорошо. Ладно. Построили мы с Крапивой дом на Ящерице, подальше от краж, грабежей и стрельбы. Жили, если угодно, в бедности, однако счастливо, хотя, случалось, нам нечего было есть.

Вспомнив о необходимости подкрепить силы, он зачерпнул ложку похлёбки и попробовал угощение.

– О, в самом деле, великолепно! Несомненно, я голоден, а голод – лучшая из приправ, но превосходно, превосходно, как ни крути!

Пижма, не поднимаясь со скамьи, кивнула в знак благодарности. Длинные чёрные локоны её глянцевито блеснули, отразив огонёк свечи.

– Одним словом, на жизнь мы не жаловались – жили в довольстве, вырастили сыновей. Но вот однажды нам нанесли визит пятеро виднейших жителей поселения. Приплыли на Ящерицу, завели разговоры о положении дел, о неурожаях – в частности, о неурожае на кукурузу, катастрофически не уродившуюся в том году. Сказать откровенно, я даже представить себе не мог, к чему они ведут. И Крапива, вне всяких сомнений, тоже. В прошлом они к нашему мнению никакого внимания не проявляли, и, если им требовался наш совет, уж я-то точно мало чем мог бы помочь. Тем более что в гости к нам явился лично Мозг, один из главных в поселении с самого его основания, и Его Высокомудрие патера Ремора, и ещё трое. Могу назвать по именам и описать всех, но вам это наверняка ни о чём не скажет.

Умолкнув, он перевёл дух и продолжил:

– Как выяснилось, им – по крайней мере, так уж они полагали – представилась возможность отправить кого-либо обратно, в Круговорот Длинного Солнца. Конечно, вернуться туда было бы вовсе не трудно и на нашей собственной посадочной шлюпке, если б её не разорили, растащив почти всё, сообщавшее ей способность летать, как только она опустилась на Синий, но вновь привести её в исправное состояние возможным не представлялось. Пока мы не спустились в подземелья, нами командовал Шёлк… но об этом я, должно быть, уже говорил.

– Шёлк… Хор-роший!

– Истинно так, – без тени улыбки кивнув, подтвердил он. – Шёлк был величайшим из всех известных мне людей, и притом лучшим. Говорят, людей добрых, порядочных среди великих не много, но Шёлк был именно таким, и вдобавок умел внушать симпатию и доверие даже отъявленным злодеям. Подобным даром на моей памяти не обладал больше никто.

– Жаль, мы его не знали, – рискнула заметить Пижма, застенчиво покосившись на мужа.

– Вполне понимаю твоё сожаление. Сам я, о чём уже говорил, знал его довольно близко, и это знакомство стало одним из величайших событий всей моей жизни. Мы с Крапивой даже написали книгу о нём…

Вспомнив о еде, он отправил в рот ещё ложку похлёбки.

– Когда мы улетали, он был кальдом Вирона. Не могли бы вы рассказать, что с ним случилось после?

– Подробности нам неизвестны, – со вздохом ответил Выжлец. – Сместили его с должности, силой. Вот был бы отец мой жив, он бы тебе рассказал! Отец обо всём этом знал куда больше, чем мы с Пижмой.

– Мы тогда ещё маленькими были, – пояснила Пижма. – Это же сколько времени с тех пор прошло… лет десять, а то и двенадцать? Да, вроде того.

Выжлец кивнул, подтверждая её правоту.

– Ему хотелось, чтоб все погрузились на шлюпки, и сам он хотел лететь… по крайней мере, говорил так. Убеждал, уговаривал людей уезжать и карточки из оборота выводить начал. Вот это никому не понравилось. Возмутился народ, взбунтовался… словом, бед из-за этого вышла целая уйма. Знаю, что многие требовали арестовать его и отдать под суд, но до ареста с судом дело, по-моему, не дошло: он же, как-никак, авгуром был.

– Да, но потом-то женился, – возразила Пижма. – Женитьбу матушка до сих пор ему припоминает. Не одобряет такого.

Свин, звучно откашлявшись, сплюнул наземь.

– Ты, браток, похлёбку доедать не намерен? Жалко же, коли впустую-то пропадёт.

Он передвинул миску поближе к Свину.

– Бери, доедай, только поделись с Оревом парой кусочков. Я сыт. Ты хлеба уже попробовал?

– Не успел, браток. А ты?

– Сейчас отрежу тебе ломоть. Уверен, если макать в эту великолепную похлёбку, вкусно выйдет просто на удивление.

– Там, в кухне, на плите ещё греется, – вставила Пижма, – а в большой миске будет куда горячее этой. Давай, Свин, подогрею тебе…

– Ясное дело, Бивень, на твой вопрос мы, считай, не ответили, – заговорил Выжлец, – но всё, что помним, рассказали, как на духу.

– А не знаешь ли ты, что сталось с Шёлком после смещения?

Выжлец пожал плечами.

– Казнить его, видимо, не казнили и в ямы не бросили. Об этом отец рассказал бы наверняка.

– Люди разное говорят, – отважилась добавить Пижма. – Сам знаешь, как оно бывает. Будто бы кто-то где-то на рынке его приметил, или что они, Шёлк с женой, живут в городе под новыми именами. Или что он ходит среди людей переодетый, помогает, если кому помощь нужна. А куча народу думает, что он подался наружу: дескать, сам постоянно об этом твердил…

Кивнув собственным мыслям, он передал Свину пару ломтей хлеба.

– Спасибо, браток, – поблагодарил его новый товарищ.

Выжлец зевнул во весь рот.

– Да, Бивень, вот что ещё должен сказать: я ж его видел. Отец мой его чудотворцем считал и, когда он приехал к нам, поднял меня повыше, чтоб я смог как можно лучше его разглядеть. Вдобавок одно время везде его портретами бойко торговали, и у нас тоже такой над очагом висел. Наверное, до сих пор на чердаке лежит, в целости.

– Боюсь, мы не даём тебе с женой лечь спать…

– Так на дворе всё равно, считай, утро, – с улыбкой заверила его Пижма.

– Ваш стук в дверь нас во сне застал, – поддержал её Выжлец. – Когда солнце гаснет, делать-то больше нечего.

– Свечи нынче очень уж дороги, – объяснила Пижма, – и с маслом для ламп дело не лучше. Раньше мы торговали ими…

– И маслом по сию пору торгуем, только цена на него теперь…

– Кстати, дорогой, масло-то у нас кончилось. Остатки Пальма давеча забрала.

– Вот завтра поеду в город, постараюсь ещё раздобыть. Всё равно собирался свечей поискать… а вы ведь оба туда направляетесь, верно?

– Мы-то? Э-э, ещё как! Гляделки для Свина искать… верно, браток?

– Именно. Искать глаза для Свина и для моей подруги, майтеры Мрамор, оставшейся на Синем. Между прочим, я как раз минуту назад собирался о ней рассказать. Видите ли, она – хема. Полагаю, здесь хемы ещё остались?

– Остались, – кивнув, подтвердил Выжлец, – только немного совсем.

– У неё отказали глаза, и мне очень хотелось бы найти новые… если, конечно, удастся. Так вот, продолжая рассказ: те пятеро явились к нам с Крапивой, поскольку мы в своё время знали патеру Шёлка куда лучше, чем кто-либо на Синем. Единственное исключение – майтера Мрамор, знавшая его много лучше, чем мы, но сейчас она совсем стара и… и, повторюсь, очень нуждается в новых глазах.

– Да не боись, браток, меня оно не цепляет, – пророкотал Свин, жуя размоченный в похлёбке хлеб.

– Благодарю тебя, однако, как болезненны подобные напоминания, понимаю вполне. Не знаете ли вы, хотя бы примерно, где можно найти новые, исправные глаза для хемы? Хоть какие-нибудь соображения?..

Выжлец отрицательно покачал головой.

– А у меня, как ни странно, кое-какие соображения есть. Не известно ли вам, где можно найти хема? Химическую особу мужского пола?

– В городе, наверное, должны быть. Здесь, в Тупике, я ни хемов, ни хем не видал вот уже сколько лет.

– Кроме солдат, – пробормотала Пижма.

– Да, точно! – прищёлкнув пальцами, воскликнул Выжлец. – Солдаты! Два-три десятка солдат проходили мимо… когда ж это… пару месяцев тому назад. Хемы, мужчины, так что ошибся я. Оплошал. Только у нас они задерживаться не стали и назад больше не возвращались.

– А следовали куда? – осведомился Свин.

– Понятия не имею. А зачем тебе хем понадобился?

У Орева тоже возник вопрос, и, дабы задать его, он даже прервал пожирание ломтика хлеба, полученного от Свина.

– Человек… железный?

– Да, именно. Нам нужно найти железного человека. Увидишь такого, будь добр, дай мне знать.

– Но зачем он тебе? – поддержала Выжлеца Пижма.

– Затем, что хемы способны к размножению, в точности как и био наподобие вас с мужем. Вот о чём следовало поговорить с майтерой Мрамор во время последней нашей беседы…

– Ну да, я слышал, – подтвердил Выжлец, – хем с хемой, сойдясь вместе, могут собрать ребёнка.

– Но это вовсе не как у нас, – возразила Пижма. – Им нужно раздобыть или сделать все части, соединить их… вовсе не то же самое! Наш ребёнок будет расти во мне, и мы всем сердцем на это надеемся… молим об этом богов…

– Совершенно верно. Вы с Выжлецем можете сами… сделать себе сына или дочь. «Сделать»… м-да. Будь у меня время, поискал бы более подходящее выражение, однако пока что сойдёт и это. Суть в том, что делать вы будете ребёнка, дитя, а не детали, из которых его ещё предстоит собрать. Не станете делать вначале глаза, а после нос, а после сердце либо печень, и посему… надеюсь, ты, Свин, простишь мне дальнейшее… и посему, даже если бы с нами за столом сидел величайший хирург, способный, вставив Свину в глазницы новые глаза, вернуть ему зрение, вы не сумели бы изготовить для него пару новых глаз, так?

Пижма с Выжлецем закивали.

– Ну а хемы, конечно же, делаются совершенно иначе. В каждом из родителей хранится половина сведений, требующихся для изготовления и сборки нужных частей. Теперь следите за мыслью как можно внимательнее. Когда моя подруга, майтера Мрамор, вынула из гнезда глаз – а отказали, как я уже говорил, оба, – вынулся он без труда, причём как единое целое. Как отдельный… э-э… агрегат. Узел машины. Понимаете?

– Да, конечно, – подтвердил Выжлец.

– Далее. Оба её глаза ослепли, но ослепли не в один и тот же момент. Иначе она, я уверен, сразу же поняла бы, что подлинная неисправность кроется глубже и новые глаза не позволят ей вновь обрести зрение. Однако случилось так, что вначале отказал один глаз, а после, спустя недолгое время, другой. А я знал, что майтера унаследовала некоторые части от покойной майтеры Розы, также сибиллы, на момент смерти – старшей из сибилл нашего мантейона… однако, по-моему, глаз среди унаследованных деталей не имелось. Таким образом, если я не ошибаюсь, отказавшие глаза прослужили майтере Мрамор более трёх сотен лет – и, вероятно, попросту износились. Сработались.

Свин отложил ложку.

– Ага-а… слышь, браток, а новых она себе сделать не пробовала?

– О, ты даже опережаешь мои мысли! Нет. По-моему, нет. А если и пробовала, то при мне не обмолвилась об этом ни словом, хотя подобная скрытность совершенно не в её духе.

– И всё ж могла бы попробовать, браток. Слово-лилия, могла бы, уж тут-то можешь мне поверить.

– Согласен. Действительно, отчего она, по крайней мере, не попыталась?.. Подумал я об этом и рассудил: наверняка потому, что не знала, как за это взяться, а поскольку новым хемам без новых глаз, очевидно, не обойтись, за их изготовление, надо полагать, отвечают хемы-мужчины. Отыскав одного из них, я постараюсь уговорить его изготовить для неё глаза и передать мне, чтоб отвезти ей.

– А ещё, браток, можно ж мёртвого отыскать и у него гляделки вынуть, – неторопливо, задумчиво посоветовал Свин.

– Да, при условии, что мне удастся извлечь их, не повредив…

Невзирая на все старания, выпрямиться и расправить плечи ему не удалось.

– Ужасно не хочется прерывать разговор, друзья, но я в самом деле очень устал, а вы говорите, ростени ждать недолго… одним словом, я бы, с вашего позволения, прилёг отдохнуть.

– Конечно, конечно, – ответил Выжлец.

– Хочешь, ложись в доме, – добавила Пижма, – а хочешь, могу принести одеяла сюда.

– Можешь не сомневаться, мне будет удобно, где бы я ни улёгся.

Отойдя от стола на три шага, он опустился на колени и растянулся навзничь среди жёсткой иссохшей травы.

Свин отыскал ощупью свой меч и тоже поднялся на ноги.

– И я с тобой, браток. Доброй всем ночи.

– Послушай, Бивень, – не слишком решительно заговорил Выжлец, – а не хотите ли вы с другом отправиться завтра в город вместе со мной?

Ответа не последовало.

– А ты, Свин, что скажешь? Сам я поеду на одном из наших ослов, а ещё двух поведу в поводу, и ты… хотя, знаешь, увидев тебя в полный рост…

В груди Свина гулко зарокотал негромкий смех.

– Не-е, меня на осла не взгромоздишь, однако ж спасибо тебе большое! Ты, друг сердешный, вон братку предложи, он тя куда лучше Свина отблагодарит.

Пижма коснулась локтя мужа.

– Дорогой, тень почти поднялась.

– Подожду малость, пускай отдохнут. Если что, по пути ещё на привал остановимся, – ответил Выжлец и вновь повернулся к Свину. – Только нам ещё кой о чём поговорить нужно. Вы же с ним не особенно долго друг друга знаете, так?

– Мы-то? Да, можно сказать, всего ничего. Встретились тока нынче ночью, там, на дороге. Да ты не мнись, выкладывай всё, что на сердце: старого Свина ничем уж не удивишь.

– Да просто… – Осёкшись, Выжлец растерянно взглянул на жену. – Просто сидели мы вот сейчас… сидели и притворялись, все до единого. И ты, и Пижма, и я тоже. Все как есть, не считая птицы.

– Птичка… Хор-роший!

Судя по тону, вердикт Орева обжалованию не подлежал.

– Скажи, Свин, ты вправду тоже всё понял? – спросила Пижма. – Ты ведь не здешний…

– Так точно.

– Вот. И я притворялась… по-моему… а… а Выжлеца-то я знаю, как никто другой, и точно могу сказать… видела же, как он к нам в дом вас впустил, как разговор вёл… и даже не сомневаюсь: он тоже.

Выжлец шумно перевёл дух.

– Он всё твердил, твердил, что кальда Шёлка ищет. Однако дело-то в чём: кальд Шёлк здесь. Это ж и есть сам кальд Шёлк, Свин. Ты его, конечно, никогда в жизни не видел, но мне рассказывали, что он с женой поселился в старой обители, совсем рядом с нами.

– Так точно, дружище. Пробовал Свин заглянуть к нему, да не застал дома. Дверь нараспашку, жена мертва, лежит в ящике… пощупал же, убедился. А после встретил их с Горевом. И сразу смекнул, кто он таков, а он-то не понял.

Вздохнув, Свин неторопливо, грузно опустился в траву.

– Свезло Свину, скажешь? Ага. Может, и так. Свезло ли ему? Ну, поживём – увидим. Свин-то что? Свин знает не больше Горева…

Улёгшись на спину, он прижал к груди ножны с мечом.

– Как проснётся, вы его лучше Бивнем зовите. И меня разбудите, лады?

С этим он смежил веки и почти сразу же захрапел. Выжлец с Пижмой озадаченно переглянулись, однако сказать друг другу ничего не смогли.

Сидя в лодке, он с опаской косился за борт: под невысокими, пологими волнами виднелась морда морского чудовища куда громаднее, страшней кожешкура. Разложив на коленях старенький чёрный пенал, он обмакнул чёрное перо в скляницу с чернилами и принялся в лихорадочной спешке, вполне сознавая, сколь мало, сколь ужасающе мало у него времени, писать.

«Плыву на поиски Пахароку, – писал он, – плыву, знать не зная, что ждёт меня впереди, даже не подозревая, что мой сын, Жила, решивший отправиться за мной следом, вместе со мною окажется на Зелёном, а внук, Крайт, сын моей дочери Джали, в скором времени присоединится ко мне и станет мне сыном…»

Скрип пера сбавил скорость и стих, а он уставился на лист бумаги в недоумении. Кто такой этот Крайт, не говоря уж о том, что у него нет ни дочери, ни сыновей?

На западе кружила над морем одинокая птица. Чёрный силуэт её раз за разом пересекал, перечёркивал солнце, и он понял: там, в небесах, кружит Орев – кружит, крича «Шёлк?! Шёлк?! Шёлк?!» на лету, только хриплого зова издали, разумеется, не слыхать. Быть может, встать во весь рост, помахать рукой, в свою очередь окликнуть Орева или поднять на мачту зажжённый фонарь, чтоб Орев увидел огонь, а кожешкур или кто ещё там, под водой, явился к нему, призванный жаркой, от всего сердца, молитвой в минуты заката? Не взглянуть ли за борт, в глаза морского чудовища, не крикнуть ли: ну, вылезай, сожри меня, если сможешь?

Нет, ничего подобного он не предпринял. Качнувшись на волнах, лодка обернулась колыбелью, сколоченной им для Шкуры с Копытом, просторной, вмещавшей сразу двоих, чтобы Крапива, сидя на волнах, могла баюкать обоих, покачивая колыбель левой рукой, а правой выводя на листе бумаги: «Просветление застигло патеру Шёлка во дворике для игры в мяч, и, разумеется, после этого жизнь его никак не могла остаться прежней». Так, наконец, началась книга, которой им никак не удавалось начать, книга, лежавшая в основе всех его стараний наладить выделку бумаги, в отличие от прежних начинаний, увенчавшихся успехом… выделку бумаги, превратившую его в предмет зависти со стороны братьев с сёстрами и в предмет гордости матери… выделку бумаги, в итоге спасшую всё их семейство.

«Плыву на поиски Пахароку»…

Кто таков этот Пахароку? Что натворил? Перечеркнув написанное, он начал заново.

«Чего он стоит, этот старый пенал, привезённый мной из Вирона? Да ровным счётом ничего. Можно бродить по рынку целый день напролёт, но не найти ни единого живого духа, кто согласился б отдать за него хоть сырое яйцо. Однако же в нём хранятся…

Ладно, хватит.

Да, хватит. Я одержим фантазиями».

Вот! Вот теперь то, что нужно!

Опустив руку, чтобы перевернуть страницу и начать новую, он обнаружил, что нужды в этом нет: та, на которой он писал, осталась чистой.

Тогда он поднялся, закричал во весь голос, однако имени птицы вспомнить не смог, да и птица в любом случае не откликнулась бы, не услышала зова, осталась там, в чёрном пенале, как буйно ни кричи, как громко ни маши руками. Тем временем к нему уже плыла, сверкая глазками, какая-то клыкастая тварь. Плыла она на восток, строго на восток, неизменно к востоку, прямым, точно древко копья, курсом, от самой Затени, и след за её спиной мерцал неярким фосфорическим светом.

Кричал он, пока из морской глубины, дабы утешить, успокоить его, не поднялась Взморник.

– Это всего лишь сон, Бивень, – зашептала она, приглаживая его волосы парой гладких, безукоризненно белых ладоней, – всего-навсего сон. Если что, мы с Выжлецем здесь, рядом.

Ему захотелось, чтобы она осталась с ним, прилегла возле него на дно лодки, утолила его печали, но, стоило привлечь её к себе, она исчезла, исчезла как не бывало, а сумерки всё сгущались, из-за горизонта выглянул зловещий нефритовый глаз Зелёного. В стойках имелись бутылки с пресной водой, однако лодка тоже исчезла, а вместе с нею исчезло и солёное море, обернувшееся рекой под названием Гьёлль, уносящей вдаль множество трупов, раздираемых на куски громадными черепахами с кривыми, острыми, точно у попугаев, клювами; рекой, кружащей вместе с круговоротом; рекой, над которой никогда не заходят, не гаснут звёзды… и вот он достиг конца этой реки, а стало быть, уже поздно. Поздно.

С этими мыслями он поднял голову, сел, и его окружили, обступили со всех сторон стены ямы, изборождённые сырыми расщелинами, открывавшими путь в изветшавшие коридоры, до половины заваленные землёй и камнем.

– Наверху большей частью земля, – прохрипел кто-то сзади.

Обернувшись, он обнаружил позади Паука, сидящего на поваленной колонне и мирно беседующего с двумя девочками в накрахмаленных блузках.

– Сплошь земля, – повторил Паук, – точно говорю: оно ведь вон как устроено.

Тогда он со всей возможной учтивостью спросил, где искать Гиацинт.

– Гиацинт? Она там, внизу, – отвечала светловолосая девочка, указав под ноги. – Внизу, как и мы с Пауком.

Девочка с тёмными волосами кивнула, подтверждая её правоту.

– Там, внизу, куда идёшь ты сам, и вернуться назад не сможет. Возьми вот печенье для пёсика.

– А внизу большей частью земля, – тоже кивнув, добавил Паук. – Точно говорю: оно ведь вон как устроено.

С этими словами Паук извлёк из кармана нечто зелёное и протянул ему. Зелёная вещица оказалась одним из ползучих светочей, кишмя кишевших в подземельях под городом, и этот немедля пополз по раскрытой ладони, поблёскивая под жарким солнцем, но замер, как только он сжал пальцы в кулак.

– Благодарю тебя, – сказал он. – Благодарю от всего сердца.

– А-а, это ещё не благодарность, – прохрипел Паук. – Вот вниз спустишься, тогда и поблагодаришь.

Опустившись на колени, он извернулся ужом, пролез сквозь расселину и вновь оказался на борту лодки, а ползучий светоч, прилепленный к своду подземелья, обернулся зловещим глазом Зелёного, восходящего на востоке. На корме, придерживая румпель, сидел Свин, а на плече его восседал Орев.

– Шёлк… Хор-роший! – прокаркал Орев.

Свин сдёрнул с лица засаленную серую тряпку, прикрывавшую его глаза, и в тот же миг он – он, полагавший себя зрячим – словно бы вправду обрёл зрение.

Громадная, заросшая бородой физиономия Свина оказалась лицом Шёлка.

– Вот это и вправду крайне любезно с твоей стороны, – сказал он Выжлецу, умывшись и глотнув заваренный Пижмой мате, – только не поздновато ли мы отправимся в путь?

– Да, поздновато, – согласился Выжлец, – но – ладно, ничего страшного. Обычно я выезжаю незадолго до ростени – вот, Пижма наверняка подтвердит: она ж, как её ни отговаривай, всякий раз поднимается тоже, завтрак мне приготовить да проводить.

– А когда он уедет, опять спать ложусь, – со смехом добавила Пижма.

– Если погода хорошая, а ослов гнать изо всех сил, – продолжал Выжлец, – к вечеру я добираюсь до неплохой старой гостиницы в центре города и там ночую. Цены у них не то чтоб ужасно высокие, а я прямо с утра закупками заняться могу.

– Понимаю.

– Однако нынче мы, даже выехав сию же минуту, до затени в город не поспеваем. Придётся нам, стало быть, заночевать по-походному где-нибудь у дороги или остановиться в одной сельской гостинице – я знаю где. Там не так уютно, как в той, городской, где я обычно ночую, но пару-другую долек сбережём, а у дороги, под открытым небом, ночлег вовсе бесплатный. В любом случае поездку закончим назавтра, и после обеда я отправлюсь по торговым делам.

– Приготовить вам что-нибудь или подождём, пока Свин не проснётся? – спросила Пижма.

– Подожди лучше, – решил Выжлец, – он же съест больше, чем мы с Бивнем вдвоём, вместе взятые.

– Тогда я хотела бы показать Бивню нашу лавку. Можно?

Выжлец, взглянув на него, пожал плечами.

– А тебе интересно на неё любоваться? Лавка как лавка, со всех сторон обычная, только уж очень маленькая.

– Но мы же там трудимся, – возразила Пижма, – а значит, для нас она совсем не обычная. Эта-то наша, а другие – нет.

Лавка их располагалась на деревенской площади, невдалеке от принадлежавшего обоим домика на окраине. Почтительно пропущенные им вперёд, Выжлец с Пижмой поднялись на крылечко о трёх ступенях и отперли дверь.

– Думаю, покупателей в такую рань ждать не стоит, – сообщила ему Пижма, – но если вдруг кто придёт, отпустим всё, что им требуется, а после, уходя, закроемся снова. Вот провожу вас со Свином и Выжлецем, тогда дневную торговлю и начну.

– А вы говорили, маленькая, – протянул он, оглядывая блестящие кастрюли со сковородами, свисавшие с потолка, бочонки гвоздей, молотки с пилами, развешанные на гвоздиках, вбитых в стены. – Да ведь она куда больше нашего дома на Ящерице, а мы в том доме как-никак троих детей вырастили!

– И наверху ещё комнаты есть, – сообщила ему Пижма. – Раньше отец внаймы их сдавал. Мы тоже пробовали, только жильцов не нашлось.

– Нынче пустых домов всюду полно, – пояснил Выжлец. – Если кому нужен дом – выбирай, въезжай да живи.

– Теперь мы там запасы держим и ещё кровать, чтоб матушка могла прилечь да вздремнуть, если чересчур утомится. Надо было минувшей ночью тебя сюда отвести, чтоб выспался на постели, по-человечески.

– Мой отец в городе точно такую же лавку держал. Только на самом деле не в точности такую же, поменьше. Торговал там бумагой, перьями, чернилами, счётными книгами и тому подобным.

Выжлец поднял брови.

– А что, неплохая, кстати сказать, идея! К примеру, бумаги ведь здесь, в Тупике, не купишь! Надо проверить, почём в городе за стопу нынче просят…

– Здесь никому столько не потребуется, – заметила Пижма.

– Ясное дело, нет, – оживлённо заговорил Выжлец, – а вот долька за два листа и конверт… и чернил купить большую бутыль, а продавать мерками…

– А вот перьями здесь торговать – дело гиблое, – вздохнула Пижма. – У нас почти всякий либо охотится, либо гусей с утками держит.

– Либо и то и другое, – добавил Выжлец. – Глянь, Бивень, какая киянка! Сам сделал, нам ничего не стоила, а мы её на продажу выставили за девять долек, по той же цене, что в городе за такие киянки просят. Головка – вяз, рукоять – ясень, то и другое отшлифовано пемзой и льняным маслом пропитано.

– Льняное – оно в лампах горит плоховато, зато дерево им покрывать – самое милое дело, – пояснила Пижма.

Приняв киянку, он подошёл к окну, полюбоваться ею при свете, а Пижма, не без робости шагнув следом, поддёрнула кверху рукава его простой коричневой рубашки.

– Что у тебя с руками стряслось?

Он опустил взгляд. Повязки на предплечьях успели изрядно испачкаться.

– Поранился где-то… сказал бы, что о колючки в кустах оцарапался – уж очень на то похоже, однако как это произошло, точно не помню.

– На некоторые и смотреть-то страшно, – заметил Выжлец.

– Я разглядела их, когда он киянку взял в руки, – сообщила мужу Пижма. – Так, Бивень, повязки я сейчас сниму, раны чем-нибудь смажу и забинтую снова. Здесь ведь, у нас, нет-нет да порежется кто-нибудь, и я как раз на такой случай бинты со всем прочим держу в верхних комнатах.

С этим она поспешила к узенькой лестнице в задней части лавки.

– Ну и хлопот вам со мной, – вздохнул он, повернувшись к Выжлецу.

– Ничего, нам только в радость, – заверил его Выжлец, вешая киянку на место. – Одна беда: от нашей помощи тебе толку мало. Вот был бы с нами отец, тот – да, многое бы рассказал, и с удовольствием, уж я-то знаю.

Едва Выжлец умолк, влетевший в распахнутую настежь дверь Орев описал круг под потолком и, устроившись на черенке косы, объявил:

– Человек… Большой. Встать.

– Ты хочешь сказать, Свин проснулся?

– Свин – встать, – закивав, закачав вверх-вниз алым клювом, подтвердил Орев.

– В таком случае нам надо бы как можно скорее вернуться к нему.

– Идти лавка, – пояснил Орев. – Птичка – сказать. Сказать… лавка. Свин – идти.

– Хм-м, – протянул Выжлец, – а знаешь, Бивень, я начинаю его понимать. Твой друг идёт сюда, к нам, верно?

С лестницы вновь донёсся частый, негромкий стук каблучков Пижмы.

– Хотелось бы только надеяться, что он не заблудится, – кивнув, заметил он.

– Ну, если уж от самого Восточного полюса до Вирона дошёл, нашу лавку в этой деревушке уж точно отыщет.

– Закатай рукава, – распорядилась Пижма. – Хотя нет, подожди, я сама. Давай сюда руку и потерпи: больно, наверное, будет.

– Да, хорошо бы.

Пижма в удивлении подняла взгляд.

– Хорошо? Почему это?

– Понимаешь, я чувствую за собой какой-то грех… чувствую, что не сумел выдержать какого-то испытания и заслуживаю кары.

Сделав паузу, он вновь вспомнил кухню крестьянского дома и женщину, перевязывавшую его раны тряпицами, которые, ловко орудуя ножницами, резала в клочья Пижма.

– Кажется, минувшей ночью я говорил, что не помню, когда в последний раз спал? Если так, это неправда: я ведь, помнится, спал, спал в поле, засеянном подраставшей пшеницей… и видел во сне Крапиву, сидевшую на берегу моря, и пытался предупредить её… или хотя бы кого-нибудь… пытался, но не сумел.

– Бедный Шёлк! – воскликнул Орев, перепорхнув к нему на плечо.

– Да, вот уж действительно, бедный Шёлк… не ищет его никто, кроме такого дурня, как я. Возможно, ему нужна помощь, а может, и нет, однако – все боги тому свидетели – мне и Новому Вирону очень, очень нужна!

– Стой смирно, – велела Пижма. – Ты ведь не в первый раз руку-то повредил, а? Вон шрам какой страшный.

– Ежели я не ослышался, – донёсся с порога новый, незнакомый голос, – ты… уж прости, не знаю, как тебя величать… думаешь, будто, кроме тебя, кальда Шёлка никто не ищет?

– О боги, Дрозд! – вздрогнув от неожиданности, воскликнул Выжлец. – Чем мы тебе можем служить нынче утром?

– Доброго утречка вам с супругой, – войдя в лавку, приветствовал его Дрозд, изрядно тощий человек средних лет в линялой, поношенной зелёной рубашке. – Нет, я не по делу. Просто иду, вижу: дверь у вас нараспашку.

Пижма подняла взгляд.

– Знакомься, Дрозд: это наш друг, Бивень. Порезался, а я ему раны смазываю. Видишь, как храбро держится?

Дрозд почесал заросшую щетиной челюсть.

– Так ты, стало быть, разыскиваешь кальда Шёлка?

– Да, так и есть. Не знаешь ли ты, где его можно найти?

– Вроде бы в старой обители жил, только его там почти не видать было.

– А где это, объяснить можешь?

Орев меланхолически хлопнул крыльями.

– Идти – нет.

– Ясное дело, мог бы, только его нет там больше. Сейчас-то уж точно нет, – приосанившись, объяснил Дрозд. – Выжлец, ты этих, с замотанными тряпьем головами видал? То ли платки, то ли ещё что вот так, вокруг головы, будто у баб.

– Нет, – покачав головой, отвечал Выжлец. – В смысле где? Здесь?

– Говорю ж тебе: прямо тут, у нас, в Тупике. А ты, незнакомец, их видел?

– Видеть – нет, – ответил за обоих Орев.

– Ну, разве что речь о моём друге, Свине… он голову повязывает тряпицей, незрячие глаза под ней прячет.

– Нет, я ж говорю: платки у них вот так вот, заместо шапок. Сдаётся мне, они убить его замышляют. И пулевые ружья при них, и сабли, и ножи агромадные, вроде того, – зачастил Дрозд, ткнув пальцем в сторону кукурузного секача на стене. – Ну да, вроде того, только красивше. Вчерашнего дня, в долгую темень, ко мне заявились. Таволгу с Вербеной перепугали так, что обе под кровать уползли, вот честное слово!

– А много ли их? – спросил Выжлец.

– Трое, – после недолгой паузы ответил Дрозд. – Трое, на вид чужеземцы, и имена чужеземные – я таких в жизни не слышал. Издалека откуда-то, совсем не из наших краев – Мирта так говорит, а уж ей ли не знать! Объяснил я им, как пройти к старой обители. Загляните туда, говорю, а там ли он, говорю, мне неведомо, хотя, ежели растолкуете, какое у вас к нему дело, может, чего полезного и узнаете.

– И что же, – оживился он, – удалось им его найти? Будь добр, сударь, ответь: для меня это крайне важно.

– По-моему, не знает он этого, – пробормотала Пижма, затягивая узлом свежий бинт.

– Не-не, я ж говорю: думал, в жизни их больше не увижу, ан нет, не тут-то было. Нынче с утра опять с ними встретился, у перекрёстка. Обратно в деревню к нам топали. Вот прямо только что: часа с тех пор не прошло.

– А Шёлка они отыскали? – переспросил он.

Дрозд отрицательно покачал головой.

– Сказали: нет, мол, дома никого не застали, – со смехом пояснил он. – А я-то им не по нраву пришёлся, точно вам говорю. Ну и сказал им: ладно, я вам всё, что знал, изложил, так что ищите в городе. Ага, говорят, мы, мол, туда и следуем…

– Так ведь мы с Бивнем и ещё одним человеком тоже туда собираемся, – сообщил Выжлец. – Ещё с утра хотели выехать, да вот, задержаться пришлось.

– Согласен, задержка весьма некстати. Благодарю… пусть даже в жизни не сумею отблагодарить вас с Пижмой за всю вашу доброту, но если эти чужеземцы действительно желают зла Шёлку, я должен, обязан отыскать его первым, а вы все сходитесь на том, что здесь его нет.

– А вы со Свином, когда мы доберёмся до города, отправитесь своей дорогой? – не слишком уверенно полюбопытствовал Выжлец. – На поиски кальда Шёлка и доктора для Свина и так далее?

– Да. Видимо, да.

– Тогда я бы… – Осёкшись, Выжлец бросил взгляд на жену. – Тогда нам хотелось бы подарить тебе что-нибудь на память, верно ведь, Пижма?

Пижма подняла взгляд. Изящное, миловидное лицо её озарилось улыбкой.

– Я им надеялась кое-какой провизии в дорогу собрать, если ты не против.

– Я-то? Конечно, не против! Однако ж провизию они съедят, и на память о нас у них ничего не останется, а я веду речь о том, чего Бивню хватит надолго.

– Ну, в этом-то никакой надобности уж точно нет, – возразил он. – Поскольку хожу я чаще всего пешком…

– Однако до города на одном из наших ослов доедешь.

– Поскольку хожу я чаще всего пешком, то и странствовать вынужден налегке. И посему в самом деле предпочёл бы обойтись без подарка.

Увы, принимать возражения Выжлец не пожелал.

– Вот всё, что у нас есть. Всё здесь, перед тобой. Выбирай что угодно.

Заинтересовавшийся предложением Орев взлетел на край одной из кастрюль и клюнул висевшую рядом тёрку для овощей.

– Как насчёт небольшой сковородки? – продолжил Выжлец. – Весу не слишком много, а в дороге может пригодиться – зажарить что-нибудь на костерке.

– Или набор для шитья, чтоб одежду чинить, – добавила Пижма. – Что скажешь, Бивень? У нас и такое есть. Иголки, и ножнички, и всё, что потребуется. В тряпицу завернёшь, и носи в кармане.

– Если вы это серьёзно… хотя, повторюсь, подарки мне совсем не нужны… я бы взял вот что, – решил он, указав вверх.

– Фонарь?

– Именно, – кивнув, подтвердил он. – Прошлой ночью… вернее сказать, позавчера ночью, во время «долгой темени», как выразился Дрозд, мне в самом деле очень и очень хотелось иметь при себе подобный фонарь. Настолько, что я отдал бы за него всё, чем располагаю, и даже больше, а получить его даром, если, конечно, вы ещё не раздумали… о таком я и в обращенных к богам молитвах не поминал!

– Конечно же не раздумали! Сейчас Выжлец снимет его, и владей!

– Лучшие у них – вон, в дальнем углу, – шепнул ему Дрозд. – Эти идут по три дольки, а которые там, те по пять.

– Да, верно, – согласился Выжлец. – Минутку…

Удалившись в заднюю часть лавки, он вскоре вернулся с чёрным фонарём несколько меньше, чем жестяные, развешанные под потолком.

– Смотри. Этот – эмалированный. Открывается, чтобы зажечь, вот так, а захочешь погасить, прежде чем прогорит, снова открой да задуй.

Дрозд, наклонившись пониже, оглядел фонарь так, словно рассчитывал получить его сам.

– А я думал, у вас свечи все вышли.

– Так и есть, – подтвердил Выжлец. – Естественно, к каждому фонарю по свече прилагается, а вот по отдельности их уже…

Тесную лавку окутала кромешная, беспросветная тьма.

– Бер-регись! – встревоженно каркнул Орев. – Смотр-ри в оба!

V. Призраки в Дорпе

Ну вот и утро. В постель я улёгся совершенно без сил и до сих пор чувствую себя жутко усталым, однако хочу привести сию прискорбно отставшую от времени повесть в соответствие с ходом событий, и вдобавок понимаю, что спать – в отличие от моей злосчастной дочери, насколько мне известно, все ещё спящей – более не могу.

На постоялом дворе мы провели в праздности три дня, от безделья развлекая друг друга пустопорожними россказнями о призраках, о войнах, о мятежах, пока запасы провизии и фуража не начали подходить к концу, а снегопад не прекратился. Джали ещё спала, однако сержант Азейин велел собираться, и мы – то есть Шкура, бедняжка Джали, сам сержант со своими легерманами и я – продолжили путь. Разбудить Джали так и не удалось. Пришлось нам со Шкурой на скорую руку соорудить для неё нечто вроде носилок, и эта конструкция, навьюченная на её мула и одну из вьючных лошадей, доставляла в дороге множество неудобств.

Здесь нас, каждого в отдельности, расселили по домам местных жителей, возложив всю ответственность за поднадзорного на хозяев. В доставшейся мне спальне на третьем этаже изрядно холодно, по полу дует, а дверь заперта снаружи. По прибытии меня пробовали покормить, но мне хотелось лишь прилечь да уснуть. Сейчас, проснувшись, я поспешил облачиться в меховой плащ и сверх того укутаться пледом. Небольшой очаг здесь имеется, однако он не растоплен. Надеюсь, со временем кто-нибудь принесёт мне поесть: возможно, тогда я сумею разжиться дровами и хоть немного согреться.

Надо же! Я, в последнее время так редко подверженный чувству голода, изрядно проголодался. Будь у меня выбор между огнём и пищей, предпочёл бы последнее, чем весьма удивлён. Орев пока в отлучке. Угостить бы его чем-нибудь, когда вернётся…

Молился. Порой мне кажется, что Иносущий здесь, совсем рядом, столь же близко, как к Шёлку. Именно так случилось во время жертвоприношения на вершине холма. Увы, сегодня он, похоже, занят делами где-то далеко-далеко и не слышит ни слова. А может, гневается на меня за дружбу с Джали (признаюсь, к дружбе с нею я стремился сознательно). Что, интересно, думает о ней семейство, которому поручено держать её в заточении? Ах, как хотелось бы знать! Будь я рядом – просто не подпустил бы к ней никого, а без меня они наверняка в скором времени обнаружат, что она…

Не сразу решился написать «что она ингума», но погляди, погляди на мою повесть! Полюбуйся, сколько здесь об этом! Редкое слово не выносит мне приговора, однако уничтожать рукопись я не стану, нет. Скорее погибну. Обвиняя меня, сия повесть в равной мере подтверждает, что Шкура ни в чём не повинен. Ну, а ингуми, бесспорно, создания злые. Как может быть иначе?

Снова молился и лихорадочно размышлял. Расхаживал из угла в угол, накинув плед, словно ризы. Дух Джали не может, не способен вернуться к телу, в этом нет ни малейших сомнений. Не стоило, ох, не стоило мне, возвращаясь на Синий, оставлять её там! Нужно вернуться обратно, домой её привести, хотя как это осуществить, я себе даже не представляю.

Впрочем, судить нас будут в любом случае, даже не опознав в Джали ингуму, за самочинное лишение свободы этого жирного купца. Ограбят согласно закону, забрав всё забранное у разбойников, а после – надеюсь – отпустят. Либо обратят в рабство: по-моему, Азейин полагает сие наиболее вероятным.

* * *

Еда! Наконец-то еда, причём вполне достойная и в изобилии. Принесла её около полудня рослая, статная, приятная с виду женщина по имени Анваген. Дом, где меня поселили, принадлежит ей с мужем. Хлеб, масло, сыр, колбаса трёх сортов (перечитывая это, в последнее наверняка не поверю), свежий лук, соленья и маринады дюжины разновидностей, смешанные воедино, горчица, кофе, да ещё небольшая бутылочка бренди, дабы сдабривать кофе, когда я того пожелаю! Пиршество, одно слово – пиршество… и я, нужно признаться, не преминул воздать ему должное, прежде чем вновь взяться за перо!

Спросил я у Анваген, не опасается ли она, что я могу наброситься на неё, одолеть и сбежать, когда она приносит еду. На это Анваген весьма рассудительно ответила, что знает: на подобное я не пойду, поскольку при мне слишком уж много имущества – и наш багаж, и добыча, отбитая у разбойников (правда, последнюю она назвала товаром). Дескать, с учётом сих обстоятельств я куда вероятнее рискну предстать перед судом, надеясь сохранить за собою хоть что-нибудь.

– А рискну ли?

– На все воля Сциллы, мессир, – ответила Анваген.

Ответ меня отнюдь не утешил: Сцилла упорно, раз за разом снится мне до сих пор.

– Ну а если ты меня не боишься, нельзя ли мне получить обратно мой посох? Вещь, понимаешь ли, памятная, а память о временах куда лучших в такую минуту вовсе не помешает.

– У меня в кухня он есть. Немедля он тебе нужен, мессир?

– Нет, нужды в нём у меня нет ни малейшей. Просто хотелось бы иметь его при себе, а распоряжаться им тебе во вред я уж точно не стану. С твоего позволения, я мог бы спуститься за ним и отнести наверх сам: тебе ведь и без того хватает со мною хлопот.

Признаться, я надеялся обрести толику свободы и навестить Джали, однако надежды не оправдались. Посох мой вместе с охапкой дров спустя недолгое время принесла невысокая, рыжая, что твой мандарин, служанка. Зовут её Вадсиг, а годами она, можно сказать, девчонка, едва-едва распрощавшаяся с детством. Вспомнив об Онорифике, я показал ей рожицу на посохе и заявил, что он умеет говорить. Вадсиг, рассмеявшись, потребовала, чтоб я велел ему что-нибудь сказать. Я объяснил, что посох рассержен её смехом и разговаривать с ней теперь, наверное, не пожелает вовсе. Заметно развеселившаяся (на что я, разумеется, и рассчитывал), она уложила дрова в очаг и удалилась за тлеющей головнёй из другого, пообещав вскоре вернуться, но, боюсь, по пути её перехватила хозяйка.

* * *

Ну и сон мне привиделся! Запишу поскорее, пока не забыл. Вначале мы – Мора, Фава и я – ехали через джунгли Зелёного в открытой повозке. Кучера на козлах не было, однако лошади целеустремлённо, рысцой, трусили вперёд. По пути я снова и снова объяснял спутницам, что случилось с Джали, начиная новое объяснение сразу же, едва завершив предыдущее, причём либо та, либо другая то и дело перебивала меня наивными, бессмысленными вопросами. Мору отчего-то заинтересовало, не над кухней ли моя комната, Фаву – цвет волос Вадсиг, и это лишь те вопросы, что мне запомнились.

Наконец я осведомился, куда везёт нас повозка, и Сцилла в ответ щёлкнула над спинами лошадей множеством рук, словно бичами. Поскольку исполинские стволы деревьев по обе стороны от повозки и устрашающие безволосые твари, мелькавшие в зарослях, свидетельствовали, что мы на Зелёном, я понял (как всякий во сне «понимает» любые бессмыслицы подобного рода): не возьмусь править сам – до моря нам не добраться в жизни. Как бы там ни было, я пересел на козлы, подхватил вожжи, а Мора устроилась рядом со мной. Опасаясь, как бы Фава на нас не обиделась, я оглянулся и обнаружил, что она обернулась мёртвой куклой, а меж рёбер её торчит рукоять кинжала Синели. Деревья разом исчезли, вокруг заклубилась пыль. Я принялся объяснять Море, что везу нас на Синий, но Мора превратилась в Гиацинт.

Более мне не запомнилось ничего, хотя это наверняка далеко не всё. Нужно отметить, произошло всё это после того, как Вадсиг вернулась ко мне с обещанной головнёй и растопила очаг.

Далее ей захотелось узнать обо мне всю подноготную: откуда я прибыл, где побывал, за что взят под арест и так далее и тому подобное. Я рассказал о Вироне, и о том, как опустел ныне великий некогда город, и о беззвёздных ночах, начинающихся среди бела дня и продолжающихся сутками напролёт, однако Вадсиг отнеслась ко всему этому чересчур недоверчиво. Тогда я рассказал, как совершил там жертвоприношение, облачённый в те же самые рваные, грязные ризы, что и сейчас, а в доказательство сбросил утратившие надобность плед и плащ: вот, дескать, взгляни сама. Увы, об авгурском служении она, несчастное дитя, не знала ровным счётом ничего, а о богах – ещё того меньше. И, мало этого, заявила: в жизни-де не поверит ни в какого бога, не увидев его своими глазами. Пришлось объяснять, что Иносущего, наиглавнейшего бога в наших краях, ей не увидеть никоим образом, ибо даже сам Шёлк видел его лишь во сне.

Далее мы заговорили о снах и грёзах, и Вадсиг попросила меня предсказать ей судьбу – другими словами, проделать то же самое, что в Вироне. На сей раз жертвой послужила последняя колбаска, оставшаяся от недавней трапезы, а Священное Окно и алтарный огонь заменило скромное пламя за решёткой очага. Приняв в мою чашку «кровь» (то бишь бренди), Вадсиг выплеснула её на дрова, великолепно полыхнувшие синим пламенем. Внимательно изученные мною, «внутренности» колбаски напророчили девочке скорый брак, богатого мужа, счастливую жизнь и кучу детишек, а затем я, предав ломтик колбаски огню, отдал остальное Вадсиг. Бедная девочка не упитаннее моего посоха, хотя утверждает, будто Анваген кормит её досыта.

После её ухода я, помолившись какое-то время, улёгся в постель – тогда-то мне и привиделся тот самый пересказанный выше сон. Истолковать его я не могу и вообще сомневаюсь, что в нём имеется хоть какой-нибудь смысл.

Пытался измыслить какой-либо план на будущее, но вскоре снова скатился к переосмыслению недавнего сна. И то сказать: в нашем ли положении строить планы? Что тут измыслишь, когда ты не волен осуществить задуманное? Разумеется, я запросто мог бы сбежать от Анваген с мужем: на добычу мне – все боги тому свидетели – наплевать. Далее я, при некотором везении, мог бы угнать коня и покинуть Дорп, предоставив Шкуре принять весь гнев наших пленителей на себя, а спящую непробудным сном бедняжку Джали обрекая на сожжение заживо, но ни на то ни на другое я, конечно же, не пойду. Сын с дочерью связывают меня по рукам и ногам куда надёжнее, чем Ната – алчность.

Ладно. По крайней мере, теперь я понимаю, что за кукла разыскивала Шкуру в странном доме наподобие кухни из множества комнат.

А как же я рад был увидеть Гиацинт, пусть даже хоть на миг, да и то во сне!.. Когда мы с Крапивой жили во Дворце Кальда, я не любил её или полагал, будто она мне противна. По-моему, оба мы соперничали за внимание Шёлка, а это и дурно, и, кроме того, просто глупо. Впрочем, плоха Гиацинт или хороша, как же она красива! У нас считается, что люди, чем-либо одарённые, и жить должны лучше, праведнее других, подобно тому же Шёлку. Однако в случае Шёлка его даром – даром, взращённым им же самим – оказалась именно праведность. Благодаря дару личного обаяния, притягивающему к нему окружающих, его эмбрион поместили на борт посадочной шлюпки, а в эмбрион дар сей, подобно исполинскому росту и силе Свина, вложили учёные Паса. (Вспоминая, во что превратился Круговорот Красного Солнца, невольно задаюсь вопросом, не пожертвовал ли он ради нас чересчур многим.)

Да, как я и написал чуть выше, праведность Шёлк взращивал в себе ещё мальчишкой, а после юношей. Несомненно, к сему его побуждала и мать, но точно так же поступают матери всех мальчишек. К примеру, меня мать тоже воспитывала, как могла, и много ли толку вышло из моего воспитания?

Орев вернулся. Не сумевший отыскать никого, кто мог бы прийти нам на помощь, неспособный сообщить ни о чём, кроме снега да стужи, он здорово раздосадован и к пространным беседам не склонен.

* * *

Дела улучшаются! Сегодня Вадсиг принесла мне завтрак, а с завтраком – новости куда лучше любой маисовой каши. Джали держат по ту сторону улицы, в доме наискосок от нашего. Я поспешил к окну, но окно моей комнаты, увы, выходит не на ту сторону.

– Тогда прошу, Вадсиг, умоляю, позволь мне подойти к окну, из которого можно его увидеть. Всего на минутку: мне бы только одним глазком взглянуть на дом, где держат в плену мою несчастную дочь, и на сердце станет в тысячу раз легче! Клянусь, бежать я даже не подумаю и вернусь в эту комнату, под замок, сразу же, как только ты велишь возвращаться.

Упрашивать её пришлось долго, но в конце концов она уступила. Покинув комнату, мы прошли с десяток шагов вдоль узенького коридора и свернули в другую спальню, немногим просторнее и уютнее моей. В спальне этой, принадлежавшей самой Вадсиг (о чём та и сообщила с трогательной гордостью), не оказалось ничего, кроме узкой кровати, казалось, задыхавшейся под старым пледом, предназначенным для гораздо большего ложа, очага с ящиком для дров и старого полупустого сундука, несомненно, вмещавшего весь гардероб хозяйки. Вместе со мною выглянув за окошко, Вадсиг показала мне окно комнаты, где лежит бедняжка Джали.

– Они хотеть для неё доктор, если суд за него заплатить, – поведала она мне.

– Бедная твар-рь, – пробормотал Орев.

Я с ним вполне согласен. Будем надеяться, суд в такой просьбе откажет.

Затем Вадсиг показала мне самое ценное своё имущество – портрет покойных родителей, набросанный уличным художником, и треснутую вазу, подаренную Анваген. Вначале она назвалась шестнадцатилетней, однако после против воли призналась, что ей, возможно, не больше пятнадцати. Не знаю, не знаю… по-моему, так не больше четырнадцати.

Но это всё пустяки. Главное в том, что Джали держат под замком совсем рядом, минутах в пяти ходу от моей кровати, что комната её, как и моя, на третьем этаже, и что Вадсиг относится ко мне вполне дружелюбно. Вдобавок она обещает разыскать и Шкуру. (Пожалуй, ещё здесь следует отметить, что хотя первый этаж дома, где заперта Джали, каменный, два верхних сложены из брёвен, и эта конструкция в здешних краях распространена весьма широко, а улица довольно узка, но ездят под окнами часто – чаще всего гоняют возы, нагруженные бочками, ящиками либо тюками сена.)

Вернувшись к себе, как и обещал Вадсиг, я дождался скрежета ключа в замке и солидного, увесистого лязга вставшей на место задвижки, а после опустился на колени и приник глазом к замочной скважине в надежде ещё разок взглянуть вслед единственному моему другу в этом жестоком, грубом, многолюдном портовом поселении. К сожалению, разглядеть Вадсиг мне помешал оставленный в замке ключ.

И тут у меня появилась идея. Просунув под дверь вот этот листок бумаги, я подцепил ключ кончиком Оревова пера и повернул бородку так, чтоб вытолкнуть его из скважины. Ключ выпал. Тогда я с величайшей осторожностью потянул листок к себе, надеясь вместе с бумагой вытянуть из-за двери и ключ. Увы, ключа на листке не оказалось. Раздосадованный неудачей, я вполголоса выругался.

– Пр-рок – нет? – осведомился Орев.

– Вот именно, – в сердцах проворчал я. – Ключ либо чересчур толст и не проходит под дверь, либо, упав на бумагу, отскочил в сторону.

– Птичка – найти.

Вначале мне подумалось, что он собирается вылететь за окно и проникнуть назад в дом через другое, и я хотел было предостеречь его: дескать, в такой холод другого открытого окна можно и не найти. Однако Орев скрылся в не замеченном мною прежде треугольном отверстии под потолком, на стыке стенной панели с дымоходом, а минут через пять, не больше, вернулся ко мне с ключом в клюве. Сейчас ключ спрятан у меня в чулке.

Всё это подсказало мне ещё одну мысль. Вскоре я составлю кое-какое письмо, подпишу его именем Джали и попрошу Орева просунуть листок в щель ставен её окна – так, чтобы те, кто следит за ней, непременно нашли. Вреда нам от этого никакого, а вот на пользу пойти вполне может.

* * *

Ужин, как и следовало ожидать, запоздал. Бедняжка Вадсиг повсюду искала пропавший ключ и лишь долгое время спустя призналась Анваген, что потеряла его. Анваген, естественно, надрала ей уши, надавала подзатыльников и так далее – словом, без неприятных, но неизбежных издержек моя затея не обошлась. Утешив девочку (уж как сумел, под присмотром Анваген), я пообещал ей коралловые бусы, как только меня освободят.

– Сфингица наступать есть, и ты в суд идти быть, – серьёзно, зловеще (насколько сие позволяли её светлые волосы, румяные щёки и природная доброта сердца) сообщила Анваген.

Сегодня мольпица, а значит, ждать предстоит ещё без малого неделю. За это время Джали нужно вернуть на Синий – то есть в сознание. Нужно, хоть кровь из носу: ни промедления, ни отговорки здесь неуместны.

Комнату я покинул где-то после полуночи, после того как Орев доложил, что все обитатели дома мирно спят. Обитателей в доме четверо: Анваген с Вадсиг, «Стряпуха» и «Хозяин». Отыскав в кладовой первого этажа, возле кухни, наш багаж, я забрал из вьюков подарок майтеры Мяты и ещё кое-что, а затем отправился знакомиться с оставшейся частью дома и в скором времени затвердил план всех трёх этажей назубок. По меркам Синего ночь выдалась тёмной, хотя с непроглядным мраком тёмных дней её темнота не шла ни в какое сравнение. Тлевшие в очагах угли давали достаточно света, чтобы не натыкаться на мебель, устроившийся на плече Орев хрипло, вполголоса подсказывал, куда повернуть, а сам я нащупывал путь посохом.

Почувствовав, что знаком с домом, я вышел наружу. Все двери дома, где спала Джали, как и следовало ожидать, оказались заперты. Ключ от моей комнаты наверняка ни к одной не подойдёт, и вдобавок на ночь они, следует полагать, запираются изнутри на засовы, как и наружные двери нашего дома. Больше рассказывать не о чем, кроме того, что я попросил Вадсиг раздобыть мне комок сургуча или воска, чтобы как следует разглядеть отпечаток, оставляемый этим перстнем. Камешек в нём на поверку оказался не чёрным – скорее, пурпурно-серым.

Ну и крику же было внизу перед самым обедом! Позже Вадсиг объяснила, что ей не положено уходить из дому без позволения, а она ушла – отправилась разузнать, где держат Шкуру, однако незаметно вернуться в дом не смогла, и Стряпуха устроила ей выволочку.

– Но найти его я есть, мессир Бивень. В дом позади дом, где твоя дочь есть, он быть. Тамошняя девчонка говорить: не в радости быть. Туда-сюда, туда-сюда он ходить. Тысяча вопросов спрашивать.

– Вот как… жаль, Вадсиг, очень жаль. Не хотелось бы навлекать на твою голову новые неприятности, но… Как ты думаешь, не удастся ли тебе – к примеру, когда на рынок пошлют – поговорить с ним?

– Если ты хотеть, мессир, я попробовать. Парел наверх впустить меня, если мочь.

– Благодарю тебя, Вадсиг! Благодарю от всего сердца! Я навеки перед тобою в долгу. Но вот что: помнишь, Вадсиг, как ты у себя в комнате показывала мне портрет родителей и вазу – вещи, которыми дорожишь? Помнишь?

Вадсиг, рассмеявшись, встряхнула короткой огненно-рыжей чёлкой с той же гордостью, что и накануне, в собственной спальне. Смех у неё приятный, задорный.

– С вчерашний день я забыть не успеть, так есть!

– Хочу предупредить, Вадсиг: показывать то, что тебе дорого, всем и каждому не слишком разумно. Понимаешь, я собираюсь подарить тебе нечто ценное – коралловые бусы, как и обещал, однако если о них узнает Анваген, подарок может обернуться для тебя бедой. Предлагаю вот что: пусть он останется нашим секретом, твоим и моим. Хотя бы на время. Что скажешь?

– У меня она его забрать? Так ты есть думать, мессир?

Я только пожал плечами.

– Суди сама, Вадсиг. Ты знаешь её гораздо лучше, чем я.

Засим последовала долгая пауза.

– Не показать ей я быть, – наконец рассудила Вадсиг.

– Мудр-рая девочка! – заметил на это Орев.

– Воровать я, она думать быть… После суд ты дарить его, мессир?

– Нет, прямо сейчас, – ответил я, взяв лист бумаги и развернув пенал. – Только сначала напишу кое-что. После сможешь предъявить, кому пожелаешь, в доказательство, что ты не воровка.

Написав всё требуемое, я вручил бумагу Вадсиг, но, обнаружив, что читать она не умеет, прочёл ей вслух:

– «Да будет известно всякому: я, путешественник и житель Нового Вирона, именуемый Бивнем, в знак дружбы подарил сие коралловое ожерелье, составленное из тридцати четырёх крупных бусин нежно-зелёного с розоватым оттенком коралла, жительнице Дорпа по имени Вадсиг. Ожерелье сие поднесено ей в дар добровольно и с нынешнего дня переходит в её личную безраздельную собственность».

Закончив чтение, я извлёк из кармана бусы и надел их Вадсиг на шею. Вадсиг немедля сняла их, полюбовалась, снова надела, и снова сняла, и снова надела, и повела плечами, словно прихорашиваясь перед зеркалом, сверкнула огромными голубыми глазами… одним словом, проявила такую радость, точно её, оторвав от мытья посуды, в тот же миг сделали повелительницей целого города.

– Если тебе, Вадсиг, удастся поговорить с моим сыном, будь добра, расскажи ему, где меня держат и в каких условиях, а ещё передай, что судить нас собираются в сфингицу: сам он этого может не знать. И, разумеется, перескажи после мне всё, о чём он попросит, хорошо?

– Постараться я быть, мессир Бивень.

– Чудесно! Не сомневаюсь, ты сможешь. Я в тебя верю, Вадсиг, верю всем сердцем.

– Только совсем забыть я есть…

Нехотя сняв с шеи коралловые бусы, Вадсиг сунула их в карман передника и прикрыла изрядно испачканным носовым платком.

– Хозяйка вопрос спрашивать. Всякий сон ты, мессир, быть понимать? Это ей я рассказать.

Я принялся объяснять, что сновидения – тема неисчерпаемая и что всего о них не знает никто, однако истолковать основные черты и образы некоторых сновидений мне действительно порой удаётся.

– Прошлая ночь странный сон она с хозяин видеть. Этот сон ты им объяснить?

– Во всяком случае, постараюсь. Сделаю всё, что в моих силах.

– Тогда ей я сказать.

С тех пор миновало около двух часов. Пока что Анваген за истолкованием снов не являлась, и Вадсиг с известиями о попытках поговорить со Шкурой лично не возвращалась тоже. Не сможем ли мы со Шкурой спасти Джали – при условии, что я сумею вызволить его из-под замка либо ему удастся освободиться самому? Полагаю, ничего невозможного в этом нет, однако шансы на неудачу весьма велики. Пожалуй, я скорее вверю наши судьбы в руки суда.

Анваген принесла обильнейший ужин, и на сей раз ей составил компанию супруг. Изрядно грузный, он, одолев два лестничных пролёта, раскраснелся как свёкла и здорово запыхался.

– Моё имя… мессир… Беруп, так есть, – заговорил он, протянув мне громадную, мягкую, точно тесто, ладонь и обменявшись со мною рукопожатием. – Ты есть мессир Бивень… – Тут ему вновь пришлось перевести дух. – Мессир Раджан… мессир Инканто… мессир Шёлк…

– Человек… Хор-роший! – не преминул вставить Орев.

– Так есть. Человек с… с много имён ты быть.

Умолкнув, он натянуто улыбнулся в манере, которую явно полагал дружеской.

– Человек о множестве имён? Возможно, однако на все эти имена у меня нет никакого права. Будь добр, зови меня Бивнем.

– Тебя в мой дом я встречать… приветствовать быть нет. Штурмовики быть смотреть. Сожалеть я есть… – Вновь шумный, одышливый вздох. – Мессир Бивень.

Я заверил его, что ничуть на него не в обиде и не питаю вражды ни к нему, ни к его жене.

– Вы ведь прекрасно, в самом деле отменно меня кормите, снабдили и дровами, и водой для мытья, предоставили удобную кровать, множество одеял… Поверь, уж я-то прекрасно знаю: обычные условия содержания пленников по меньшей мере вдесятеро хуже.

Анваген толкнула мужа локтем в бок.

– С боги ты говорить… мессир Бивень? – спросил он.

– Случается. Порой они даже снисходят до ответа. Однако мне следует предложить вам обоим сесть. Правда, у меня здесь только кровать, но сделайте одолжение, присядьте.

Оба уселись на край кровати, и супруг Анваген утёр блестящую от пота лысину извлечённым из кармана носовым платком.

– Нат. Его я знать. Жадный вор он есть.

– Другие ты это не говорить, мессир Бивень, – поспешила добавить Анваген.

– Разумеется.

– Судья Хамер. Он двоюродный брат Нату есть.

Приметив, что супруг Анваген внимательно наблюдает, как будет воспринята сия новость, я изо всех сил постарался сохранить беззаботный вид.

– Уже знать это ты есть?

– Я знал, что Дорпом управляют пятеро судей и Нат, по слухам, имеет на них немалое влияние, но о том, что Нат в родстве с кем-то из них, слышу впервые. Надо полагать, именно этот судья и будет разбирать наше дело?

Супруг Анваген уныло кивнул, а сама Анваген ещё раз ткнула его локтем в изрядно обросшие жиром рёбра.

– Беруп, ты о сны наши должен спрашивать есть!

– Мессир Бивень не без друзья есть, прежде сказать я, женщина! Бедный судья Хамер его сделать быть. Битый, тоже возможно. Однако не без друзья мессир Бивень есть. Нат жадный вор есть. Весь Дорп знать.

Я искренне, от всего сердца поблагодарил и его, и его жену и поинтересовался, что же им снилось.

– Беруп не спать. Так он во сне видеть есть. И по всему нашему дому он голоса слышать.

Супруг Анваген энергично, истово закивал.

– Разговоры, стук, так есть, мессир Бивень. Шептать, шептать, и тук-тук-тук!

– Вот как… Не поднялся ли ты, не пошёл ли взглянуть, что там?

– Но я же спать. Не мочь.

– Понимаю. О чём же говорили эти голоса?

Беруп только пожал плечами.

– Пс-ст, пс-ст, пс-ст! – прошипел он, вполне приемлемо подражая хриплому шёпоту Орева.

Я бросил на Орева строгий взгляд: помолчи, дескать, на что он немедля, и довольно громко, ответил:

– Птичка… Хор-роший! Нет… нет!

– Да, пищи для размышлений во всём этом маловато, – вновь повернувшись к супругу Анваген, заметил я. – Давай для начала послушаем, что снилось твоей жене, а уж затем перейдём к толкованию.

– В собственный дом я быть, – словоохотливо затараторила Анваген, – в большая комната для гости. Ты, мессир, эта комната видеть, когда сюда приходить.

– Да, разумеется.

– Со мной две девчонки сидеть. Одна, мессир, черней, чем мой кот. У нас с Беруп дети нет. Это ты знать?

Я признался, что слышал об этом от Вадсиг.

– Девчонки в милые платьица наряжены быть. Личики чистые. Волосы – прелесть, так есть. Дочь ты иметь, мессир, так?

– Да, есть у меня и дочь, и три сына.

– Сын у Стрик под замок, – сообщил муж Анваген.

– Да, это мой сын Шкура, путешествующий со мной. А двое других, Копыто и Жила, насколько я знаю, пока что на воле.

– Из Дорп мы много плавать. И в Новый Вирон плавать, и ещё дальше, так есть, – пояснил муж Анваген, широко, с чувством взмахнув рукой. – И теперь путники под арест брать? Для разъезды, торговля – не есть хорошо.

– Понимаю.

Анваген, не поднимаясь с кровати, подалась ко мне.

– Так мне те девчонки сказать. Тебя под замок держать – плохо для нас обернуться.

На это я только (надеюсь, ободряюще) хмыкнул.

– Про твоя дочь они говорить. Хворать она есть. Отпустить тебя с ней должны мы. Щёки мои целовать, – продолжила Анваген, всколыхнув внушительной грудью. – Матушкой меня звать, мессир. Худо мне не желать они быть. Предупреждать! Предупреждать!

– Остер-регись! – растолковал Орев.

– Вот как? А не снилось ли тебе ещё чего-либо примечательного? – спросил я.

Анваген на миг приоткрыла рот, однако не издала ни звука.

– Не заметила ли ты ещё чего-либо, каких-либо знаков, символов, связанных с богами?

– Один знак ты уже найти есть? – заинтересовался её супруг.

– Да, разумеется. Вот эти две девочки. Ведь Мольпа – богиня детства, и ты уж точно должен знать это сам. Анваген, не было ли там какой-нибудь живности?

Анваген отрицательно покачала головой.

– Только девчушки да я, так быть.

– Мышей? Обезьянок? Домашнего скота? Певчих птиц? Стервятников, а? Гиен… мм… верблюдов? – помимо воли добавил я, отметив, что становлюсь ужасно похожим на старого патеру Ремору.

Однако Анваген расслышала лишь первое слово.

– Ни мыши, ни крысы в моём доме не быть, мессир.

– Ну а ты? – обратился я к её мужу. – Не видел ли ты какой-нибудь живности? К примеру, нетопырей или кошек?

– Нет, мессир. Я не видеть, – весьма уверенно отвечал он.

– Так-так… Орев, говори без утайки. Как по-твоему, хороший ли он человек?

– Человек… Хор-роший!

– Ну а об Анваген что скажешь? Хорошая ли она женщина?

– Хор-рошая девочка!

– Согласен. Скажи, Беруп, не этот ли голос ты слышал во сне? Не мог ли он казаться голосом моего Орева или другой, подобной Ореву, птицы? Только подумай хорошенько, прежде чем дашь ответ.

Беруп в удивлении уставился на меня, помолчал, вновь промокнул носовым платком лоб.

– Может, и так есть, мессир. «Нет» я не сказать.

– Любопытно! Орев – ночная клушица, а сия разновидность птиц посвящена богу, владычествующему над безграничной бездной, разделяющей круговороты, подобно тому, как совы и филины посвящены Тартару. Во сне твоей жены имеются указания на Мольпу, а в твоём, стало быть, на Иносущего…

В дверь постучались.

– В чём дело, Вадсиг? – повысив голос, спросил я.

– Мерфро Сейфер тут есть! Через кухня прийти, в гостиная сидеть. С хозяйка хотеть говорить.

Анваген вопросительно взглянула на меня, дождалась кивка и поспешила к двери.

– Минутка, мессир. Беруп, я скоро.

– Добрая женщина она есть, – сообщил мне Беруп, как только дверь в комнату затворилась, – но мозгов меньше, чем у её кошка, иметь. Лучше мы без неё говорить. Про суд ты думать быть? Про судья Хамер? Ты не без друзья есть, я сказать.

Я ответил, что пробовал размышлять о предстоящем суде, однако в политических делах Дорпа не смыслю почти ничего – просто не вижу за собой никаких прегрешений, и всё тут.

– Таким образом, совершенно не разбираясь в местных делах, я полагаю, что лучше, надёжнее всего склонить Ната к отказу от обвинений. Располагай я драгоценностями из моего багажа…

Беруп сокрушённо покачал головой.

– Это я сделать не мочь, мессир. Их опись у судья Хамер есть, с моя подпись. Если что, платить пятьдесят карточек, так он мне сказать.

– Вот это весьма прискорбно.

Вновь мрачный кивок.

– Почему ты здесь быть, мессир. Про это ты думать нет? Почему твой тюремщик я есть?

Пришлось признаться, что этим вопросом я не задавался.

– Ты быть сбежать. Так они надеяться. Тогда сотня карточек платить я быть. Разорён быть.

– Бедняжка!

Супруг Анваген хлопнул по кровати, на которой сидел.

– Много одеяла ты иметь. Огонь ты иметь. Хорошая пища иметь.

– Чтобы тебя не постигло разорение. Понимаю. Да, это уж точно весьма прискорбно. Насколько я понимаю, к твоим просьбам об отказе от обвинений Нат не прислушается?

– Меня он ненавидеть, – вздохнул Беруп, вновь утерев платком взмокший лоб. – Подкупить его я мочь. Попробовать, так думать. Жадный вор он есть. Друзья помочь быть.

– Прекрасно. Как ты назвал того, у кого держат моего сына, Шкуру?

– Стрик, так есть. Честный купец, как я, он есть.

– Не поможет ли тебе и он?

– Это я разузнать, мессир. Может быть.

– Видишь ли, мой сын, Шкура, молод и крепок телом. И твердолоб. Своеволен, как все подобные юноши. Пожалуй, он куда скорее, чем я, решится на бегство.

– Идти – нет!

Я поднял взгляд на Орева, устроившегося возле дымохода, под потолком.

– Хорошо, будь по-твоему. Насчёт моего побега ты, Беруп, не тревожься. Ручаюсь словом, бежать я не стану. Однако за сына поручиться не могу, поскольку лишён возможности поговорить с ним. Быть может, тебе следует рассказать об этом твоему другу, Стрику.

– Ему я, как ты говорить, рассказать, мессир. Он нам помочь… может быть.

– А как насчёт человека, надзирающего за Джали, моей дочерью?

– Вейзер сейчас в море быть. Эта Сейфер – его жена есть, – ответил Беруп, указав вниз. – Но деньги она не дать, если Вейзер не велеть.

– Не знаешь ли ты, когда он собирается вернуться в Дорп?

Супруг Анваген отрицательно покачал головой, и тут с лестницы донёсся крик его жены:

– Беруп! Тут гус! Гус прямо у наша дверь!

Беруп выразительно закатил глаза под лоб.

– Тень напугаться она есть, мессир. В этом ты быть уверен.

Дверь в комнату распахнулась, и перед нами предстала Анваген в компании женщины чуть помоложе, чуть постройней, с точно такими же голубыми глазами, светлыми волосами и ярким румянцем щёк.

– Гус прямо у наша дверь есть! Сейфер к наша дверь не подпускать!

Супруг Анваген помолчал, а заговорив, вложил в ответ целую бездну скепсиса:

– Гус? Так есть?

– Да! – воскликнула Сейфер, обозначив широким жестом зверюгу, не уступающую в величине ломовой лошади.

Я, подойдя к двери, кликнул Вадсиг и вновь повернулся к Анваген с мужем.

– Лестницы у вас изрядно круты. Надеюсь, вы не будете против, если я попрошу о помощи вашу служанку, дабы не утруждать вас самих?

– Ты мой гость есть, мессир, – отвечал Беруп.

– Что ты желать, мессир? – донёсся снизу голос Вадсиг.

– Будь добра, отвори парадную дверь и оставь открытой. Хозяин позволил дать тебе поручение. Не мешкай: дело довольно важное.

Продолжительную паузу нарушил частый стук каблучков Вадсиг, поспешившей к парадной двери.

– Скажи, Беруп, если в Дорп забредёт гус – дикий гус, – его кто-либо пристрелит или я ошибаюсь?

Беруп отрицательно покачал головой, а обе женщины, в ужасе вытаращив глаза, протестующе замахали руками.

– Как, нет?

– Это к несчастье есть! – хором отозвались женщины.

– Суеверие это есть, – пояснил муж Анваген с видом человека, готового проявить снисхождение к невеждам, верящим во всякую иррациональную чушь. – Зверь приходить в поселение – беду с собой приносить есть. Назад в лес прогнать его мы должны есть. Если убить, беда в поселении остаться быть.

Прислушавшись, не цокают ли по половицам внизу когти Малыша, я не услышал ни звука.

– Вадсиг, отворила ли ты парадную дверь, как я просил?

Вадсиг что-то ответила, однако ответа я разобрать не сумел.

– Ты велеть ей подняться сюда, – посоветовал супруг Анваген.

– Поднимись к нам, Вадсиг! – крикнул я во весь голос и неудержимо закашлялся.

– Чай с бренди быть помогать, мессир, – заметила Анваген. – Надо согреть. Я приглядеть быть.

– Без них говорить надо, – негромко пробормотал её муж. – Так оно лучше быть. Этот гус ты желать в мой дом, так?

– Да, именно, – кивнув, подтвердил я.

– Не дикий гус это есть. И не тень это есть. Ручной гус? Твой, мессир?

Я вновь кивнул.

– Как твоя птица, так есть.

– Птичка… Хор-роший! – согласно закивав, объявил Орев.

– По крайней мере, наподобие. Конечно, говорить мой гус – зовут его Малышом – не умеет, однако зверь он воспитанный, чистоплотный. Нам пришлось разлучиться, и, видимо, он отправился обратно, к женщине, подарившей его мне. Не так давно она разузнала, где я, и пообещала вернуть его.

Тут в комнату ворвалась запыхавшаяся Вадсиг.

– Да, мессир Бивень?

– Мне просто хотелось узнать, отворила ли ты парадную дверь, как я просил.

– О да, мессир!

– Большой зверь ты видеть есть? – вставила Анваген.

– Да, хозяйка.

– Какого зверя, Вадсиг?

– Мулы, мессир. Повозки тянуть они.

– А гус?! Гус ты видеть?! – в нетерпении выпалила Сейфер.

– Гус… о нет, мерфро Сейфер, не видеть.

– Скажи, Вадсиг, оставила ли ты дверь открытой, поднимаясь наверх?

– Нет, мессир. На улица холод, так есть.

– А долго ли ты держала её отворённой?

– Пока ты, мессир, не велеть прийти.

Спорхнувший ко мне на плечо Орев смерил меня вопросительным взглядом, выражая готовность отправиться наружу и отыскать гуса, если попросят. В ответ я (надеюсь, незаметно) покачал головой.

– Значит, гус ты, Вадсиг, видеть нет? – уточнил муж Анваген.

– Нет, хозяин.

Беруп перевёл взгляд на Сейфер.

– Гус у мой дверь ты видеть быть?

– Да, Беруп, да! В жизни такой громадный гус я не видеть! Клыки длинны, как моя ладонь, быть!

– Это твой Малыш есть? – спросил Беруп у меня.

– Да. Уверен, это он.

– Твой Малыш на Вадсиг напасть быть?

– Вот уж не думаю.

– Вадсиг, ты снова к дверь идти, – махнув рукой, распорядился Беруп. – Если гус видеть, дверь оставить открыта и нам сказать. Если гус видеть нет, дверь запереть и заняться свои дела.

Вадсиг присела, склонила голову, наскоро обозначив реверанс, и поспешила вниз.

Стоило ей удалиться, Сейфер протянула Берупу письмо, написанное мною всего несколько часов спустя. Рука её тряслась так, что листок затрепетал, застрекотал на весу не хуже погремушки.

– Беруп, это я в комната девочки спящей найти есть. Прочесть ты? И Анваген тоже?

Оба склонили головы над листком.

– Твоя дочь она быть, мессир?

В голосе Сейфер тоже слышалась дрожь.

Я кивнул.

– Спать целый день она есть. Целая ночь спать она нет. Ходить есть, говорить есть. Мои картины со стены ломать! – всё с той же дрожью в голосе воскликнула она, повернувшись к Анваген.

Внизу что-то с грохотом рухнуло на пол. Грохоту вторил истошный визг Вадсиг.

VI. Пустые тёмные комнаты

Протянутая из темноты, для Свина никогда не завершавшейся ростенью, рука Свина сомкнулась на его плече, болезненно в кожу впившись остроконечными ногтями.

– Что-то там есть, браток… дом вроде бы.

– Думаешь, нас пустят заночевать? Света нигде не видно.

– Так и у Выжлеца, ты сам говорил, ни огонька не видать было.

– Масло для ламп нынче дорого очень, – откликнулся Выжлец чуть впереди, – а свечей попросту не сыскать ни за какие деньги. Правду сказать, – немного поразмыслив, добавил он, – далеко ли ещё до города, я не знаю, но путь мы проделали – о-го-го какой. Я лично готов отдохнуть. А ты, Бивень, что скажешь?

Свин отпустил его плечо и, судя по перестуку ножен, двинулся куда-то вправо.

– Свин шёл пешком, – заметил он, – а я ничего не делал, только сидел на спине твоего изумительно долготерпеливого ослика. Уверен, и Свин, и мой ослик устали куда сильнее, чем я.

– Стенка, – не отойдя и на десяток шагов, сообщил Свин. – Стенка, а ни окошек те, ни дверей… так-так… о, ворота. Настежь распахнуты.

– Вор-рота – нет! – подсказал ему Орев.

– Ясно. Там, за воротами, пустующий особняк, – подытожил Выжлец. – Я сколько раз мимо ездил. Если все согласны, можно заночевать внутри. От дождя укроет: после такой жары наверняка дождь пойдёт. Как ты считаешь, Бивень? Привал устроить согласен?

– Согласен, – ответил он, вынимая из кармана огненный поршень, подаренный Пижмой. – Если этот особняк принадлежал человеку по имени Кровь, с удовольствием поглядел бы. Ты, случайно, не знаешь, кто был его хозяином?

– Хозяином? Понятия не имею. Одно могу сказать: с тех самых пор, как я начал ездить этой дорогой, здесь не живёт никто. Места довольно глухие, а пустых домов всюду полным-полно, причём многие в куда лучшей сохранности.

– Тогда мне хотелось бы остановиться здесь, если вы со Свином согласны.

Огненный поршень ярко вспыхнул во мраке.

– Я бы на твоём месте без особой надобности свечку не жёг. Поберёг бы.

– Давай сюда, браток, – донёсся издали голос Свина. – Идёшь, нет?

– Иду, иду, – спешиваясь, откликнулся он.

Стена оказалась изрядно разрушенной; искорёженные прутья железной решётки, некогда преграждавшие майтере Мрамор путь за ограду, исчезли, как не бывало.

– Взгляни, Орев. Когда-то мне довелось биться здесь, – шепнул он птице, устроившейся на плече.

– Др-раться – нет!

– Порой приходится. Приходится даже тебе.

Орев заёрзал, нахохлился, в унынии щёлкнул клювом.

– Др-рянь место. Сквер-рное.

– О, несомненно. Здесь держали в плену Шёлка, и Синель, и патеру Наковальню, и мастера Меченоса. Знаешь, не так давно мне почудилось, будто Меченос идёт со мной, рядом… ах, вот бы вновь повидать его!

Увлекая осла за собой сквозь ворота, он поднял фонарь в надежде разглядеть виллу, когда-то принадлежавшую Крови, но слабенький огонёк свечи едва-едва выхватил из темноты бледневшую в отдалении громаду фонтана, украшенного изваянием Сциллы.

– А ещё лучше – Шёлка, – добавил он себе под нос.

– Др-рянь место!

Сзади донёсся негромкий смешок Выжлеца.

– Ясное дело: здесь же полным-полно призраков. Говорят, им как раз в старых домах обитать и положено.

– Да уж, действительно.

Тот, к кому обращался Выжлец, взмахнул перед собой посохом, хотя никаких препятствий в луче его фонаря не обнаружилось.

– Где-то здесь должен лежать талос. Мёртвый. Интересно, что сталось с ним после…

– Ну а мне интересно, что стряслось с твоим другом, со Свином. Впереди его не видать.

– Верно. Орев, будь добр, поищи его. Если он в беде, возвращайся и немедля сообщи нам.

– Какая полезная птица, – заметил нагнавший его Выжлец. – Значит, ты здесь уже бывал?

– Двадцать лет тому назад. Только не с посохом, а с пулевым ружьём, и не с двумя товарищами, а с тысячей. Несомненно, тут следовало бы сказать, что сейчас дела куда лучше, поскольку никто не старается покончить со мною, но, если честно, я себя лучше вовсе не чувствую.

Вздохнув, он указал посохом за спину, в сторону ворот.

– Пневмоглиссеры городской стражи снесли решётку и ворвались внутрь, вовсю паля из скорострелок, и в то же время через стену хлынули волной мы – добровольцы вроде меня, и стражники, и даже тривигантские птероштурмовики. Взятые нами и пневмоглиссерами в клещи, державшие оборону талосы полегли вмиг. Уверен, другие совершили гораздо большее, однако я выстрелил раз-другой, а после…

На его плечо опустился вернувшийся Орев.

– Свин – идти.

– Значит, с ним всё в порядке?

В ответ Орев гортанно, невнятно каркнул.

– А вот на этот раз я его понять не сумел, – заметил Выжлец.

– А он ничего и не сказал, просто подал голос. То есть не знает, что отвечать, либо не может выразить нужную мысль. Другими словами, со Свином что-то случилось, но Орев затрудняется объяснить что или подобрать подходящее слово. Скажи, Орев, он ранен?

– Р-ранен – нет.

– Уже хорошо. Надеюсь, он не упал, не провалился куда-нибудь?

– Нет… нет.

Чашу давным-давно пересохшего фонтана доверху наполняли полусгнившие палые листья, некогда белый камень сделался грязно-серым, изваяние Сциллы лишилось одной из рук.

– Скажи, Выжлец, люди ей до сих пор поклоняются?

Выжлец задумался.

– Кто как. Сам-то я не из набожных, а потому и внимания особого на это не обращаю, но, сдаётся мне, сейчас уже не как в прежние времена. Матушка Пижмы как-то раз говорила, что в жертву ей теперь приносят в основном уток.

– Ну а теофании?

– Боюсь, я не знаю такого слова.

– Девочка – пр-рийти, – объяснил Орев.

– Ну, Сцилла вам в Священных Окнах является?

– А, это… – Подстегнув осла, Выжлец потянул за собой и второго, шедшего в поводу. – Наверное, не как раньше. Авгуры говорят, будто является… к окну Великого Мантейона по два-три раза в год.

– Правду сказать, раньше дела обстояли совсем не так. За всё время, пока я рос, нам не являлся вообще ни один из богов. Только перед самым отлётом на Синий и удостоились.

– Надо же… не знал, – протянул Выжлец.

– Так вот, что я хотел…

– Человек… идти, – перебил его Орев. – Человек Свин.

– Прекрасно, – обрадовался он и поднял повыше фонарь. – Свин? С тобой всё в порядке?

– Хо! Точно так.

– А то мы уже заволновались…

С этим он поспешил вперёд. Вскоре неяркий, дрожащий луч фонаря выхватил из мрака великана в испачканных чёрных брюках и не менее грязной серой рубашке. Огромный меч его обстукивал, ощупывал широкий дверной проём парадного входа в особняк Крови: очевидно, Свин готовился выйти наружу.

– Мы собираемся остановиться здесь. Уверен, внутри есть очаги: раньше уж точно имелись.

– Так точно, браток.

Он оглянулся на Выжлеца.

– Тебе наша помощь с ослами потребуется?

– Нет, – откликнулся Выжлец, – лучше огонь разожгите!

– Хорошо! Там… Свин, фонарь я сейчас погашу. Выжлец советует не жечь понапрасну свечку и, разумеется, прав. Тем более что ни дров, ни хвороста я здесь не вижу, а всю мебель, надо полагать, давным-давно растащили либо сожгли.

– Так точно.

– Бедняжка, – пробормотал Орев.

– А посему не проводишь ли ты меня на задний двор, не поможешь ли в поисках хвороста? Насколько я помню, там над стеной нависали деревья, и сухие упавшие ветки найдутся наверняка.

Громадная ладонь Свина отыскала его плечо, и он, хотя Свин не ответил ни слова, покорно последовал за товарищем.

– Здесь у них были сараи для пневмоглиссеров Крови, а ещё загон, где держали рогатых кошек. Приглядывал за ними талос – тот самый, убитый Шёлком в подземельях… другие, которых, штурмуя виллу, прикончили мы, по-моему, принадлежали Аюнтамьенто. И ещё на задах имелись садки для кроликов, хотя я не помню, видел ли их сам…

– «Видел»? – Пальцы Свина стиснули плечо крепче. – Ты сказал «видел», браток?

Орев, наполовину развернув крылья, беспокойно заёрзал на хозяйском плече.

– Остер-регись!

– Да, Свин, так я и сказал.

– Мы ж с тобой в дружбе, а?

– Разумеется, Свин, я тебе друг. Надеюсь, и ты мне тоже.

– Тогда расскажи, браток, кой о чём. Расскажи, что видишь.

– Сию минуту? Вовсе ничего. Вокруг темнота беспросветная.

– Ты сказал: фонарь-де погашу, и погасил. Свин слышал. Слышал: открыл ты его, дунул и снова закрыл.

– Совершенно верно. Хочешь, могу снова зажечь, чтоб оглядеться и поискать хвороста.

– А солнца, браток? Солнца-то не видать?

– Нет, не видать. Ни проблеска.

Рука, стискивавшая плечо, сжалась сильнее прежнего.

– А с твердью небесной там что? Там света тож не видать?

– Нет… хотя постой-ка…

Подняв голову, он оглядел небосвод.

– В одном месте крохотная красная точка. Наверное, город горит, хотя нам пожар кажется всего-навсего искоркой. Слышал я от кого-то, будто города там горят, что ни день.

– А как насчёт дома, браток? Ты туда, внутрь, ходил?

– Нет, ещё не ходил. Хотя, конечно же, собирался.

– Стал-быть, и не знаешь, есть ли там свет… а?

Голос Свина заметно дрогнул.

– Я… пожалуй, я склонен в сём усомниться. Парадный вход тёмен, и в окнах мы… и в окнах я света не видел. Выжлеца не спрашивал, однако твёрдо уверен: заметив огонёк, Выжлец непременно упомянул бы о нём.

– А ты, Горев, что скажешь? Ты ж внутри со мной был.

– Птичка – идти, – сдержанно подтвердил Орев.

– Ну, а твои-то гляделки и в темноте видят, а? Лучше любых человеческих, вот слово-лилия, Горев! Погляди-ка опять вокруг, ладно? По дружбе ещё разок погляди?

– Птичка – смотр-реть.

– Да не боись, чего бояться-то? Что видишь?

– Свин. Шёлк.

– Ага, ага. А рядом с нами что?

– Стена. Большая. Дом. Большой.

– А как насчёт женщин, Горев? Бабёнки какой-нибудь, подглядывающей да подслушивающей, поблизости не видать?

– Девочка – нет.

– Ну мало ли… из окна, мож-быть, смотрит?

– Нет… нет. Видеть – нет.

Донёсшееся из темноты кряхтение завершилось глухим ударом: колено Свина опустилось в жёсткую сухую траву.

– Поможешь, браток? Ты ж моим другом назвался… поможешь мне, а?

– Конечно, Свин. Конечно же помогу.

Судя по изменившемуся наклону руки, Свин опустился перед ним на колени. Протянув вперёд руку, он нащупал другую его ладонь, густо поросшую волосом, величиной с добрый окорок, сжимавшую рукоять огромного меча.

– Помогу всем, чем сумею. И думаю, ты ни минуты в этом не сомневался.

– Помнишь, браток, как ты мою личность ощупывал?

– Разумеется.

– Хотел доказать те, что у Свина гляделок нет. Тряпкой повяжешь – кое-кто, случается, думает, будто Свин притворяется. Хотел, чтоб ты сам убедился…

– Понимаю.

– Тогда-то у тя фонаря не было, зато теперь есть. Зажжёшь, браток, а? Зажжёшь на секундочку?

– Конечно. Правду сказать, темнота мне самому уже – как кость в горле. Сейчас, подожди только.

Открыв фонарь, он вновь извлёк из кармана огненный поршень. Вспыхнувший трут брызнул изжелта-белыми искрами ярче факелов уличного жонглера, и свеча занялась масляно-жёлтым пламенем.

Исчезнувшая с квадратного, обрамлённого бородой лица Свина тряпка обнажила пару тёмных, далеко отстоявших одна от другой дыр, взиравших в никуда, точно пустые глазницы черепа.

– Ну что, браток, видишь их? Видишь гляделки мои… где они были?

– Да, Свин, – с изрядным трудом отвечал он. – Да, вижу.

– Нету больше, а? Вырезаны?

Он, опустив фонарь, отвёл взгляд.

– Да, так и есть. Вырезаны.

– Грязь в них со временем копится… тряпку на палец наматываю, чищу…

– Человек – плакать, – сообщил Орев, и он вновь повернулся к Свину.

Действительно, по щекам Свина, вдоль широкого носа, струилась влага.

– Давай я почищу, если ты об этом. Чистой тряпицей, и промою чистой водой.

– Пошёл внутрь, – едва слышно забормотал Свин. – В дом пошёл, поглядеть, что там найти можно… и вижу… вижу: она.

На этом Свин умолк, а он, вновь отворив небольшой чёрный фонарь, задул свечку, хотя сам не сумел бы объяснить отчего.

– Опять темно тут, браток?

Жуткое веселье в голосе Свина казалось мучительнее любых слёз.

– Да, Свин, – подтвердил он, – опять темно.

– А ты, браток, про неё спрашивать не желаешь…

– Говор-рить – нет, – посоветовал Орев.

Предостережению Орева он не внял.

– По-моему, не время сейчас для назойливого любопытства.

– То есть плевать тебе, браток?

– Вовсе нет, Свин. Наоборот. Однако не время сейчас, понимаешь? Выжлец разгружает ослов и рассчитывает, что мы найдём дров или хвороста для костра. Идём, поищем хвороста. Обещали же.

Позднее, стоило всем троим расположиться у скромного костерка, разведённого в огромном камине, украшавшем собою селларию Крови, Выжлец вдруг спохватился:

– Пойду-ка взгляну, как там ослы: не отвязались ли? Ни единого ещё в тёмный день не терял, и впредь потерять не желаю, – пояснил он, поднимаясь на ноги. – Принести вам чего-нибудь?

– По-моему, у нас всего вдоволь.

Едва Выжлец удалился, Свин зашептал:

– Ну чо, браток? Сейчас о ней хошь послушать?

Он отрицательно покачал головой.

– Подожди, пусть Выжлец вернётся.

– Хошь, чтоб и он послушал? Свин-то думал, нет.

– Хочу, разумеется. Выжлец прекрасно знает и эти края, и людей, здесь живущих. Вот тебе, Свин, доводилось здесь раньше бывать?

– Свину-то? Не-е, Свину – нет!

– Ну а мне доводилось, только давно, многие годы назад. И я наверняка многое позабыл, хотя пока так не думаю. Многое позабыл, а ещё большее со временем исказилось в памяти, и даже то, что я помню точно, успело изрядно устареть. Мне хотелось, поговорив с тобою наедине, выяснить, что не даёт тебе покоя. Теперь я это знаю и крайне обеспокоен тем же сам… и очень хочу послушать, что обо всём этом скажет Выжлец.

Свин не ответил ни слова.

– Конечно, – не дождавшись ответа, добавил он, – я вовсе не ожидаю от Выжлеца объяснений, каким образом человек без глаз обретает способность видеть, однако он может рассказать нечто стоящее о том, что видел сам.

– Человек… идти, – известил их Орев. – Идти… обр-ратно.

– Насколько я понимаю, твои ослы, Выжлец, не разбрелись кто куда? В противном случае ты не вернулся бы так скоро.

Выжлец, улыбнувшись, уселся на прежнее место.

– Нет, с ослами всё замечательно. Боюсь, я чересчур беспокоюсь о них, и наверняка ещё не раз навещу их за ночь. Вам это всё, наверное, покажется глупостью…

– Забота о собственном скоте? Разумеется, нет: что ж в этом глупого? Однако, Выжлец, Свин поведал мне нечто экстраординарное, и я хотел бы, чтоб ты тоже послушал его рассказ.

– Так рассказывайте, а я, если что, помогу, чем сумею.

– В чём я ни секунды не сомневался. Как только мы прибыли сюда, Свин вошёл в этот дом один. Пускаться в долгие рассуждения о том, сколь тут было темно, либо вспоминать, что ни фонаря, ни факела у Свина не имелось, надобности, думаю, нет.

Выжлец сдержанно кивнул в знак согласия.

– Вдобавок Свин, как ни прискорбно напоминать о сём, слеп. Слеп, и хотя я ни минуты не сомневался в его слепоте, настоял, чтобы я в ней удостоверился. Если у тебя есть сомнения, не сомневаюсь, Свин позволит убедиться во всём и тебе.

– Не надо, я тебе на слово верю, – объявил Выжлец, – вот только никак не пойму, к чему ты клонишь.

– Человек – видеть, – коротко объяснил Орев.

– Именно! Войдя в дом, он увидел здесь женщину, верно, Свин?

– Точно так.

– Теперь тебе, Выжлец, известно всё, что знаю я сам. С этого и начнём. Итак, Свин, вошёл ты в дом. Вокруг темнота. Не просто темнота обычной ночи, нередко позволяющая разглядеть нечто крупное, включая сюда и людей, но непроглядная мгла. В комнатах, в недрах полуразрушенной виллы – ни огонька. Каким же образом ты сумел разглядеть её?

Свин покачал головой.

– Откуда ж мне знать-то?

– Не держала ли она в руках лампы или, к примеру, свечи?

– Кабы и держала, Свин ничего бы такого не разглядел, понимаешь? – неторопливо, рассудительно заговорил Свин и вытянул вперёд руки. – Вот он, огонь, так? Старик Свин его чувствует. Чувствует, как от него жаром пышет. А видеть его Свин может? Не может Свин, нет.

– Хорошо. Ну а не видел ли ты чего-нибудь ещё, кроме той женщины? К примеру, пола, на котором она стояла, или стены за её спиной?

– Нет, браток, ничо такого не помню.

– А может, это из знакомых кто-то была? – спросил Выжлец. – Например, Пижма или одна из женщин, с которыми ты встречался в пути?

Повернув к нему голову, Свин ошибся по меньшей мере градусов на десять.

– А Свин узнал бы их, кабы увидел?

– Наверное, нет, не узнал бы, – согласился Выжлец, задумчиво ущипнув собственный подбородок.

– Человек – говор-рить! – поторопил его Орев.

– Ладно, будь по-твоему. Помните, я предупреждал, что тут призраки водятся? То есть Свин к тому времени, кажется, вперёд ушёл, а вот тебя, Бивень, я предупреждал точно.

– Имея в виду призрак женщины?

– Ну да! Хочешь, всю эту историю расскажу? Только имей в виду: история из тех, какими детишки постарше пугают маленьких.

– Лично я послушаю с удовольствием. А ты, Свин, что скажешь?

– Хо! Точно так!

– Ладно, слушайте. Много лет тому назад жил здесь богач, богатей из богатеев, и была у того богатея дочь, безобразная с виду – просто на диво. До такой степени, что в жены её брать никто не хотел. Задавал богатей балы, закатывал званые ужины, созывая к себе всех неженатых юношей города, однако мужа для дочери среди них не находилось никак. И вот однажды явилась к нему на порог ведунья с ног до головы в чёрном. Богатей накормил её, дал ей целую карточку и попросил совета: как же быть, что же делать с безобразием дочери? А ведьма и говорит ему: держи дочь взаперти, и чтоб никто, кроме тебя самого, её не видел… Что с тобой, Бивень?

– Ничего страшного… просто мне только что – в тысячный раз! – сделалось очевидно, какой же я идиот. Будь добр, рассказывай дальше. Чем же всё это кончилось?

– Как пожелаешь.

Подняв бутылку, из которой отхлёбывал, Выжлец обнаружил, что вина в ней до сих пор куда больше половины, и вновь припал губами к горлышку.

– Словом, присоветовала ему ведунья держать дочь взаперти и никому не показывать, пока все не забудут, как она безобразна. Так богатей и сделал. Запер дочь в тёмной, совершенно пустой комнате с голыми стенами, ставни ни днём ни ночью не открывал и даже еду ей носил сам, чтобы никто её не увидел, и вскоре о ней вправду все позабыли. Все, кроме авгура, когда-то совершившего над нею обряд имянаречения. Как её звали, не знаю, хотя тот авгур, не сомневаюсь, знал…

– Звали её Мукор.

Выжлец в изумлении поднял брови.

– Прошу прощения, я вовсе не собирался перебивать тебя. Продолжай, мне хотелось бы дослушать рассказ до конца.

– Так вот, тот авгур порой приходил в дом богатея и спрашивал о ней. А богатей всякий раз изобретал какую-нибудь отговорку: дескать, дочери нездоровится или, скажем, её сейчас дома нет. В скором времени авгур заподозрил неладное. Был у него топорик такой, небольшой, и вот как-то ночью явился он с этим топориком сюда, к богатею, взломал ставень и начал время от времени выпускать безобразную дочь богатея на волю. Выпустит, а она ходит из дома в дом, просит хозяев приютить её, однако никто её, такую безобразную, к себе не пускал, и тогда принялась дочь богатея чинить над людьми всякое озорство: кому тарелку с ужином в лицо швырнёт, кого заставит себя самого кулаком по носу стукнуть и так далее.

Сделав паузу, Выжлец глотнул вина.

– Но вот кто-то из богов велел авгуру уходить, и он ушёл, а с отцом-богатеем покончила генералиссима Мята. Некому стало выпускать безобразную дочь на волю и носить ей еду, и спустя недолгое время умерла она с голоду у себя в комнате, под замком. Однако её призрак до сих пор обитает здесь, в доме, то по стене, то по крыше разгуливает, а случается, останавливает прохожих и проезжих. Если выйдет тебе навстречу, а ты обойдёшься с нею учтиво, предскажет будущее и удачу в делах наворожит, но если хоть намекнёшь на её безобразие, проклянёт тебя так, что умрёшь не далее чем через год.

Орев зааплодировал, шумно захлопав крыльями.

– Р-рассказ… Хор-рошо!

– Вот и всё, – улыбнувшись, подытожил Выжлец. – Всё, что я знаю… да, и ещё: у нас, в Тупике, есть семейство, утверждающее, будто у них хранится топорик, вроде как оставленный в доме богатея тем авгуром. Топорик этот я видел сам. По-моему, ничего особенного – просто старый топорик безо всякой волшебной силы… а ты, Бивень, похоже, о чём-то крепко задумался?

– Так и есть, – кивнув, подтвердил он, – поскольку рассказ твой подразумевает, что Шёлк покинул Вирон… и сейчас то ли на Синем, то ли на Зелёном, если до сих пор не погиб. Патера Шёлк и был тем авгуром, что отворил топориком ставни на окне Мукор, а стало быть, вне всяких сомнений, и авгуром из твоей сказки. Мудрая ведьма в чёрных одеждах, по-моему, навеяна чьими-то смутными, путаными воспоминаниями о майтере Розе, но авгур – не кто иной, как патера Шёлк. Вне, повторюсь, каких-либо сомнений.

Ненадолго умолкнув, он повернулся к Свину.

– Понимаешь, никто – никто, включая меня самого – не задавался вопросом, что сталось с другими, жившими здесь, а зря. Зря. С Кровью покончил Шёлк, Мускуса лишила жизни Эхидна, Гиацинт стала женой Шёлка, а Шёлк заботился о Мукор, пока Мукор с бабушкой не улетели на Синий. Доктор Журавль – едва не забыл о нём, а напрасно – погиб, по ошибке застреленный стражниками. Многие другие, особенно из охраны Крови, не сомневаюсь, пали в сражении за свободу Шёлка и других пленников, удерживаемых в этом доме Аюнтамьенто… но какова же дальнейшая судьба ещё двух, а может, даже трёх дюжин человек – поваров, горничных, лакеев, продажных девиц?

– Они бы что, браток, объяснили нам, как слепошарому удалось разглядеть какую-то бабу? – проворчал Свин, не отвернув безглазого лица от огня.

– Нет, Свин. Конечно же нет. Однако они могли бы поведать мне кое о чём столь же важном, но едва мною не позабытом – о том, что подлинная история, подлинные события в действительности не имеют конца. Садясь писать несколько страничек о том же Крови, мы с Крапивой решили, что история Крови и этой громадной виллы на сём завершилась окончательно и бесповоротно. Кровь убит, вилла разграблена – осталось всего-то-навсего изложить на бумаге услышанное от Шёлка с Гиацинт и старого мастера-змеедела, сотворившего тот громадный воздушный змей… Кстати, он, мастер, улетел с нами на Синий и не позволил назвать его в книге по имени, хотя многое, очень многое рассказал о Мускусе и его птицах. Нам с Крапивой и в голову не приходило, что Кровь, и его дочь, и эта вилла продолжат жизнь в преданиях, но, очевидно, так и произошло!

– То есть ты, браток, целую книгу написал самолично?

– Да, только писали её мы с женой, вместе. Позволь, Выжлец, и мне вина глотнуть?

– Ясное дело. Держи. Только ты ж говорил, что не будешь.

– Говорил…

Вздохнув, он протёр горлышко бутылки и поднёс его к губам.

– Из-за меня, браток, да?

– Да. Ты ведь не пьёшь с тех пор, как потерял зрение… по крайней мере, именно так сообщил мне.

– В точности так. Пьющему без зрения никуда, не то как выпьешь – живо носом в канаву свалишься.

– Понимаю. Мы, Свин, с тобой гораздо ближе один к другому, чем любой из нас к Выжлецу, хотя они с Пижмой так замечательно приняли нас. Нельзя вино пить тебе, не стану и я… однако сейчас нам нужно на время расстаться, и, сказать правду, по-моему, пара глотков доброго вина, прихваченного в дорогу Выжлецем, может потребоваться, чтоб отгонять призраков. Держи, Выжлец. Благодарю тебя.

– Ты о призраке безобразной дочери? – принимая обратно бутылку, уточнил Выжлец.

– А как по мне, вовсе она и не безобразная, – нарочито, излишне громко возразил Свин.

– Шёлк – говор-рить!

– Нет, я пойду поискать саму Мукор – дочь богатея из твоего рассказа.

Опершись о посох, он поднялся с пола.

– Фонарь, пожалуй, оставлю вам, здесь. Свечи, как ты сказал, нынче дороги, и то их ещё поди поищи, а чтоб разглядеть её, фонарь мне, полагаю, нужен не более, чем Свину – глаза. Подумать только… мне ведь и в голову не приходило задаться вопросом, каким образом Шёлк видел Мукор, являвшуюся к нему не в вещном, осязаемом образе…

Свин тоже поднялся на ноги.

– С тобой пойду, браток.

– Я… нет, извини, но этим я предпочёл бы заняться в одиночку.

– Вслепую ж пойдёшь, браток. Вслепую, как Свин. Горев – он те, конечно, кой-что подскажет, но лучше б с тобой шёл человек привычный. И, слышь, браток…

– Что, Свин?

– Милая она девчонка, браток. Милая – просто страсть. Мне, старику Свину, прям-таки красавицей показалась. Ты, браток, мужик умный…

Он отрицательно покачал головой, хотя и понимал, что Свин этого не увидит.

– Зря ты так думаешь, Свин. Зря.

– Не-е, точно те говорю. Росточком, понимаешь, по пояс мне, костлява на удивление, но для меня – милей нету… смекаешь, браток, почему?

– Да. Думаю, да. Потому что тебе удалось увидеть её: ведь ты вот уже сколько лет не видел ничего… никого.

– В яблочко, браток, в яблочко. А ты с ней, стал-быть, знаком?

– Так и есть, Свин. Я… да, понимаю, хотя для тебя это мало что значит, но я помогал кормить её и приглядывать за ней, когда оба мы жили в Вироне, во Дворце Кальда.

С этим он повернулся к Выжлецу.

– Тебя не удивляет, что мне довелось провести пару дней во Дворце Кальда?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Там-то мы, я и Крапива, и познакомились с Мукор – с женщиной, которую ты называл безобразной дочерью богатея. Много позже она подарила мне ручного гуса. Сейчас мне хотелось бы показать ей, что я стараюсь отплатить ей добром за добро, разыскивая новые глаза для её бабушки, а после спросить, где найти Шёлка.

– То есть её призраку вы оба, и тот и другой, доверяете, – пробормотал Выжлец.

– Вполне. Вот только призраки тут ни при чём: сколь мне известно, она жива и уж точно не умирала от голода здесь, в этом доме.

– Ладно, браток, не хошь, чтобы Свин с тобой…

– Да… пожалуй, да. Останься здесь.

– А чо ты делать-то такое собрался? Думаешь пройти тихонько, так, чтоб никто не слыхал? Думаешь, выйдет у тя?

– Свин – идти, – объявил Орев.

– Говорить с ней будешь, браток… а Свин чо? За спиной постоит, через голову твою поглядит… ох ты! Слыхал, браток? «Поглядит» сказал…

– Понимаю, Свин, понимаю. Поможешь мне, если с собой тебя взять соглашусь? Там наверх лезть придётся. Справлюсь ли в одиночку, ещё вопрос, а вот если на плечи тебе встать…

– На плечи-то? Эт сколько хошь!

– Тогда идём со мной.

За порогом обоих окружила непроглядная темень. Услышав шаги людей, один из осликов издал радостный рёв, и оба заговорили с ним, в той же степени радуясь чьему-либо голосу – пусть даже голос и подал всего-навсего смирный, послушный вьючной осёл. Стоило им, остановившись, оглянуться назад, неяркие отсветы пламени в проёме парадного входа на виллу показались далёкими, словно горящий город в небесных землях.

– Куда нам, браток?

– В ту самую комнату из рассказа Выжлеца…

Обнаружив, что сипло шепчет, он звучно откашлялся и продолжил:

– В ту самую комнату, где Кровь держал взаперти Мукор. Сейчас мы лицом к вилле, а значит, комната где-то справа, хотя полной уверенности в этом у меня нет. Орев, ты здание впереди видишь?

– Дом – видеть!

– Прекрасно. Сбоку к дому примыкал зимний сад, не слишком высокая пристройка с зубцами, как у всех прочих строений, наверху, и обширными окнами. Видишь что-либо похожее?

– Птичка – найти! – объявил Орев и взвился в воздух. – Идти птичка!

– Направо, браток.

– Да, помню, – двинувшись вправо, откликнулся он. – А знаешь, Свин, когда-то здесь росла мягкая, сочная трава…

– О как?

– А над зелёной, стриженной ровно, как под гребёнку, лужайкой возвышался, по сути, дворец, здание куда роскошнее любого из городских – и Дворца Кальда, и даже Дворца Пролокутора. С трудом верится, что все совершившиеся здесь перемены, в конечном счёте, к лучшему… однако так оно и есть.

Рука Свина стиснула его плечо.

– Помаши-ка посошком шире, браток. Ещё малость, и стенку как раз нащупаешь.

– Спасибо тебе. Признаться, о посохе я позабыл вовсе.

– Точно так. Ты, браток, в темноте видишь не хуже птицы своей?

– Идти птичка! – услышав его, окликнул обоих Орев.

– Нет, Свин. В такой темноте я вижу нисколько не лучше, чем ты.

– Тогда посошком не стесняйся махать и землю под ногами не забывай щупать. Свалишься – на собственных-то шишках учиться куда больней.

– Хорошо. Обязательно. Орев, ты как там? Отыскал зимний сад?

– Птичка – найти! Идти птичка!

– Кажется, он уже где-то близко… как по-твоему, Свин? И, кстати, не сможешь ли ты оценить высоту стены слева? Уменьшилась она или осталась, какой была? Насколько я помню, в главном здании три этажа и вдобавок чердак.

– Нет. Больше нет. Теперь вроде невысока совсем, – после продолжительной паузы отвечал Свин.

– Ну, стало быть, мы на месте.

Кончик посоха нащупал стену.

– Так… Свин, я вовсе не акробат, а удержать равновесие, стоя на твоих плечах в темноте, по-моему, нелегко даже для акробата. Не мог бы ты нагнуться здесь, возле самой стены? Я заберусь к тебе на плечи, обопрусь о стену, а ты держись к ней как можно ближе, хорошо? Вот только, боюсь, тяжеловат я…

– Ты-то, браток? – хмыкнул Свин, ободряюще стиснув его плечо. – Вот раз мне одного злосчастного мужика вытаскивать на себе пришлось… капитан Ланн его звали… – С этим Свин присел на корточки, и его голос зазвучал вровень с ушами слушавшего. – Такой, говорили, тяжёлый, только ты и снесёшь… залезай, браток.

– Стараюсь…

– Так вот, искать его пришлось долго, а весу в нём оказалось, будто в щенёнке. Хоть прям иди да помахивай им, как тростинкой! Вернулись к своим, обратно: о, грю, вот и лошадь твоя. И – раз, на шею её, что твоё коромысло! Теперь вставай, браток, разгибай коленки. Руками в стену упёрся? Готов?

– Да, – подтвердил он, – готов.

Предприятие оказалось куда сложней, чем он думал, однако протиснуться в одну из амбразур ему, пусть с великим трудом, удалось.

– Шёлк – идти! – с гордостью объявил Орев.

– Ну…

Поднявшись на ноги, он шумно перевёл дух.

– Ну что ж, по крайней мере, настоящий Шёлк здесь некогда побывал.

Перегнувшись через зубчатый парапет, он сощурился, однако друга внизу, во мраке, разглядеть не сумел.

– Свин, как полагаешь, сумеешь мой посох сюда подать? Я его там, под стеной, положил, и теперь мне дорогу нащупывать нечем.

– Ага… – Пауза. – Вот он. Руку вниз протяни.

– Близко – нет. Идти птичка!

Внезапно хозяина Орева охватил страх.

– Только не зашиби его ненароком, как я однажды!

– Руку тянешь, браток?

– Шёлк – тянуть!

– Да. Да, я… стой! Только что пальцев коснулся… ага, вот. Поймал.

– Вот и ладно. А со мной как быть, браток? Как Свину-то влезть туда, а?

Выпрямившись, он поднял шишковатый посох над парапетом и постучал по неровной поверхности кровли у ног.

– Тебе – никак. Тебя нам сюда не поднять, да и кровля, по-моему, твоей тяжести может не выдержать. С Мукор я, о чём уже упоминал, знаком, и в прошлом она не отказывала в моих просьбах. Если найду её, обязательно приведу к тебе… ну, или пришлю, – оценив благонравие последнего обещания, поправился он.

Не дожидаясь возражений Свина, он отвернулся от края крыши и двинулся вперёд. Вскоре нащупывавший дорогу кончик посоха провалился в пустоту на месте стеклянной крыши зимнего сада, и после этого он, замедлив шаг, пошёл дальше вплотную к парапету – так близко, что левая нога то и дело цепляла мерлоны.

– Стена – идти, – предостерёг его Орев.

Кончик посоха нащупал и стену, а руки, управляемые инстинктом, отыскали окно.

– Здесь, – сообщил он Ореву, оттолкнув в сторону остатки разбитого ставня. – Именно здесь, как я себе и представлял. Внутри есть кто-нибудь?

– Человек – нет. Девочка – нет.

Подняв руку, он просунул посох в окно, развернул концами в стороны, подёргал – держит, и подтянулся кверху, скребя о стену носками изрядно изношенных ботинок.

– Та самая, сердцем чувствую! Комната Мукор, первая комната, в которой оказался Шёлк, проникнув на виллу!

Посох нащупал лишь пол и пустоту.

– Орев, мебель здесь, внутри, есть? – спросил он. – Стол или ещё что-нибудь в том же роде?

Опершись ладонью о стену, он с осторожностью двинулся вперёд. Шаг, другой…

– Во времена Шёлка дверь комнаты запирали снаружи, – сообщил он в темноту, – но уж теперь-то навряд ли.

Ответа не последовало.

– Орев? Орев! – негромко окликнул он, потратив на знакомство с комнатой ещё с полминуты.

Ни Орев, ни прочие птицы на оклик не отозвались.

– Ты себя дурно вёл?

Голос казался невообразимо, до боли далёким.

– Словно говорящая в действительности не здесь, а на Синем, – заметил он вслух. – Как оно, полагаю, и есть.

Безмолвие… мрак… тяжесть минувших лет…

– Мукор, мне очень хотелось бы поговорить с тобой. Мне есть о чём рассказать и есть о чём расспросить тебя. И просьба к тебе тоже есть. Ответишь? Откликнешься?

Далёкий голос молчал.

Нащупав впереди дверь, он распахнул створку настежь.

– Ты себя дурно вёл?

В голову тут же полезли воспоминания о Зелёном, о начатой и проигранной там войне и, конечно же, о ночных утехах с однорукой возлюбленной, о поцелуях, отдававших сладостью морской соли.

– Да, так и есть. Множество раз…

И тут перед ним внезапно, словно там и стояла всё это время, возникла Мукор.

– Ты ищешь меня.

То был отнюдь не вопрос.

– Да, чтоб сообщить: я здесь, ищу глаза для твоей бабушки, как ей и обещал.

– Долгое же время ты странствуешь.

– Знаю, – смущённо кивнув, согласился он. – Разыскиваю Шёлка, стараюсь, как только могу, но всё ещё не нашёл его. Всё ещё продолжаю поиски.

– Найдёшь.

Тон Мукор не допускал ни малейших сомнений.

– Найду? – От радости сердце в его груди на миг замерло. – Это же просто чудесно! Но… Мукор, ты уверена? Тебе в самом деле известно будущее, как бессмертным богам?

Молча стоявшая перед ним, Мукор казалась не больше, не выше девчонки. Костлявое, точно череп, лицо, прямые чёрные волосы до самого пояса…

– Знаешь, ты ведь на вид, словно… – Тут он осёкся, не сразу сумев подобрать подходящее выражение. – Словно в тот день, когда я увидел тебя впервые.

– Так и есть.

– Словно вот-вот исчахнешь, умрёшь от голода, а я-то… а я-то думал, мореплаватели привозят к вам на остров провизию, да и рыбу вы с бабушкой ловите…

– Долгое же время ты странствуешь, – повторила Мукор, но на сей раз добавила: – А вот я – нет.

– Да, вижу… то есть кажется, вижу. Тебя-то уж точно вижу, и это напомнило мне об одной просьбе, с которой я и обращусь к тебе минутку спустя, но самое главное: где искать Шёлка? Где я его найду?

– Там, куда направляешься.

– То есть в Вироне? Благодарю тебя! Уверен, ты совершенно права. Не согласишься ли ты, Мукор, сделать мне величайшее одолжение? Будь добра, выйди наружу, поговори с моим другом, Свином, хотя бы минутку, а?

Миг – и Мукор исчезла, оставив его в темноте. Повернув обратно, он двинулся прежним путём, отыскал окно её комнаты и выглянул наружу. Разумеется, увидеть там он не смог ничего, кроме мрака темнее тьмы любой из природных ночей, зато услышал голос Свина и, хотя сказанного разобрать не сумел, понял: голос друга исполнен невиданной радости. Пауза, полминуты безмолвия… и бас Свина зазвучал снизу вновь, с дрожью, с таким восторгом, словно Свин вот-вот разрыдается.

– Ну-ну, спокойно, спокойно, – забормотал Выжлец, гладя округлые, мягкие ноздри ослика. – Чего испугался? Нечего тут бояться.

Казалось, ослик (по кличке Черепашка, не тот, на котором ехал Выжлец) согласиться с хозяином отнюдь не готов, однако твёрдо настроен соблюсти учтивость.

– Окажись рядом волки, я б знал, верно ведь?

Отступив назад, Выжлец взмахнул над головой едва горящей, угасающей хворостиной. Во тьме узорчатым хороводом заплясали искры, раздутый огонь запылал ярче, озарил стреноженных осликов, в страхе жмущихся один к другому.

– Птичка… тут! – каркнул Орев, устроившись на одной из вытянутых в стороны рук Сциллы. – Птичка – тут! Шёлк – тут! Идти огонь!

– Рад слышать, – заметил Выжлец, – а то я уже малость заволновался. Долго же они там со Свином бродят…

Пройдя сквозь портик, Выжлец переступил порог полуразрушенного приёмного зала виллы.

– Вот ты где! Ну как, Бивень? Всё в порядке?

– Нет, – отвернувшись от огня, отвечал он. – Можно мне ещё немного вина?

– Конечно же! Угощайся. Допивай всё: в бутылке осталось не так уж много.

– Благодарю тебя.

– Усталым выглядишь, – вздохнул Выжлец, усаживаясь рядом с ним. – Может, всё дело в свете очага… надеюсь, что да, а то с виду тебе вроде как нездоровится, либо очень не по себе.

– Шёлк… Хор-роший, – пробормотал Орев, устраиваясь на хозяйском плече.

– Я… – Хлебнув вина, он опустил бутылку на пол. – Впрочем, неважно. Я должен перед тобой извиниться. Прошу, прими мои самые искренние извинения. Перед уходом я опрометчиво, с дурной, недостойной целью выпил твоего вина, доброго вина, а это сродни преступлению. В вине ведь есть нечто священное… ты не замечал?

Выжлец пожал плечами.

– Ну, надо думать, оно принадлежит кому-то из меньших богов – не одному, так другому… однако всё прочее, что не принадлежит Девятерым, тоже.

– Да, принадлежит оно сыну Фионы. Не странно ли, что я об этом помню? Согласно общему мнению, менее незначительных фактов в богословии не найти, но вот поди ж ты, засело в памяти… и вспомнилось, когда мы с Крапивой писали книгу о патере Шёлке. И сейчас вспомнилось снова. Можно мне ещё толику?

– Ясное дело.

Кивнув, Выжлец вновь подал ему бутылку.

– Вино являет собою один из символов Фельксиопы, поскольку пьянит, отравляет разум и тело, а всевозможные яды и дурманные снадобья, наряду с колдовством, иллюзиями, парадоксами – её удел. Однако ж вино само по себе как таковое принадлежит сыну Фионы. Фионы, одной из самых неприметных, мелких меньших богинь.

– Не с тем, чтоб сменить тему, – вздохнул Выжлец, – но не знаешь ли ты, что случилось со Свином?

– И знаю, и нет.

– Бедный Свин! – каркнул Орев.

Собеседники умолкли, глядя в огонь. Спустя некоторое время Выжлец заговорил снова:

– То есть, что с ним случилось, ты объяснить не можешь?

– Как и случившееся со мною самим, хотя кое-что я, пожалуй, расскажу несколько позже, собравшись с мыслями.

– Шёлк… мудр-р!

Он улыбнулся.

– Подобным же образом Молот на каждом шагу превозносил патеру Наковальню. Наковальня до сих пор Пролокутор?

– Да, кажется, имя то самое, – кивнув, подтвердил Выжлец.

– А вот это просто прекрасно. Возможно, он не откажет мне в помощи. Тут осталось всего на глоток. Хочешь? Держи.

– Нет, я и так уже перебрал малость. Сколько уже силюсь вспомнить насчёт недостойной цели, о которой ты говорил, однако ничего подобного не припоминаю. С вином всегда так: выпьешь – и чего только не забудешь… Помню, ты сказал: чтоб, дескать, призраков отгонять, но не имел же в виду призрак безобразной дочери богатея! С ней ты, наоборот, повидаться хотел…

– Вот это-то, отгонять призраков, и оказалось дурной, недостойной целью, – кивнув, подтвердил он. – Видишь ли, Выжлец, питие вина ради чего-либо, кроме него самого, – грех, причём довольно серьёзный. Что есть вино? Приятный на вкус, подкрепляющий силы напиток, лучший из всех, что даны нам, после свежей, прохладной воды. Прибегая к нему с иной целью – допустим, дабы забыть прошлое, что я и имел в виду, говоря о призраках, или согреться, когда замёрзнешь, – мы извращаем саму его суть. Кстати, не заметил ли ты, что сейчас уже не так жарко, как прежде?

– Так и есть, – заулыбался Выжлец. – Хвала Пасу!

– Нет, вовсе нет. Пас – бог солнца, а наш круговорот остывает в то время, как Длинное Солнце погашено. Итак, об упомянутом мною сыне Фионы. Именуется он таким образом, поскольку никто не знает его имени. Известно о нём, что он сумрачен, что ему принадлежит вино, а более – ничего. Однако не утомляю ли я тебя? Разговор этот, по сути, праздный…

Выжлец поднял бутылку, но тут же опустил её, так и не сделав глотка.

– Нет-нет, нисколько. Как по-твоему, не оставить ли это для Свина?

– Сомневаюсь, что он станет пить, но забота о нём, разумеется, дело доброе.

– Стало быть, имя бога вина никому не известно… но как же так? Это же… крайне странно, по меньшей мере! Я думал, мы знаем по именам всех богов… ну, если не я, то авгуры уж точно!

– Действительно, случай странный, да, однако не единичный. Некогда один из моих наставников пошутил на сей счёт. Богов мы изучали подробно и Фионе с её сумрачным сыном посвятили, наверное, половину дня. И мой наставник сказал: сын Фионы, дескать, так много пил, что мы позабыли его имя.

Выжлец негромко хихикнул.

– Далее он сказал, что случай с сыном Фионы – единственный в своём роде, а все прочие боги известны нам поимённо. И я лишь многие годы спустя понял: нет, тут он ошибся. Иносущего мы поминаем гораздо чаще, но очевидно же: «Иносущий» – вовсе не имя… скорее, эпитет. Прозвание.

– Бог… Хор-роший! – заметил Орев.

– А он же любимец твой? – вспомнил Выжлец. – Самый любимый среди богов, верно?

– Вернее, единственный любимый мною вообще, если, конечно, мне когда-либо удавалось действительно, искренне полюбить его. По большому же счёту, он – единственный бог, достойный любви. Видишь ли, Выжлец, я ведь побывал там, снаружи. В иных пространствах, на Синем и на Зелёном – в иных круговоротах, весьма и весьма отличающихся от этого.

Выжлец кивнул.

– Уходя вовне, всякий полон высоких идей, но в скором времени обнаруживает, что боги – все, даже Пас – остались дома. Насколько плохи дела в Новом Вироне, я уже рассказывал.

– Верно, рассказывал.

– Уверен, именно в этом кроется одна из главных тому причин. Сколь многие из нас оставались людьми порядочными лишь из страха прогневать богов! А Иносущий – вот это вполне в его духе, в его манере – показал нам самих себя. «Вот, – говорит, – полюбуйтесь, взгляните, много ли в вас истинной честности, много ли подлинной доброты…» Сколько мне помнится, ты надеешься стать отцом?

– Хотелось бы сына, – кивнув, признался Выжлец, – но и дочка без нашей любви не останется, нет!

– Так вот, одни дети метут полы в надежде на вознаграждение, другие же берутся за метлу, видя, что пол пора подмести, а мать совсем выбилась из сил. И разделяющая тех и других бездна куда как глубже бездн, отделяющих нас от Синего.

– Боги нас гонят, твердят: уходите-де, уходите. Все об этом судачат, а сам я…

– Таково уж их предназначение.

– А сам я, Бивень, в мантейон не хожу. Мне лично кажется, боги обязаны отправиться с нами. Таков уж их долг.

– А мне дело видится так. Должно быть, боги считают, что нам следует взять их с собою самим, охотно, по собственной воле… что таков наш долг перед ними, и далеко не единственный.

Выжлец, не ответив ни слова, устремил взгляд в огонь.

– Три сотни лет они позволяли нам жить-поживать здесь, в подвластном им круговороте. Порой чинили людям зло, но большей частью относились к нам вполне благосклонно. Сцилла… пример, конечно, неважный, однако, раз уж она известна тебе лучше прочих, её и возьмем. Сцилла помогла основать Вирон и милостиво согласилась стать его покровительницей. И написала Хартию, служившую нам верой и правдой на протяжении трёх веков. Как по-твоему, разве тем, кто покинул Вирон, не надлежало взять её с собой… если, конечно, удастся? Разве не в том состоял их долг перед нею?

– Отчего же ты назвал её неважным примером?

– Оттого, что её, вероятнее всего, более нет в живых. Старшая из чад Эхидны, она наверняка, заодно с матерью, сыграла немалую роль в покушении на отца… но, разумеется, вполне может вернуться к нам, как и он. Не просто же так мы именуем богов бессмертными!

Выжлец, поднявшись, переломил о колено сухую ветку и бросил обломки в огонь.

– Полагаю, тебе уже хочется спать, а я отвлекаю тебя разговорами? Прости. Забылся.

– Ничего подобного. Ослики мои нынче ночью чем-то напуганы, и я не лягу, пока они не успокоятся. Уснёшь сейчас – потом ищи, лови их по всему лесу.

– Как по-твоему, что могло напугать их?

– Волков они не на шутку боятся. Поэтому мне и хотелось остановиться здесь. С тех пор, как хозяева съехали, в доме наверняка развелось мелкой живности на целый зверинец, но волки логова пока не устроили, да и за стену, внутрь заходить им, кажется, не по нраву. А может, их призраки отгоняют…

– Вполне возможно. Уверен, мне после нынешней ночи сюда возвращаться совсем не захочется, а все по их милости… Кстати, сейчас действительно ночь? Где окажется тень, если солнце зажжётся сию минуту?

– Откуда же мне знать?

– Вот и мне неоткуда. Орев, ты с тех пор, как мы пришли сюда, волков не видел?

– Видеть – нет.

– Ослики Выжлеца чего-то боятся. Не знаешь ли ты чего? Может, хотя бы догадываешься?

– Нет… нет.

– Тогда, в качестве одолжения, будь добр, слетай наружу, оглядись вокруг. Увидишь волка – или другого зверя, кого там ослы могли испугаться, – держись от него подальше, возвращайся сюда и расскажи о нём нам.

Орев взмыл в воздух.

– Так вот, Выжлец, возвращаясь к призракам. Должен сказать, я видел женщину, названную в твоей истории безобразной дочерью богатея. По её словам, Шёлк в Вироне, где я его и найду. Только, пожалуйста, не проси показать её тебе…

– Я и не собирался! – выразительно объявил Выжлец.

– Управлять ею, её появлениями и исчезновениями, я не могу, хотя в прошлом, признаться, не раз жалел об этом всем сердцем. Особа она отнюдь не дурная, однако меня откровенно пугает, причём я в жизни не боялся её сильней, чем сегодня, даже сидя с ней рядом в хижине, выстроенной ими с несчастной майтерой Мрамор из плавника. В тот день она предстала передо мной во плоти, то есть сидела рядом, как мы с тобою сейчас. На сей раз её в действительности рядом не было, да и быть не могло, а разговаривал я с… пожалуй, с оставленной ею здесь памятью о себе.

Выжлец сломал о колено ещё одну ветку.

– Помнится, ты говорил, что она не настоящий призрак. И, насколько тебе известно, до сих пор жива.

– По-моему, да, говорил.

– Ну а Сцилла – нет. Стало быть, загляни она к нам с Пижмой на свадьбу, в Священном Окне того крохотного мантейона, где нас объявили мужем и женой, появился бы призрак? Призрак богини? Когда я ещё мелюзгой числился, вокруг нередко поминали призрак Всевеликого Паса, а некоторые клянутся им даже сейчас.

– По-моему – да, вполне вероятно, однако с уверенностью ничего утверждать не могу. Я вообще знаю о богах много меньше, чем ты полагаешь, и, не сочти за нескромность, считаю, что обилием знаний о них не может похвастать никто. Мы склонны приписывать им сходство с самими собой, наделять их нашими собственными страстями и недостатками… в чём, разумеется, и заключалась соль шутки моего наставника. Если нас раздражает сосед, мы нимало не сомневаемся, что и богов он раздражает в той же степени, и так далее и так далее. Я даже слышал от разных людей: такой-то бог, дескать, спит, а чтоб разбудить его, необходима жертва.

Выжлец раскрыл было рот, промычал нечто невнятное, тут же умолк и, наконец, выпалил:

– Бивень, как ты считаешь, не мог ли твой друг, Свин, уснуть где-нибудь в другой комнате?

– Возможно, вполне возможно, однако весьма сомневаюсь, что так оно и произошло… но если произошло, это, пожалуй, лучшее, на что мы могли бы надеяться. Молюсь, чтоб мои сомнения оказались напрасны.

– Стало быть, ты тоже волнуешься за него?

– Да, и ещё как. Вот ты не ложишься спать, поскольку беспокоишься о своих осликах, а я не сплю из-за тревоги о Свине… и, откровенно признаться, о себе самом, не говоря уж о взятом на себя поручении.

– А эта женщина, которая не призрак… она не могла с ним что-нибудь сотворить? Ты говоришь, она не призрак… ладно, согласен. Пусть так. По-моему, Бивень, она на богиню здорово смахивает, а богини – они… Головой качаешь?

Он слегка выпрямился, отвёл глаза от огня, встретился взглядом с Выжлецем.

– Она вовсе не богиня. Позволь, я объясню, кто она и что собой представляет? Хотя, возможно, правду, либо часть правды, ты уже знаешь… в таком случае, прошу меня извинить.

– Послушаю с удовольствием, – отвечал Выжлец. – А ещё, знаешь, зря ты, по-моему, не послал Орева за Свином вместо того, чтоб беспокоиться о волках! Что, не согласен?

– Нет, не согласен. Вероятно, принести какую-то пользу это могло бы, не знаю, не знаю… однако сам полагал и до сих пор полагаю, что такое поручение для Орева гораздо, гораздо опаснее выслеживания волков. Волк – что, волку птица на воле не по зубам, а вот человек очень большого роста, вооружённый мечом, обладающий острым слухом и поразительной способностью отыскивать по звуку даже предметы безмолвные, да ещё в тесной комнате, – дело совсем иное. Разозлённый вторжением, что, на мой взгляд, отнюдь не исключено, Свин вполне может взять да пристукнуть Орева насмерть…

– Хочешь сказать, сейчас Свина лучше оставить в покое?

– Именно.

Выжлец вновь опустился на пол, скрестив пухлые ноги.

– Из-за того, что ему призрак сказал?

– Возможно. Точно не знаю.

– Расскажи о ней.

– Как пожелаешь. Недавно ты упоминал о том, что боги велят всем и каждому уходить. Аппараты, позволяющие, пересекая бездну, долететь до Синего либо Зелёного, называются посадочными шлюпками. Знаком ли ты с ними?

– Слышать-то про них слышал, но сам ни разу не видел, – признался Выжлец.

– А знаешь ли ты, что перед тем, как Круговорот покинул Круговорот Короткого Солнца, Пас снабдил их провизией и вообще всем необходимым? И что после большую их часть разорили, разграбили?

– У нас говорят, будто все до единой.

– Спорить с этим не стану. Среди прочих припасов имелись древние человеческие зародыши, эмбрионы, предохранявшиеся от порчи с помощью холода гораздо холоднее студёнейших зимних ночей. Порой мародёры не трогали тех эмбрионов вовсе. Порой бесцельно, из озорства, уничтожали… а порой забирали с собой, на продажу, обложив льдом, дабы сохранить их живыми до помещения в утробу матери.

– Человеческие, говоришь? Ну знаешь, Бивень… слыхал я, что со скотом такое проделывали, но…

– Да, – посерьёзнев, нахмурившись так, что его голубые глаза исчезли из виду под седеющими бровями, подтвердил он. – Человеческие эмбрионы имелись там тоже. Как и семена, замороженные подобно эмбрионам, а посему сохранившие способность к прорастанию даже спустя сотни лет, однако нас с тобою сейчас интересуют именно человеческие эмбрионы, поскольку таким замороженным эмбрионом некогда была Мукор. И патера Шёлк также.

– Кальд Шёлк? Ну это ты точно в шутку!

Он отрицательно покачал головой.

– Понимаешь, я начал рассказ о Мукор, однако, по-моему, без патеры Шёлка не было бы и Мукор… а их обоих не существовало бы без Паса, в Круговороте Короткого Солнца звавшегося Тифоном.

– Ну да, я слышал, что в разных краях богов порой называют разными именами, – заметил Выжлец.

– Видимо, именно так произошло с Пасом, Эхидной и остальными. В Круговороте Короткого Солнца все эти особы – Тифон, его родные, друзья и подруги – звались иначе и продолжили жизнь там после того, как поднялись в Круговорот.

– И что же дальше?

– Дальше? Далее нужно отметить, что однажды я слышал, как Паса назвал Тифоном один мой давний знакомый, человек по имени Чистик: так его, дескать, при нём назвала сама Сцилла. Человеком он, Чистик, был скверным, грабителем и громилой, однако – на свой лад – глубоко верующим… и вряд ли стал бы выдумывать нечто подобное. Не в его духе такая ложь, понимаешь? Так вот, решив отправить смертных в круговороты за пределами Круговорота Короткого Солнца, Пас – продолжим называть его Пасом, поскольку так нам привычнее – прибег, ни много ни мало, к трём совершенно разным способам. Некоторых отправил в путь спящими, пребывающими без чувств в цилиндрах тонкого стекла до тех пор, пока их не разбудят, разбив стекло снаружи. Некоторых – твоих, Выжлец, а также моих предков – попросту поселил здесь, в Круговороте. А некоторых велел погрузить на шлюпки в виде замороженных эмбрионов, зачатых в его мастерских, согласно расчётам и указаниям людей сведущих.

– А зачем целых три способа? – полюбопытствовал Выжлец.

– Об этом я могу только догадываться, в точности как и ты сам. Попробуй, смелее.

Выжлец задумчиво наморщил лоб.

– Ну, он же хотел, чтоб мы освоили, заселили новые круговороты, верно? Для этого людей сюда и поместил.

– Бодрствующих или спящих?

– Наверное, и тех и других. Должно быть, боялся, как бы мы здесь не передрались и не истребили друг дружку подчистую. Или, к примеру, как бы нас какой-нибудь мор не выкосил… хотя нет, неверно я думаю: не останется никого, кто ж тогда спящих разбудит?

– Полагаю, разбудить их мог бы Майнфрейм.

– Понимаешь, Бивень, я со спящими не встречался ни разу. Даже не видел ни одного. А тебе, видимо, доводилось. Они – как, сильно от нас отличаются?

– С виду? Нет, не отличаются вовсе. Им уничтожили, стёрли память о некоторых вещах, заменив подлинные воспоминания ложными, однако то одному, то другому нет-нет да удаётся, пусть смутно, что-то припомнить.

– То есть ты хочешь сказать, что спать могли бы мы все? Все до единого? Ни домов, ни людей, только леса да звери?..

– Нет, я о том, что Пас наверняка поразмыслил над этим и отверг сие решение как несостоятельное либо нежелательное.

– Ну да, – кивнул Выжлец, – кто бы ему тогда поклонялся!

– Само по себе соображение верное, однако, на мой взгляд, вряд ли стало решающим доводом. Не граничь сие с богохульством, сказал бы, что Капитул и мантейоны кажутся чем-то сродни шутке, что Пас сделался величайшим из наших богов в основном для забавы. Помнишь притчу о крестьянине, который всю жизнь жаловался: то дожди ему слишком часты, то, наоборот, редки, и на землю жаловался, и на ветры и так далее и так далее? Уж эта-то притча наверняка не кощунственнее шутки моего наставника насчёт сына Фионы, а мудрости в ней не меньше.

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Умер тот крестьянин, отправился в Майнфрейм и в скором времени был призван в грандиозный зал, где Пас вершит суд. «Насколько я понимаю, – заговорил Пас, – тебе кажется, что я безнадёжно запорол кое-какую работу, пока строил Круговорот». Замялся крестьянин, но признаётся: «Точно так, сударь мой, мне частенько казалось, что сам я мог бы справиться лучше». А Пас ему и отвечает: «Ладно, вот сейчас и займёшься…»

– Да уж, не в бровь бьёт, а в глаз, – с улыбкой подтвердил Выжлец.

– Вот именно, а ещё многое, очень многое объясняет, стоит только усвоить, что сам Пас был сотворён Иносущим. Пасу требовалось развивать, наставлять нас, а стало быть, нам следовало бодрствовать. Позиция главного божества подходит для этого идеально, хотя ложные воспоминания, внушённые спящим, вполне могли служить той же цели. Подобно крестьянину из притчи, мы жалуемся на бури, однако Пас, несомненно, предвидел заранее, что новые круговороты встретят нас и бурями, и куда более серьёзными испытаниями. А как мы справимся с ними, если ни разу в жизни не видели ни метелей, ни ураганов?

– Оно понятно, только насчёт эмбрионов я до сих пор не понял. По твоим словам, ты… э-э… кальд Шёлк был выращен из замороженного эмбриона, и эта Мукор тоже.

– Чтобы освоить и заселить новые круговороты… кстати о бурях и прочих напастях: снаружи ветер поднимается, слышишь?

– Да, вот уж давненько слушаю, но ослов в дом не поведу, если буря не разгуляется вовсю. До тех пор пусть травки пощиплют.

– Чтобы освоить и заселить Синий с Зелёным, людей требовалось доставить туда живыми хоть в каком-то количестве. Об этом Пас весьма неплохо позаботился, разделив нас на две группы – на бодрствующих и спящих. Если продолжительный сон, какова б ни была его природа, не сохранит жизнь спящих на протяжении трёх сотен лет, поселенцами станем мы. Если нас, как ты выразился, выкосит подчистую какой-нибудь мор, спящих разбудит Майнфрейм либо хемы, помещённые Пасом в сей круговорот наряду с нами. Одним словом, нам следовало непременно дожить до прибытия к Синему и Зелёному, но не только, не только! После нам предстояло продолжить жизнь в этих круговоротах. Допустим, Синий принял нас вполне радушно, там страшнейший наш враг – мы сами. Однако Зелёный много суровее: в его джунглях плодятся ингуми, а уж сколько там пагубных хворей, сколько опасных зверей! Чувствуя, что нам, людям обычным, всё это может оказаться не под силу, Пас позаботился, чтоб среди нас оказалось хотя бы немного людей необыкновенных, вроде Мукор, умеющей отправлять в странствия собственный дух, оставаясь в живых, или же Шёлка, прирождённого вождя из тех, которых мы окружаем ореолом легенд, но крайне редко видим у власти… либо, позволю себе добавить, заслуживаем.

– Стало быть, большая часть этих эмбрионов растащена или погублена? – со вздохом пробормотал Выжлец, глядя в огонь.

– Боюсь, что да.

– И, значит, новых круговоротов нам не заселить?

– Возможно. По крайней мере Зелёного.

– А знаешь, мне бы хотелось туда. Может, я разумом повредился, а? Никогда раньше отсюда улетать не тянуло, а тут…

– Не стану отрицать, перелёт через бездну весьма опасен. Однако на Синем вы с Пижмой вполне можете устроить новую жизнь для себя самих и своих детей, куда лучшую, чем здесь, да ещё исполните волю Паса.

– Нет, Бивень, я не о Синем, – возразил Выжлец, – я на Зелёный хочу. Хочу туда, где нужнее всего.

Прежде чем ответить, он лёг, растянулся во весь рост на полу, подложив ладони под голову.

– Храбрый ты человек…

– Вот уж нет! Нисколько, мне ли не знать! Однако… однако…

– Выходит, ты не слишком-то хорошо разбираешься в самом себе.

– Зато я честен, упорен, с головой на плечах, и не пьянствую, и не крушу со зла всё вокруг без разбору. Не бедокур, одним словом. И руками работать умею, и торговлю вести, а значит, могу тамошним пригодиться, очень даже могу!

– Уверен, так оно и есть.

– Надо будет подумать. Только думать придётся долго… наверное, пока малыш у нас не родится, и даже дольше того.

На этом оба умолкли. Какое-то время безмолвие, воцарившееся в стенах полуразрушенной виллы, нарушали лишь завывания ветра снаружи, треск пламени да негромкое дыхание человека, навзничь разлёгшегося у очага.

Наконец Выжлец поднялся, вынул из очага горящую хворостину и снова вышел наружу, а вернувшись, укрыл принесённым с собой одеялом лежавшего на полу.

– Благодарю тебя, – приоткрыв глаза, пробормотал тот.

– Не спишь, значит, – отметил Выжлец.

– Боюсь, что так.

– Нынче вечером ты рассказывал кое-что довольно-таки… как бы сказать… ну, не слишком благочестивое. И сам признал это.

– Анекдот об усопшем крестьянине?

– Ага, и не только. И я спросить у тебя хочу, Бивень… только вопрос, боюсь, выйдет не из приятных. А может, вовсе дурацким.

– И ты опасаешься, что я не приму тебя всерьёз?

Выжлец уселся на пол.

– Наверное, да.

– Ну, если спросишь всерьёз, я и ответить всерьёз постараюсь. В чём же вопрос?

– Вот ты говоришь, есть два бога, нам неизвестных… в смысле, мы знаем: да, есть такие боги, только не знаем их по именам. А ещё говоришь, что Пас сотворён Иносущим, так?

– Да. И богов, и людей – то есть весь род людской – сотворил Иносущий. В Хресмологическом Писании так прямо и сказано, и я уверен, это святая истина.

– А другой безымянный бог… сын Фионы, так? Кто отцом его был, кому-нибудь известно?

– Предположительно, Пас. Фиона считается одной из низших его конкубин, не столь любимой, как Киприда.

– Тогда мой вопрос точно выходит совсем уж дурацким. Я собирался спросить, не могут ли оба оказаться одним и тем же богом.

Лежавший на полу не ответил ни слова.

– Ну, раз уж имена их нам неизвестны… Может, Иносущий – и сын Фионы, и бог вина.

– Что ж тут дурацкого? Наоборот, весьма проницательно. Какая-то пара минут, и ты удивил меня уже дважды! Да, это возможно и вполне может оказаться истиной… но точный ответ мне, разумеется, неизвестен.

– Но если Иносущий сотворил Паса, а Пас – отец винного бога…

– Скажи, Выжлец, видел ли ты Фиону хотя бы раз? В Священном Окне или ещё где-либо?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Вот и я не видел. А как насчёт Паса? Лично я и его не видел ни разу.

– И я тоже.

– Тогда что мы с тобой можем знать о происхождении бога вина и о возможных последствиях подобного происхождения? Какие пределы для Иносущего непреодолимы, а каких словно бы вовсе нет? Помнишь, я рассказывал о человеке по имени Чистик, услышавшем от Сциллы, что в Круговороте Короткого Солнца Паса именовали Тифоном?

Выжлец кивнул.

– Говорила с ним Сцилла устами девушки по имени Синель, в которую вселилась на время: вскоре после этого Синель многое рассказала о пережитом моей жене. Не думаешь ли ты, что Сцилла, вселившись в Синель, покинула Майнфрейм? Или что Сцилла не могла пребывать в теле ещё одной женщины – либо, если уж на то пошло, мужчины – в то же самое время?

– Наверное, могла бы, если бы захотела.

– Ну конечно, могла бы! – Лежавший на полу поднял голову и сел. – Было дело, я собирался рассказать, что случилось со мной и со Свином после того, как мы оставили тебя здесь. Затем решил, что лучше от этого воздержаться… пусть, дескать, Свин сам расскажет обо всём нам обоим, если захочет, а не захочет, так промолчит. Но теперь вновь передумал. Тебе просто необходимо это выслушать. Вы с женой приняли нас как гостей, и, умолчав о случившемся, я отплачу вам чёрной неблагодарностью.

– Это как-то богов касается? – осведомился Выжлец.

– Возможно. Пожалуй, возможно. Как ты сам помнишь, мы вышли наружу, я побеседовал с Мукор, а после, закончив беседу, попросил её поговорить со Свином.

Выжлец кивнул.

– Затем я долго не мог решить, вернуться ли сюда сразу или вначале навестить комнаты, некогда принадлежавшие Гиацинт.

– Жене Шёлка?

– Именно. Жене Шёлка, некоторое время жившей здесь, в этом доме. Красива она была очень: женщин красивее я не видывал в жизни. Встречал с тех пор разве что одну, способную с ней посоперничать, несмотря на увечье…

– А дальше-то, Бивень?

– Так вот, вспомнил я о ней, вспомнил, какой красавицей считал её в те времена, и мне вдруг страшно захотелось отыскать принадлежавшие ей комнаты – не поглядеть, так хоть стены пощупать. В спальне она разрубила азотом каменный подоконник… вот его-то мне и захотелось пощупать, если он до сих пор на месте, и постоять минутку-другую возле того самого окна, из которого выпрыгнул Шёлк. Сколько ни убеждал себя: глупости, дескать, всё это, сюда возвращаться надо, но вот поди ж ты!.. Кстати, упоминал ли я, что Орев меня оставил?

Выжлец отрицательно покачал головой.

– Так вот, он улетел. Поскольку побаивается Мукор, о чём я совем позабыл, а зря. Темень вокруг, разумеется – хоть глаз выколи, так что без Орева пришлось целиком положиться на посох. Одни только поиски двери из комнаты Мукор в коридор заняли минут пять, не меньше. Поразмыслив, я решил вернуться сюда, к тебе, а если по пути забреду в комнаты, по описанию Шёлка похожие на комнаты Гиацинт, тем лучше.

– По-моему, мысль резонная.

– Спасибо на добром слове. Возможно, она и резонна, однако толку не принесла никакого. Выйдя из комнаты Мукор, я в скором времени безнадёжно заплутал и горько пожалел об оставленном здесь с тобой фонаре. Долго бродил вслепую вокруг да около, искал лестницы, а комнаты, обыскав две-три, старался обходить стороной, уверенный, что лестница скорее отыщется в коридоре…

– Понимаю.

– Однако в какие-то комнаты ненароком всё же забрёл и ещё минуту-другую ни о чём не догадывался. А после, сообразив, что случилось, отыскал дверь, прошёл ею, рассчитывая снова оказаться в коридоре, однако попал в ещё одну комнату, куда просторнее первой и при этом, насколько я мог судить, о трёх углах. Не знаю, есть ли у геометров название для подобной фигуры… вроде растянутого в ширину треугольника, только пара углов как бы отсечена. Тут-то я, Выжлец, и понял, причём с абсолютной уверенностью, что именно эта комната служила Гиацинт гардеробной. Разумеется, прежде я ни разу там не был, хотя, как уже говорил, побывал в этом доме многие годы назад, однако тысячу раз думал о ней, представлял её в воображении, и ни на секунду не усомнился, что нахожусь именно в ней. Если тебе угодно в сём усомниться – пожалуйста, я не обижусь.

– Рассказывай дальше, – в который раз поторопил его Выжлец. – Что же ты сделал?

– Ну, мне подумалось: раз уж меня сюда занесло, отчего бы не отыскать и спальню с тем самым окном, из которого выпрыгнул Шёлк, не пощупать тот подоконник, не постоять у окна и так далее и так далее. Стучу вокруг посохом, ищу дверь и вдруг слышу оглушительный грохот! Грохот удара и треск разбитой в щепки доски. Не представляю себе, как описать мой испуг: один, в кромешном мраке, а тут такое!..

Выжлец поднял брови.

– А знаешь, я, кажется, тоже слышал. Бабахнуло что-то с треском где-то далеко, в глубине дома, задолго до твоего возвращения… Ну, думаю, наверное, Свин с ног свалился…

– Возможно, так оно и было, хотя я в этом весьма сомневаюсь. Сам я решил – но это всего лишь догадка, не более – что Свин с силой ударил в стену мечом, которым нащупывает путь в темноте, как я посохом, либо кулаком.

– В стену ударил?

– Да. По-моему, мебели здесь, в доме, уже много лет как не осталось вовсе. Судя по всему, что я слышал о Крови, жил он на широкую ногу, виллу обставил роскошно, и обстановку наверняка вывезли отсюда давным-давно. Видишь ли, Выжлец, мы множим богатства, копим сокровища, по глупости веря, будто копим их для себя, тогда как в действительности накопленное достанется тем, кто придёт после нас. Позволь, я расскажу по секрету кое-что личное и при том довольно постыдное касательно собственной семьи?

– Ясное дело, рассказывай, если сам хочешь.

– Со старшим из моих сыновей порой – причём нередко – трудно было поладить. Он, понимаешь, считал себя куда умней нас с Крапивой и полагал, будто нам надлежит во всём его слушаться и радоваться, что он снизошёл до указаний и наставлений.

Выжлец заулыбался.

– Да уж, со мной отцу в своё время тоже приходилось несладко!

– Однажды, рассердившись на нас с Крапивой, он врезал по сделанному мной шкафчику так, что прошиб дверцу и вдобавок изрядно повредил руку. Теперь представляешь себе, что за грохот я слышал?

Выжлец почесал в затылке.

– Но что ж Свина так рассердить могло?

– Полагаю, стук моего посоха.

– То есть он там и был? В спальне жены кальда Шёлка?

– И решил, что его одиночество вот-вот нарушат. Конечно, всё это только догадки, но – да, лично я полагаю, что произошло именно так.

– Теперь понятно, отчего тебе не захотелось посылать Орева на его поиски…

Собрав в горсть прутья и обломки коры, оставшиеся от запасённого ими хвороста, Выжлец отправил всё это в огонь.

– Непонятно другое: что Свину там делать-то?

– В пустой комнате безлюдного тёмного дома? На мой взгляд, делать ему там практически нечего, кроме того, чего хотелось мне самому – побыть в одиночестве, прислушаться к тишине, потрогать стены и подоконник, гадая, где там стояла кровать Гиацинт и прочая мебель…

– Но ведь Свин, надо думать, никогда прежде не был в наших краях. Кажется, сам он так и говорил. И ты, Бивень, тоже.

– Наверное, да.

Поднявшись, он отряхнул от пыли седалище и колени.

– Неплохо бы нам раздобыть ещё хвороста. Я, с твоего позволения, пойду поищу.

– Разговор этот продолжать не хочешь? – догадался Выжлец.

– Если угодно, можно выразиться и так. Видишь ли, ничего разумного я обо всём этом сказать больше не могу, а нести чушь не хотел бы, хотя частенько этим грешу. Хочешь, приведу пару примеров этакой чуши?

– Давай, – кивнул Выжлец, потянувшись за фонарем.

– Я слышал вовсе не Свина, а кого-то другого. Те комнаты принадлежали вовсе не Гиацинт, а кому-то ещё. Воспоминания Свина связаны не с нею, а с кем-то, занимавшим эти комнаты до неё.

– Ты сам хоть чему-то из этого веришь?

– Ни единому слову. Возможно, когда… если Свин к нам вернётся, я со всей деликатностью спрошу, что сказала ему Мукор и зачем он отправился в комнаты, где некогда жила Гиацинт. Возможно, спрошу, но, может, и нет. А тебе… запретить, разумеется, не могу, однако советую не расспрашивать его ни о чём. Пойдёшь со мною за хворостом?

– Ага.

Отворив дверцу фонаря, Выжлец припал на колено у костерка, чтоб запалить свечу.

– И фонарь захвачу с собой. Если за стену выберемся, наверняка найдём под деревьями сколько угодно засохших веток: ветер-то вон какой.

И вправду, к тому времени как оба, оставив позади отсветы пламени и пахучий дым горящего хвороста, миновали проём парадной двери виллы, некогда принадлежавшей Крови, ветер разгулялся вовсю. Под напором шквала, принёсшего с собой явный намёк на осень, фонарь в руке Выжлеца заплясал, закачался, словно пёрышко на шнурке.

Оглядевшись, Выжлец немедля направился к сгрудившимся в кучку осликам.

– Уведу-ка их в дом, под крышу: ещё минута-другая, и такой дождь хлынет!

Его спутник хотел было сказать: давай, дескать, веди, и заметить, что осликов, по всей вероятности, напугала приближающаяся гроза, но тут к нему на плечо грузно, с лёту, приземлился вернувшийся Орев.

– Человек… идти! Большой человек!

– Свин? Где он?

– Большой… большой! Остер-регись!

– Поверь, я буду осторожен, насколько сие возможно. Где же он?

– Нет… нет! – каркнул Орев, захлопав крыльями, чтоб удержать равновесие на ветру.

– Тебе со мной идти вовсе не обязательно, только объясни: где ты его видел?

– Позади! Птичка – показать!

Что было сил заработав крыльями, Орев спорхнул вниз и устремился вперёд, встречь ветру, на высоте хозяйских коленей. Тем временем Выжлец с осликами в поводу скрылся в глубине полуразрушенной виллы, и неяркий свет фонаря угас.

– Идти птичка! – крикнул Орев из темноты.

– Иду, иду!

– Шёлк… Хор-роший! Остер-регись!

На сей раз рёв ветра заглушил хриплое карканье почти целиком, а вытянутый вперёд посох не нащупывал ничего, пока вокруг идущего сквозь темноту не сомкнулась, обхватив туловище от плеч до бёдер, ладонь громадной, исполинской величины.

– Тебе нужен свет?

Смешавшийся с раскатами грома вдали, голос божка словно бы принадлежал надвигающейся грозе.

Человек, к которому обращался божок, лишь сдавленно охнул.

– Ради тебя, служитель божий, я сожгу хоть весь этот дом, только пожелай.

– Сожмёшь ладонь крепче, и мне конец, – просипел он, обнаружив, что не в силах собраться с мыслями, да и язык едва-едва слушается.

– Я не стану сжимать ладонь крепче. Не соизволишь ли ты, служитель божий, сесть на неё? Только не упади.

– Да, – выдохнул он. – Я… да.

Нечто, подпёршее ступни, подтолкнуло его кверху так, что он невольно, не в силах удержать ноги прямыми, согнул колени. Ухватившая его ладонь разжалась, скользнула вверх и исчезла. Ощупав жёсткую неровную поверхность, на которую был усажен, он обнаружил в полукубите слева и справа её края, а затем отыскал ощупью и исполинские (каждый толщиной в его голову) пальцы, согнутые за спиной.

– Орев? – прошептал он, хотя намеревался крикнуть во весь голос. Пришлось, набрав в грудь воздуха, попробовать снова. – Орев!

– Птичка… тут!

«Тут» явно находилось где-то в значительном отдалении.

– Орев, будь добр, вернись ко мне.

Казалось, очередной порыв буйного студёного ветра вот-вот сдует его с опасно, предательски покачивающегося сиденья.

– Бить птичка?

– Нет! – откашлявшись, отвечал он. – Ты же знаешь, я тебя не обижу!

– Человек… Большой. Бить птичка?

Во тьме снова зарокотал, загремел низкий бас:

– Если ты упадёшь…

Сверкнувшая у самого горизонта молния на долю секунды выхватила из темноты лицо, огромное, словно лицо Эхидны в Священном Окне многие годы тому назад, и крохотные глаза, и ноздри вроде пары звериных нор, и пещероподобное жерло рта.

– …Поймать тебя я не смогу.

– Будь добр…

Осёкшись, он перевёл дух. Одолеть ощущение, будто ветер сдувает, уносит прочь каждое его слово, оказалось непросто.

– Ты спрашивал, не нужен ли мне свет… так вот, у меня есть фонарь. Могу я зажечь его?

– Как пожелаешь, служитель божий.

Хриплый шёпот божка мог показаться грохотом лавины где-то в далёких горах.

Фонарь он, увидев, как Выжлец зажигает свой, сунул в карман, и теперь, возясь с фонарём и огненным поршнем, едва не обронил то и другое.

– Он очень мал, служитель божий.

На сей раз в ужасающем рокоте слышались едва уловимые нотки весёлого изумления.

– Ничего-ничего, я тоже, – охваченный нарастающим облегчением, ответил он.

Дрожащий фитиль свечи обдало фонтанчиком белых искр. Казалось, в его горстях вспыхнул целый рой падающих звёзд – звёзд, словно на дне могилы, к которой Шёлк с Гиацинт везли мёртвое тело Дриадели в том самом, со сверхъестественной ясностью запомнившемся ему сне.

«Здесь мы копаем для умерших норы в земле, дабы приблизить их к Иносущему, – подумалось ему, – а на Синем делаем то же самое, поскольку так делалось здесь, однако же таким образом отдаляем их от него».

Фитилёк свечи занялся жёлтым пламенем. Закрыв фонарь, он замер, заворожённый подушечкой большого пальца божка, плавно скруглённым лицом безликого человечка в островерхом колпачке, на поверку оказавшемся когтем.

– Ты меня видишь, – заметил исполин с едва уловимым удовольствием в голосе.

– Да. А ты мог видеть меня и прежде.

Громадное лицо неторопливо качнулось вниз и столь же медленно, словно большущая лодка на гребне спокойной, могучей волны, поднялось кверху.

– Совсем как Орев. Орев способен видеть даже когда мне кажется, будто света вокруг нет вовсе.

Ответа не последовало. Услышал ли его божок? Как знать, как знать…

– Глаза Орева, – расхрабрившись, продолжил он, – куда как больше моих, хотя сам Орев намного меньше. Твои же глаза кажутся мне совсем крохотными, но лишь потому, что малы в сравнении с прочими чертами лица. Должно быть, каждый не уступает величиной голове Орева…

Струи дождя ударили оземь, как плети.

– Ты говоришь слишком быстро, служитель божий, – пророкотал божок.

«А ещё тебе наверняка кажется, что мы слишком быстры в движениях, – подумал он. – Что мечемся вокруг, точно белки либо кролики».

– Не грозит ли тебе опасность, служитель божий? Я стану тебе защитником.

– Нет, вовсе нет.

Стоило поднять фонарь выше, рукав намокшей рубашки прилип к предплечью, но ничего. Ничего. В сточной клоаке на Зелёном было гораздо, гораздо хуже…

– Не в нужде ли ты, служитель божий? Я стану тебе кормильцем.

– Весьма великодушно с твоей стороны! – отозвался он, изо всех сил стараясь перекричать шум дождя.

– Птичка… тут! – объявил Орев, грузно приземлившись к нему на макушку, отчего он в ужасе вздрогнул всем телом.

– Сыр-рость! Сыр-рость!

Захлопав крыльями, Орев встряхнулся, и его хозяина помимо ливня обдало множеством мелких брызг.

– Хочешь, забирайся сюда, под пальцы.

– Птичка… Хор-роший! Шёлк… Хор-роший!

– Однако, – внезапно устыдившись, заговорил он, – ты укрыл меня от дождя и даже не отказал в укрытии Ореву… а сам? Сам из-за меня… из-за нас мокнешь под этим ливнем?

В басе исполина снова послышались нотки весёлого изумления, хотя на сей раз это вполне могло оказаться лишь плодом воображения:

– Ливень мне нипочём, служитель божий.

Ненадолго умолкнув, божок склонил исполинскую, освещённую с затылка голову, смерил его оценивающим взглядом.

– Так не в нужде ли ты?

– Нет, – коротко (язык до сих пор слушался плоховато) отвечал он.

– Остальные пусть остаются здесь, – пророкотал божок. Жаркое, влажное, зловонное, его дыхание пронизывало буйные токи ветра насквозь; озарённая вспышкой молнии кожа лица казалась бесцветной в сравнении с резкими, чёрными, точно тушь, тенями. – Ушло достаточно. Вели остальным остаться. С этим я и пришёл к тебе. Пусть остаются здесь. Так говорит Шёлк.

VII. Собутыльники

Ну что ж, попробовать мы попробовали, и все наши эксперименты завершились крахом. Полным провалом: против истины, как говорится, не попрёшь. Все мои замыслы – хотя, начистоту так начистоту, все мои хитрые махинации – пропали даром. Нужно придумывать нечто новое.

В Бланко мы с Фавой обнаружили следующее: соединив сознания, мы обретаем способность пускай не телом, но духом переноситься в дальние дали и увлекать за собой всех, кто ни окажется рядом. Так нам удалось побывать на Зелёном, а позже меня, Джали, дюко, Шкуру и ещё нескольких наших спутников занесло в огромный город, возможно величайший из городов Круговорота Красного Солнца. По-моему, удалось это нам оттого, что некогда там жил дюко… однако позволь поразмыслить как следует.

Описать я намерен всё – всё, вплоть до мельчайших подробностей. Возможно, пока пишу, либо назавтра, когда возьмусь перечитывать написанное, что-нибудь да прояснится само собой.

Итак, препроводить меня через улицу, к Сейфер, Беруп после долгих уговоров согласился. По его словам, это нешуточное нарушение закона: прознай о нашей затее блюстители правопорядка, они с Анваген могут лишиться и лодок, и даже дома. Посему за порог мы отважились выйти лишь спустя долгое время после затени, дождавшись, пока улица не опустеет. Перед этим меня укутали в шкиперский плащ плотной саржи, до половины прикрыв лицо капюшоном. Тёмно-серый, он навевает воспоминания о ризах авгура, раздобытых для меня Оливин. Сколь же странен наш круговорот: стоит одеться по-новому, и ты уже не ты, а некто совершенно другой! Вот и пленник по имени Бивень исчез, как только Беруп укутал его не по мерке широким, просторным плащом, обернувшись неким безымянным шкипером, владельцем некой безымянной лодки. Пока я плавал по морю со Взморник и Малышом, подобного плаща у меня не имелось. Сейчас же мне не на чем выйти в море, однако для плавания я снаряжён очень даже неплохо, ну а лодкой, вне всяких сомнений, в скором времени обзаведусь.

Точно таким же образом рубины и алые с пурпуром шелка превратили меня в Раджана Гаонского… Кто мы? Мы – лишь бумага, а одежды – чернила да тушь.

Двинулись мы, стало быть, через улицу, а Орева загодя послали вперёд, дабы его общество не выдало меня с головой, а ещё чтоб Сейфер, предупреждённая им, погасила лампы и вовремя, в минуту нашего появления, отворила дверь.

Предупреждённая Оревом, Сейфер сделала всё как нужно, и мы поспешили в дом.

– Слуг я быть прочь отослать, мессир Бивень. Так ты сказать, так я и сделать.

– Идти птичка!

Шумно захлопав крыльями, Орев метнулся к лестнице и устремился наверх. Мы со всех ног помчались следом – вернее сказать, помчались мы с Сейфер, а Беруп, отдуваясь, кряхтя, потащился за нами. Пролёт, ещё пролёт, и – вот она, запертая на замок и на засов дверь крохотной спальни, не оставлявшей моих мыслей ни на минуту с тех самых пор, как я взглянул на её окно из комнаты Вадсиг. Темнота за дверью немногим уступала мраку, царившему на вилле Крови, и я едва не споткнулся об указанное Сейфер кресло.

– Теперь ты свечка желать, мессир Бивень? Ставни закрыты есть. Никто не увидеть.

Тут мне пришло в голову, что меня вряд ли кто-либо разглядел бы и опознал, будь ставни даже распахнуты настежь, а ещё вспомнился рассказ Шёлка о том, как Мукор полагала, будто её дух не может покинуть комнаты, если окно заперто. Поразмыслив обо всём этом, я твёрдо решил отворить ставни на окне Джали, а после так и сделал, однако пользы это, увы, не принесло никакой.

Беруп добрался до нас одновременно с Сейфер, вернувшейся со свечой. Позволь я, он наклонился бы над Джали, однако я, в надежде, что сей жест не допускает никаких возражений, отогнал его взмахом руки, и Беруп, громко сопя, рухнул в кресло. И лишь после этого, после того как Беруп сел, я понял, отчего Сейфер, столь долго державшая под надзором Джали, до сих пор не смогла распознать в ней ингуму: простыня укрывала лежащую почти до самого темени парика.

– Твар-рь… Хор-рошая? – осведомился Орев, стоило мне приподнять простыню.

Я, велев ему помолчать, вернул простыню на место и повернулся к Сейфер:

– Позволь узнать, зачем ты укрыла её с головой?

– Так безмолвна она есть, мессир. Так холодна. Будто мёртвая твоя бедная дочка есть. Видеть её такая я не хотеть.

– Не мёртвая она есть? – пропыхтел Беруп.

– Нет. Она в коме… в летаргическом сне, и я собираюсь её разбудить.

Не сомневаясь в своей способности достичь цели, я объявил об этом со всей возможной уверенностью. Что, если Джали, погребённую заживо в Гаоне, похоронят заживо снова, здесь, в Дорпе? Кто её тогда выручит?

– Мой дом призраки покидать быть, если она быть проснуться, мессир?

Ответив, что твёрдо в этом уверен, я велел обоим оставить нас. Сейфер вышла за дверь беспрекословно, Беруп – с неохотой, и… Что тут ещё рассказать?

Говоря откровенно, рассказывать больше не о чем.

С Джали я просидел до утра и всё это время, всю ночь, старательно вспоминал Зелёный. Развалины города, болота и джунгли, кольцом окружавшие деревню рисовые поля, заброшенная башня на уступе громадной скалы, ничейная посадочная шлюпка, в которой я принял смерть, всплывали из глубин памяти не один, не два раза – раз двадцать, если не тридцать, а я в меру сил исследовал каждый их уголок, каждый листик, каждую расщелину. Как-то двумя этажами ниже, где Беруп беседовал с Сейфер, попивая обожаемый в здешних краях белый бренди, на пол со звоном посыпались с полок тарелки, и Сейфер испуганно взвизгнула. Случилось это вскоре после полуночи, а я… меня судьба не удостоила даже столь невеликого оживления. Отворив ставни, я спустя полчаса запер их снова, так как за это время в комнате сделалось нестерпимо холодно. Передвинул с места на место свечу. Расшуровал угли, добавил в очаг дров. Сдвинув простыню, поцеловал Джали в щёку, сжал в ладонях её руку (со всей очевидностью, руку ингумы), извлечённую из-под простыней. Ладошка Джали оказалась просто-таки ледяной – холоднее, по-моему, не бывают даже руки покойниц. Со временем я отогрел её, однако Джали даже не шевельнулась.

Ещё я снова и снова молился, призывая на помощь Иносущего и всех прочих богов до единого, перечёл все молитвы по чёткам, вспомнил о десяти тысячах всевозможных вещей, от материнских ласк в ту пору, когда был мальчишкой, и вплоть до того, как выглядел, каким тоном разговаривал Свин, вернувшись к нам с Выжлецем, расположившимся у огня в селларии виллы Крови. Слушал Орева, разговаривал с ним, большей частью внушая: не болтай, дескать, не болтай, ни слова о том, чем мы заняты! Наконец, не в силах более выносить его трескотню, я снова отворил ставни и отправил его на поиски Малыша, о чём сейчас сожалею всем сердцем, так как он до сих пор не вернулся.

С рассветом за мною явился изрядно набравшийся Беруп, сообщивший, что моё отсутствие на месте, в его доме, становится слишком рискованным, а стало быть, нам пора… и вот я снова здесь, сижу под замком, так ничего и не добившись. Впрочем, что я ещё мог предпринять? Разве что, надрезав руку, смочить кровью губы Джали, так ведь не додумался вовремя!

* * *

Ну, вот и новости! Возможно, даже хорошие. Надеюсь, всё это к добру. С утра внизу вдруг началась ужасающе шумная свара. Припав ухом к замочной скважине, я вскоре узнал голос Стряпухи, а посему (благо догадаться, на кого та орёт, труда не составляло) забарабанил кулаком в дверь и как можно громче позвал к себе Вадсиг. Прибежала она, запыхавшись, раскрасневшись не хуже Анваген, и вдобавок с лиловым синяком на щеке.

– Мне нужно всего-навсего поговорить с тобой, – объяснил я. – Дадим Стряпухину нраву время остыть. Видишь ли, я рассудил, что тебя нужно выручать, в чём бы ты перед нею ни провинилась.

– Из дом я быть выйти, мессир. Её спросить – нет, – тоном особы, бросающей вызов военной мощи целых городов, сообщила Вадсиг. – «Всё утро», она говорить есть. Врать она есть. Не больше час, так есть, мессир. Даже меньше!

– Охотно верю.

– Платить мне она нет, мессир. Прислуга, как я, она есть!

– Очевидно, она привыкла помыкать тобой с тех пор, когда ты, Вадсиг, была младше. Дай ей понять, покажи и манерой держаться, и манерой речи, что взрослеешь. Растёшь.

Вадсиг энергично кивнула.

– Вся жизнь прислуга она есть. Я так не быть. Это она видеть есть. Наш собственный дом у нас быть. Дети у меня быть, а может, и прислуга, как она есть, быть!

– Целься выше, Вадсиг. Целься выше, в противном случае ничего не добьёшься.

– Спасибо тебе, мессир. Очень добр ты есть.

Оправив передник, Вадсиг повернулась к дверям.

– Твой сын в порядок есть, мессир. Рад – нет, но в порядок. Любить тебя есть он, передать так просить.

С этим она удалилась, а я сумел закрыть рот лишь после того, как с той стороны стих скрежет ключа в замке. Шкура? И Вадсиг? Сколь же богат чудесами круговорот, где нам посчастливилось жить!

Расхаживал по комнате из угла в угол – три шага, разворот, три шага, разворот, – беспокоясь об Ореве. Когда-нибудь прочитав это, ты, дорогая моя Крапива, наверняка скажешь, что мне следовало бы беспокоиться о нашем сыне, однако с чего бы тут беспокоиться? Шкура с Вадсиг либо поженятся, либо нет. Сего вопроса ни мне, ни тебе за них не решить, решение должны принять они сами. Не поженятся – каждый будет порой о том сожалеть, и никакие наши слова, никакие поступки ничего не изменят. Поженятся – каждый будет порой сожалеть и об этом, и мы им опять-таки не сумеем помочь ничем. А если так, о чём тут думать, о чём беспокоиться? Я лично просто желаю им обоим всяческого благополучия, и ты, полагаю, будучи здесь, со мной, рассудила бы в точности так же.

Что же до Орева, за него мне вправду тревожно, но что я могу поделать? Стоило нам добраться до этого круговорота, он оставил меня без малого на год, а сейчас не пробыл в отлучке и одного дня. Молюсь о его здравии и благополучии, и это, увы, всё, что в моих силах. Надеюсь, Иносущий – тот, кому Шёлк некогда прочил Орева в жертву – улыбнётся ему с благосклонностью.

Ну а причины моей неудачи минувшей ночью с бедняжкой Джали, конечно же, вполне очевидны. Дух её, как и Орев, в отлучке. Я полагал, что он, может статься, витает неподалёку от тела, и мне как-нибудь удастся помочь ему с возвращением, но… Увы, здесь его нет: по всей вероятности, он до сих пор на Зелёном. Возвращаясь с Зелёного, а Джали оставляя там, я считал, что она может вернуться обратно сама, подобно мне, когда бы ни пожелала. Выходит, она либо решила не возвращаться, либо вернуться самостоятельно не способна. Если дело в первой причине – что ж, хорошо. Прекрасно. Распоряжаться ею я не вправе. Хочет, пускай остаётся как есть.

Но если ей не по силам вернуться (признаться, именно это я полагаю наиболее вероятным), мой долг – вернуть её обратно, а отправиться за ней иначе как вместе с кем-либо вроде самой Джали или несчастной моей подруги, ныне покойной Фавы, я не могу. Не могу.

Кто у меня под рукой здесь, в доме? Вадсиг, Анваген, Беруп и, пожалуй, Сейфер. Прикидывал, прикидывал, не подойдёт ли хоть один – нет, всё напрасно. Вадсиг довольно худа, однако ингума, по собственной воле, подобно Вадсиг, ведущая жизнь прислуги, спящая в мезонине, подметающая полы, моющая посуду, – это же просто смешно. Вдобавок проработала она у Анваген, по собственным словам, уже два года. За это время её бы сто раз успели разоблачить, а если и нет, Орев, видевший её множество раз, опознал бы в ней ингуму немедля.

Берупа с Анваген отпадают сразу: оба слишком уж, чересчур корпулентны. Что же до Сейфер… по-моему, нет. Тоже нет. Орев видел её и не сказал ни слова. Вдобавок ингума не стала бы ни прикрывать Джали лицо, ни допускать к ней био. Таким образом, отпадают все четверо.

Больше рассчитывать не на кого. И что же мне делать?

Спать.

На сей раз не видел во сне ничего. Совсем ничего. Ни Фавы с Морой, ни кого-либо другого, однако удивляться тут нечему – ведь сама Мора сейчас наверняка не спит.

За окном сумерки. Ещё один недолгий зимний день подходит к концу. Вскоре все в доме уснут, а я пойду побродить по улицам, поискать кого-либо наподобие Фавы или Джали: возможно (да-да, возможно), эта особа согласится, отправившись со мной на Зелёный, привести домой мою несчастную дочь. Что я ещё могу предпринять? Вот именно, ничего. Хвала Иносущему, Беруп не заметил, что я оставил при себе его серый шкиперский плащ.

* * *

Произошло столькое, что написать обо всём я даже не надеюсь. Плащ Берупа – насчёт этого я оказался прав – мне пригодился, но вовсе не затем, чтобы бродить по улицам Дорпа в поисках отзывчивого ингума. Едва я успел, написав «плащ», убрать пенал со стремительно убывающим запасом бумаги, с лестницы донеслось дребезжание ружейных антабок и грохот сапог. Ещё минуту спустя ко мне вошли двое с пулевыми ружьями за плечом, и отправились мы к судье Хамеру, только не в зал суда, а в его собственный дом. Там, у себя в селларии, он и начал рассматривать моё дело.

– Это ещё не формальное заседание есть, мессир Бивень.

Краснолицый, изрядно толстый, говорит он глубоким басом, но лично мне его бас показался натужным, противоестественным.

– Предварительное слушание, так есть. Так с дела о тяжкие преступления поступать мы.

Я возразил, заметив, что никого не лишил жизни.

– Нат ты быть сделать пленник. Самочинно лишить Нат свобода, мессир. По наш закон это тяжкое преступление есть.

С улыбкой склонив голову, он указал пальцем на собственное горло.

– Скажи, судья, верно ли я понимаю, что Нат у вас, в Дорпе, пользуется особыми привилегиями?

Судья Хамер сурово насупил брови.

– «Мессир рехтор» мне должен говорить ты, мессир, всякий раз как говорить.

– Прошу прощения, мессир рехтор. Я здесь чужой и не знаю ваших обычаев. Итак, пользуется ли Нат особыми привилегиями, мессир рехтор, или описанный тобою закон применим для каждого?

– Защищать все он есть, мессир.

– А как насчёт чужеземцев наподобие моей дочери, моего сына и меня самого, мессир рехтор? Защищает ли он и нас, или же ваш закон действителен лишь для собственных граждан?

– Все защищать он. Так я сказать, мессир, и так есть.

– Тогда я протестую от имени дочери, мессир рехтор. Её держат в неволе по твоему приказанию, тогда как к лишению – кстати заметить, недолгому – Ната свободы она непричастна.

– В неволе она по закон есть, мессир. По закон, а закон нарушать нельзя.

С этим он перевёл взгляд на штурмовиков.

– Дочь мессир Бивень, мерен Джали. Отчего на мой суд вы её привести нет?

Один из вооружённых, вытянувшись в струнку, отсалютовал.

– Спать она есть, мессир рехтор!

– Вы её разбудить.

Штурмовики о чём-то зашушукались, принялись совещаться, а я, воспользовавшись паузой, огляделся вокруг. Пятерых с пулевыми ружьями, очевидно, следовало считать легерманами, хотя мундиры их, мягко говоря, не отличались единообразием. Кроме них с судьёй Хамером, в селларии не было никого, за исключением Берупа, Анваген и меня.

Сама селлария свидетельствовала о богатстве и роскоши, хотя не произвела бы особого впечатления ни на кого из виронских богачей, знакомых мне в мальчишестве. Гладкие, ровные полы вощёного дерева, довольно приличный ковёр грубой шерсти перед судейским столом, несколько мрачноватые картины на стенах, грубо обшитых досками, массивные кресла, остеклённые шкафчики с ржавыми кинжалами, саблями, а также отшлифованными по сколам камнями – вот и вся обстановка.

– Мессир Бивень! – провозгласил Хамер, постучав по столу тростью. – С твоя дочь мы сейчас разобраться. И с мессир Шкура, обвиняемый как твой соучастник, тоже.

– Обвинение несправедливо. Сын попросту выполнял мои отцовские указания.

– Это ты и он после должны сказать. Как ты на обвинение отвечать, я знать должен. Не как отвечать мессир Шкура либо эта мерен Джали, чей сон храбрые люди потревожить не сметь. Наши законы ты знать не есть, мессир?

Я отрицательно покачал головой.

– Говорить должен ты, когда отвечать.

– Нет, мессир рехтор, ваши законы мне неизвестны.

– Такой преступник, как ты, мессир Бивень, три выход иметь. Первый: невиновен себя ты объявить. Если такой ответ дать, доказать ты сам и свидетели мне это быть должны.

– То есть в таком случае я буду волен говорить, что пожелаю, мессир рехтор?

– Так я и есть сказать, мессир. Второй выход: виновен себя признать. Почти то же самое быть. Тогда ты сам и свидетели говорить, за мягкий приговор спорить быть.

– Кажется, понимаю, мессир рехтор.

– Третий выход: ты ничего не отвечать. Если так быть, я тебе друга назначить быть должен. Тогда твоя вина мы доказывать быть, а он мочь расспрашивать наши свидетели. С дети и те, кто не мочь говорить, так делаться есть.

– Выходит, тебе, мессир рехтор, придётся доказывать мою виновность? А я-то думал, ты станешь моим судьёй.

– Твой судья я есть. Если виновен ты быть, доказать это должен я. Что ты на обвинение отвечать быть?

Я вопросительно взглянул на Берупа, но тот поспешил отвести взгляд в сторону.

– До суда я не стану отвечать ничего, мессир рехтор.

– Ответ ты дать должен сейчас, чтоб мы к суд подготовиться смочь.

Я вновь отрицательно покачал головой.

– Со мной вслух говорить ты должен есть!

Перепугался я к тому времени здорово, однако вспомнил, как страстно Шёлк в гостинице у озера Лимна желал публичного суда над собой, хотя прекрасно понимал, что по завершении суда неизбежно будет признан виновным и приговорён к смерти.

– Ты – мой обвинитель, мессир, – призвав на помощь всю имевшуюся храбрость, заговорил я. – Отведи меня к беспристрастному судье. С ним я поговорю охотно.

– Твой судья я есть! – выкрикнул он, забарабанив по столу тростью.

– Ты претендуешь на право обвинять меня согласно вашим законам, законам дорпским, о каковых мне ничего не известно. Я требую права на защиту согласно единственному известному мне закону – закону здравого смысла. Здравый смысл требует беспристрастного судьи, а также советов того, кто знаком с вашим сводом законов… – (Отчётливо помню, как у меня в этот миг перехватило горло). – Человека, дружески расположенного ко мне.

Какое-то время тишину, воцарившуюся в селларии, нарушало лишь шарканье легерманских сапог.

– Это есть всё, что ты быть сказать, мессир Бивень?

Я кивнул.

– Со мной вслух говорить ты должен есть!

Напрягшись в ожидании удара сзади, я отрицательно покачал головой.

– Мессир Беруп!

– Да, мессир рехтор? – с лёгкой дрожью в голосе отозвался Беруп, шагнув вперёд.

– В твой дом мессир Бивень прожить как много день?

Ответил Беруп не сразу. За время паузы я заметил, как пальцы его самую чуточку сгибаются один за другим, словно он украдкой, не желая сего показывать, считает с их помощью минувшие дни.

– Восемь дней, судья Хамер, – ответил за него я.

– Меня звать «мессир рехтор» ты должен есть.

– Вовсе нет, Хамер.

– Ему ты заткнуть рот, – велел Хамер одному из легерманов, и тот, встав у меня за спиной, зажал мне рот ладонью.

– Шесть день, мессир рехтор, – подал голос Беруп.

– Не восемь, так есть?

Беруп неловко откашлялся.

– Только шесть я насчитать, мессир рехтор.

На сём нас прервали: в селларию втолкнули Шкуру, сопровождаемого Вадсиг и супружеской парой средних лет.

– Это мессир Шкура, так есть? – осведомился судья Хамер.

– Нет! – как можно громче ответил я, резко дёрнув ладонь легермана книзу.

– Что это ты говорить есть, мессир?

Легерман за спиной снова зажал мне рот, да ещё стиснул горло сгибом локтя, так что ответить я не сумел.

– Мессир, твоё имя нам нужно есть, – объяснил Хамер Шкуре.

– Копытом меня зовут, – буркнул Шкура.

– «Мессир рехтор» мне должен говорить ты, мессир. Ты отвечать снова.

– Да, мессир рехтор.

Хамер со вздохом поднял взгляд к потолку, вне всяких сомнений, моля бессмертных богов о милосердии, как и я сам.

– Этот суд своё имя ты должен назвать. Как оно есть?

– Шкура оно есть, мессир рехтор, – заговорил человек средних лет, вошедший в селларию следом за Шкурой. – В мой дом на постой он определён быть. Если забирать…

– Его спрашивать я есть, мессир! – оборвал его Хамер.

– Копытом меня зовут, – повторил Шкура.

– Шкура звать нет?

Тут Шкура украдкой покосился на меня, но судья Хамер этого, кажется, не заметил.

– Нет, – подтвердил Шкура.

– Шкура всегда мы звать его быть, мессир рехтор! – на довольно визгливой ноте вмешалась в разговор женщина средних лет.

– Молчать ты быть, Версрегаль! – прикрикнул на неё муж.

– В твой дом он заключён есть, мессир Стрик?

– Я-то – да, а вот брат мой – нет, – уточнил Шкура.

– Мессир Шкура твой брат есть?

Шкура кивнул, и один из штурмовиков, шагнув к нему сзади, отвесил ему затрещину.

– С судья Хамер вслух говорить ты должен есть, – шёпотом подсказал Стрик.

И тут вперёд с гневным огнём в глазах выступила Вадсиг.

– Не знать он есть! Преступление делать он нет! За что его бить? Где справедливость есть?

И так далее и тому подобное… одним словом, наговорила она столько, что на бумаге не изложить, если б я даже запомнил всё слово в слово.

Опомнившись и выяснив, что она – всего лишь прислуга в хозяйстве Анваген, Хамер велел заткнуть ей рот кляпом и привязать её к креслу.

– Мессир Шкура. Сей мессир Бивень ты есть сын?

– Да не Шкурой меня зовут, – поправил его Шкура, – а Копытом. А Шкура – мой брат. Мы с ним близнецы и, бывает, местами меняемся. Маленькими постоянно так делали, чтоб отца одурачить. Он нас одного от другого отличить не мог.

– Мессир…

– Копыто. Мы со Шкурой похожи, как две капли воды.

– Мессир Бивень три сын и дочка иметь есть, – вставила Анваген.

Хамер суровым взглядом из-под бровей велел ей умолкнуть.

– Услышал я, что брат тут, в беду попал, – продолжал Шкура, – и пришёл поглядеть, не смогу ли ему чем помочь. И местами с ним поменялся. Сейчас он небось далеко уже, домой возвращается.

Велев штурмовику отпустить меня, Хамер спросил, доводится ли Шкура мне сыном, и я ответил: да, дескать, так и есть.

– Три ты иметь есть, мессир? Говорить так эта женщина быть.

Я кивнул, и, сбитый с ног, упал на колени.

– Три сын ты иметь есть?

Должно быть, я снова кивнул. (О Зелёном непременно напишу, но в другой раз.) Придя в сознание, я обнаружил, что лежу на полу возле стола Хамера, а Хамер допрашивает Азейина.

– С мессир Бивень ты, когда в снега застрять, толковать много быть. Про сыновья-близнецы он говорить?

– Точно так, мессир рехтор! – подтвердил Азейин, вытянувшись во фрунт.

– Больше, чем «точно так», я спрашивать есть.

Азейин сглотнул – совсем негромко, однако в селларии царила мёртвая тишина, а я лежал так близко, что всё слышал.

– Про своя семья он часто говорить со мной быть, мессир рехтор. Про сыновья, которые близнецы есть, про жена, и про старший сын, и про дочь, которая быть уснуть, а нам разбудить есть нельзя…

– Не позволять он, так быть?

Азейин сглотнул вновь.

– Никак нет, мессир рехтор. Позволять он есть, но она просыпаться нет.

Хамер недоверчиво хмыкнул.

– Про близнецы он говорить? Про сыновья, которые близнецы есть?

– Точно так, мессир рехтор!

Очевидно, Хамер поманил к себе Шкуру, поскольку Шкура шагнул вперёд.

– Этот сын с ним тогда быть, сержант?

– Точно так, мессир рехтор!

– Этот быть? Не другой?

(Я затаил дыхание и смежил веки.)

– Другой, мессир рехтор…

– Другой, так есть?! Так ты говорить есть?

Лица Хамера я не видел, однако знал точно: от ярости он побагровел точно свёкла.

– Никак нет, мессир рехтор.

– Этот сын это есть?

– Точно так, мессир рехтор!

– Да кто он такой?! Чего врёт тут про меня?! – взорвался Шкура.

Вновь продолжительное молчание. Наконец Хамер ровно, спокойно заговорил:

– Мессир Стрик, арестованный Шкура вверен тебе быть.

– Так вот он есть! – запротестовал Стрик. – Вот он, мессир рехтор, перед тобой стоять!

– Нет, мессир. Сбежать он быть. Брат занять его место, пока ты спать.

– Но ведь… но ведь…

– Для меня всё ясно быть. Мессир, твоё имя Копыто есть?

– Да, мессир рехтор, – кивнув, подтвердил Шкура.

– Мессир Шкура твой брат есть?

– Да, мессир рехтор.

– Когда твой отец мессир Нат быть лишать свобода, ты в собственном поселении быть?

Шкура нервно откашлялся.

– Можно я скажу кое-что, мессир рехтор? Насчёт одной штуки, которая мне давно уже покоя не даёт?

– Говорить. Про это я тебя и просить есть.

– На самом деле этот человек – вовсе не мой отец. Говорит, что отец, и с моим настоящим отцом, видать, разговаривал много, потому как кучу всякого знает обо мне, и о братьях, и обо всей нашей семье… однако это не он.

– Не твой отец он есть? Обманывать он есть?

– Насчёт «обманывать» не знаю, мессир рехтор. Порой такое чувство, будто он сам себе верит.

Судья Хамер стукнул по столу.

– Почти закончить мы есть. Сержант, мессир Шкура, который с тобой на постоялый двор быть, этот человек звать отцом быть?

– Точно так, мессир рехтор!

– Хорошо! – Судья Хамер облегчённо вздохнул, и до моих ушей донёсся негромкий стук его трости, опущенной на стол. – Хорошо! От мессир Нат показания я иметь. От мессир Бивень и мессир Шкура связан и бит он быть. Мессир Бивень мы иметь тут.

Шкура хотел было возразить, но тут же умолк.

– Ты меня перебивать не мочь, мессир! Мессир Бивень – твой отец он есть?

– Да, мессир рехтор, зовут его Бивнем, но…

– Тогда этот человек, он другой мессир Бивень для меня быть, так как сам Бивень себя звать. Этот мессир Бивень мы иметь тут. Мессир Шкура мы тут иметь нет. Мерен Джали я не видеть, однако маленькая девочка она есть и хворая есть лежать.

Прозвучало это довольно зловеще, и в селларии настороженно, опасливо зароптали.

– Для это предварительное слушание я быть решить. Касательно мерен Джали резон для обвинение я не найти. Иск к ней отклонить, хотя она быть отсутствовать.

Голос Вадсиг прозвучал совсем негромко, но удивила она меня настолько, что я невольно открыл глаза.

– Спасибо, мессир рехтор, – сказала она. – Вправду, от всё сердце спасибо.

Подхлёстнутый гневным жестом Азейина, один из легерманов поспешил снова заткнуть ей рот кляпом, невесть как оказавшимся у неё на коленях.

– Касательно мессир Шкура, побег его вина подтверждать. В беззаконное лишение свободы виновен он есть. Здесь он отсутствовать, ответ на обвинение дать нет, и я считать его отказавшийся от ответа быть. Так требовать закон. В его побег мессир Стрик я обвинять есть.

Покосившись из-под полуопущенных век в сторону Стрика, я обнаружил, что новость об обвинении поразила его точно гром.

– А со мной как, мессир рехтор? – осведомился Шкура.

– К тебе, мессир Копыто, мой суд касательство не иметь. Волен идти ты есть.

– Спасибо, – вновь повторила Вадсиг.

На сей раз Азейин поспешил сунуть ей кляп в рот сам, однако судья Хамер велел ему развязать её и отпустить.

Стрик попытался заговорить, но был тут же оборван.

– Твоё предварительное слушание это не есть, мессир. Дата я быть назначить. Ты уведомлен быть.

Хмыкнув, Хамер откашлялся и продолжил:

– Мессир Беруп!

Несчастный Беруп неуверенно шагнул вперёд.

– Мессир Бивень ты для нас есть держать под надзор. Мессир Стрик ты быть держать под надзор тоже.

– Это мы сделать, мессир рехтор, – ответила за супруга Анваген. – С нами он быть надёжно.

– Касательно мессир Бивень, на обвинение он не ответить, и я считать его отказавшийся от ответа быть также.

Тут-то ворвавшаяся в селларию Сейфер и объявила во всеуслышание о побеге Джали. Однако я должен идти. Пора.

* * *

Ходил по делам, добывал деньги. Задача оказалась не из простых, так как взятая нами с разбойников добыча – в основном драгоценные украшения, но после долгих поисков и стука во всевозможные двери мне удалось напасть на след местного ювелира, разыскать его дом и, разбудив его, продать ему шесть вещиц, а после, покончив с делом, я завернул в кабак. Да, знаю, знаю, изрядная глупость, когда при тебе столько денег, однако я рассудил (и, как оказалось, не ошибся), что посижу, поставив перед собою бокал, отдохну часок, прежде чем искать путь обратно, к Анваген, а заодно, глядишь, и услышу что-нибудь стоящее. Заведение оказалось чистым, вполне пристойным, за столиками в столь поздний час почти никого…

«Присаживайся, патера».

Сидящий напротив Чистик казался куда мрачнее, куда более грозным, чем я его себе представлял, описывая их с Шёлком знакомство. Стоило моргнуть, он исчез, но вскоре вернулся. В конце концов я кликнул хозяина кабака и, ничуть не греша против истины, сказал, что у меня болит голова, что я жутко устал и отчаянно нуждаюсь в обществе, и рад буду угостить его бокалом его же собственного бренди, если он не откажет в любезности рассказать, о чём нынче сплетничают жители поселения.

– Чужеземец ты есть? – осведомился кабатчик, плешивый, изрядно мускулистый человек далеко за сорок, склонившись над моим столиком.

– Да, мессир, – подтвердил я, – чужеземец, весьма нуждающийся в обществе.

– Девочка ты хотеть?

Я отрицательно покачал головой.

– Всего лишь поговорить с кем-либо настоящим, живым. Ты, надо думать, собираешься закрываться?

– Нет, мессир. Закрываться мы с ростень, но скоро мой сын прийти, и я пойти спать.

– А ведь здесь, мессир, слово «ростень» уже мало кто помнит… да и «затень» тоже, – заметил я.

– Над это мой сын быть смеяться, мессир, – посетовал кабатчик, к величайшему моему облегчению опустившись на табурет Чистика. – Старые края я никак забыть нет. Назад я вернуться не мочь, но помнить есть, так. Стар, как я, ты есть, мессир. Зачем сюда прийти быть?

Какое-то время я не мог решить, ответить ли: так, дескать, мне было велено (поскольку мне и впрямь так было велено Шёлком), или сказать, что прибыл сюда поневоле (ведь увезли же меня сюда поневоле Хари Мау с друзьями), и, наконец, посчитав за лучшее сменить предмет разговора, ответил:

– Наверное, по тем же причинам, что и многие другие. Ну так как, выпьешь? Угощайся: я заплачу, как и обещал.

– Нет, мессир. Дома порой случаться, но здесь я не пить никогда. Для моё ремесло это гибель есть. Разорение. Откуда к нам, в Дорп, ты прибыть?

– Из Нового Вирона.

– Долго туда идти есть, но вчерашняя ночь ещё один из Новый Вирон ко мне быть приходить. Не тебя ли он есть искать?

– Меня? Вряд ли. Как его звали?

Кабатчик почесал облысевший затылок.

– Это забыть я есть, мессир. А тебя как звать есть? Ему я сказать, если он снова прийти быть.

– Бивень меня звать есть, мессир, – с улыбкой ответил я. – Так ты ему и сказать. Мессир Бивень о встреча просить с тобой. Из твоё поселение он быть. У Беруп ты его есть найти. Помочь тебе он быть.

Кабатчик расхохотался.

– Лучше говорить ты есть, мессир.

– Но до совершенства ещё далеко? Как бы всё это сказал ты сам?

– «О» ты говорить нет.

Отхлебывая из надтреснутого бокала, я не без труда припомнил, как именно выразился.

– То есть «мессир Бивень встреча просить с тобой»?

– Так, мессир. Так оно правильно есть. А ещё: «у Беруп ты его найти быть».

– Понимаю и благодарю за науку. Только пробовать снова пока подожду.

– Хороший человек он, Беруп, есть, – подмигнув мне и сделав вид, будто пьёт, сообщил мне кабатчик, но тут же нахмурился, помрачнел. – Скоро разорён он быть. Погублен быть. Его лодки они хотеть, мессир.

Тут к нам подошёл человек заметно младше годами.

– Стрик уже разорён есть.

– Мой сын, мессир. Вапен он есть, – представил его кабатчик.

– Стрик под суд пойти быть, – сообщил Вапен. – Они всё забрать быть.

– Под суд? За что?

Вапен пожал плечами.

– Что есть не нужно, то быть с плечи долой.

– Давить они нас, мессир. Один за другой, – пояснил мне его отец.

– Отцовская таверна они скоро забрать.

Высоким ростом Вапен похвастать не мог, но выглядел парнем крепким, а стоило ему склониться ко мне, я заметил поперёк его рябой от оспин щеки шрам, оставленный ножом либо разбитой бутылкой.

– Скоро не есть сейчас, так есть, – проворчал кабатчик.

– Лучше мы таверна продать и лодка купить. И назад больше не возвращаться, так есть.

– Но сокрушить тех, кто намерен погубить вас, ещё лучше, так есть, – заметил я.

Кабатчик опасливо огляделся по сторонам, однако его сын с презрением сплюнул на пол.

– Что они ещё нам мочь сделать? – возразил он.

Вскоре после этого кабатчик отправился домой, а Вапен, извинившись, пошёл обслужить ещё кого-то из посетителей.

– Вот ты гх… де.

– Синель? – удивился я, оглянувшись и смерив взглядом женщину, покачивавшуюся из стороны в сторону за спиной.

– Таш… ш-што с С-селёного? Н-нет, эт я. Я.

Рухнув на табурет Чистика, Джали наклонилась ко мне через стол, подпёрла подбородок ладонями.

– Каш-шса, у м-меня с ли… ик… тс-сом н-непорядок, а?

– Улыбаться не вздумай, – предупредил я.

– Л-лан-на… как скаш-ш-шь. Я пр… рос-ст-так… пр… рогл… далас-сь… ш-шенщину эту в пр… роулке н-наш-шла…

– Будь добра, тише.

– Пила и пила, пока с н-ног не с-свалилась и вижу: ф-фсе. Ф-фсе. Хв… ватит.

– Надеюсь, ты не довела её до погибели?

– Н-нет, в-вряд ли. С-сдоровая такая…

Пауза затянулась надолго. Взгляд Джали затуманился, размягчившийся нос словно бы погрузился в лицо.

– В ш-шис-сни так не н-набиралась. Н-нравится, р… рыш-шан?

Я отрицательно покачал головой, гадая, скоро ли она вновь протрезвится. Возможно, спустя считаные минуты… но что, если мы принимаем за опьянение постоянное, необратимое повреждение мозга? Такое ведь тоже отнюдь не исключено!

– Я пр… рос-ст-так… пр… рогл… далас-сь, – повторила Джали.

– А ведь часть выпитой тобою крови становится твоей кровью… хотя это ты должна знать не хуже меня.

– Н-не п-пы… думала, рыш-шан. К-как кыр… кырова какая…

На сём она умолкла, очевидно, ожидая от меня выговора, однако выговора не последовало: что толку?

– А п… пытом надо было в тот дом б… большой вс-свр… всврш-шаться, только м-меня ш-ш под… под з-замок там… з-зыпрут.

Я согласно кивнул.

– И н-найти я его не см… смогла… и тут… в-виш-шу: ты…

– В основном ты права, – ответил я. – Тебя надо убрать с глаз долой, но возвращаться к Сейфер тебе, скорее всего, не стоит.

– Ш-што, волосы н-набркен… на-бе-крень? – спохватилась Джали, вскинув кверху ладони.

– Нет, но я бы на твоём месте их не трогал. Копыто, поди-ка сюда, присядь с нами! – разглядев в полумраке знакомое лицо, позвал я.

Копыто, подойдя к столику, протянул мне руку.

– Боюсь, я не припоминаю тебя, сударь. Ты из Нового Вирона?

Одолеваемый тревогой об Ореве, о предстоящем суде и дюжине прочих вещей, я тем не менее не сумел удержаться от смеха, как и ещё пару минут спустя, когда в кабак вошёл Шкура – изрядно побитый, с синяком на скуле, с заплывшим глазом, но до сих пор злой, готовый вновь броситься в драку.

– Да, так и есть, – отвечал я Копыту. – Я твой отец, а это – твоя сестра, Джали.

VIII. Горький опыт не соврёт

– Бивень?!

Увидев его, насквозь промокшего под дождём, едва волочащего ноги, на пороге тёмной, точно пещера, комнаты, некогда служившей Крови приёмным залом, Выжлец в изумлении вытаращил глаза.

– Браток?

Слепые глазницы Свина взирали не на него, чуть в сторону.

– Браток, эт ты?

Полусонные ослики вскинули головы, приподняли длинные уши, прислушиваясь к хлюпанью вымокших ботинок на исцарапанном, сплошь в пятнах грязи, паркетном полу.

Усевшись между Свином и Выжлецем, он выжал мокрые волосы, протёр глаза.

– Да, это я. Совершенно без сил и промокший до нитки.

– Птичка… тоже!

– Уж это точно. Давай, суши перья. Только, будь добр, не у меня на плече. Оно сейчас собственный вес едва держит.

– Божок… тебя изловил, – будто сам себе не веря, пролепетал Выжлец. – Я Свину сказал…

– Вот как? И что же на это сказал Свин?

– Молиться за тя, браток, начал.

Взглянув на Свина, он коснулся дрожащей рукой колена исполинского спутника.

– Вижу, ты тоже промок?

– Точно так, браток. Льёт там, снаружи, я те дам! Как из ведра льёт.

Отвернувшись от Свина, он окинул взглядом и Выжлеца.

– И ты также.

Выжлец не ответил ни слова.

– Да, Свин, действительно, снаружи льёт как из ведра, но здесь-то – нет. Кровля из черепицы, а черепица, если не растрескалась, держится долго.

– А окна, браток? Через окна и внутрь…

– Птичка… тоже! – заметил Орев.

Хозяин легонько почесал его голову.

– Хочешь сказать, что ты влетел в дом сквозь выбитое окно, подобно каплям дождя? Или что вымок не меньше Свина с Выжлецем?

Орев расправил крылья, согревая их теплом угасающего огня.

– Птичка… мокр-р!

– В самом деле, причём по той же самой причине – иными словами, поскольку был там, снаружи, вместе со мной.

– Так я-то не был, – сообщил Выжлец, не отводя глаз от огня. – Собирался сказать – вот, говорю. Услышал я, как божок с тобой разговор завёл, и спрятался тут, в одной из боковых комнатёнок. Так и сидел, затаившись, пока Свин не вернулся.

– Что ж, вполне тебя понимаю.

– Уговаривал и его затаиться, но он не пожелал. Пошёл туда, под дождь, тебя выручать.

– Человек… Хор-роший! – воскликнул Орев.

– И тогда ты отправился за ним, чтоб увести его обратно?

Выжлец, по-прежнему глядя в огонь, кивнул.

– На плече, вишь, повис, – объяснил Свин.

– Ну да. Уговорил его вначале послушать, что там да как, а вы с божком разговариваете… беседуете, ну прямо как человек со слугой. Только разговора вашего мы разобрать не смогли. То есть я точно не смог… а ты, Свин?

– Не-е… куда там!

– Разве что слово-другое порой разбирали, но по голосам сразу же стало ясно, что зла он тебе не сделает. Тогда убрал Свин меч и вернулся обратно, сюда.

– Шёлк… Хор-роший!

– Вне всяких сомнений, Орев, потому-то нам и нужно его разыскать. Однако и ты, и Свин с Выжлецем тоже хорошие, каждый по-своему, друзья куда лучшие, чем я заслуживаю… Вот ты прилетел ко мне, когда я сидел в горсти божка, а для этого требуется немалое мужество. Выжлец, спрятавшись здесь, рассудил вполне здраво, поскольку попытка уберечь меня от опасности, на поверку оказавшейся мнимой, не принесла бы никакой пользы. Когда речь шла о спасении жизни, он действовал со всем мужеством, отпущенным человеку богами. Что же до Свина, его готовность к… нет, тут у меня просто нет слов! Понимаешь ли, Свин, я сидел, скрестив ноги, на ладони этого божка, и сама мысль о нападении на него – к примеру, хотя бы о выстреле из пулевого ружья сквозь окно этого дома, а уж тем более о рукопашной схватке с ним…

Умолкнув, он в изумлении покачал головой.

– Леденчик в сахаре, браток, – хмыкнул Свин, – Свин же ж его не видел.

– Кстати, а видел ли ты Мукор? То есть во второй раз, когда я отправил её к тебе?

– Хо! Точно так! – разом оставив насмешливый тон, подтвердил Свин.

– Ты, Бивень, только не обижайся, – заговорил Выжлец. – Неловко спрашивать, но… признаться, я перепугался ужасно.

– И я тоже, – ответил он.

– Я лично до сих пор не в себе, – продолжал Выжлец, впервые взглянув ему в лицо. – И очень хотел бы знать, о чём вы с ним там говорили. Он же не… поубивать нас, или ещё что, не собирается, нет?

Он отрицательно покачал головой.

– Напротив, помочь нам пытается.

– Старику Свину тож любопытно, браток.

– Будь уверен, я с радостью обо всём расскажу – и, более того, просто обязан обо всем рассказать, однако у меня есть ещё вопросы. Возможно, Выжлец тебе их уже задавал, но, если и так, я-то ответов не слышал.

– Я? Нет, я его ни о чём не спрашивал, – сообщил Выжлец.

– Тогда спрошу я. Свин, не мог бы ты рассказать нам, что сказала тебе Мукор? Возможно, это немаловажно.

Молчание затянулось настолько, что Орев, не выдержав, каркнул:

– Свин – говор-рить!

– Да ведь тут поди ещё расскажи, как надо, – виновато пробормотал Свин. – Насчёт гляделок спросил. Ну, это тебе и так ясно, а?

– Действительно, так я и полагал.

– Не знаю, говорит. Ещё поболтали чуток, и она мне: держись, мол, его – тебя, то есть – и, может, найдёшь. Потому, как услыхал Свин от Выжлеца, что этот-то тебя изловил, меч сразу хвать и вперёд…

– Понятно… по крайней мере, теперь мне понятно несколько больше. Не объяснила ли она, отчего думает, будто моё общество может помочь тебе с возвращением зрения?

– Объяснила ли? Не-е, браток. Не стала ничо объяснять.

– Понимаешь, Свин, выйдя из спальни Мукор, я захотел заглянуть в комнаты, которые некогда занимала жена Шёлка, Гиацинт. Поиски продолжались довольно долго, а разыскав их, я застал там тебя. И, почувствовав угрозу вторжения, ты, кажется, рассердился.

– Точно так, браток.

На секунду-другую умолкнув, он ещё раз оглядел широкое, мясистое, мучительно жалкое из-за мокрой серой тряпки поверх глаз лицо Свина.

– Позволь полюбопытствовать, Свин, а что ты там делал?

– Так, браток… просто мозгами раскинуть хотел в тишине.

– И что комната, выбранная для раздумий, когда-то служила Гиацинт спальней, не знал?

– Свин-то? Не-е, знать не знал.

– А с Мукор ты разговаривал снаружи, на лужайке?

– Точно так.

– Дождь к тому времени ещё не начался – не мог начаться, поскольку несколько позже, когда мы с Выжлецем отправились по дрова, дождя не было. Зачем же ты вернулся в дом, Свин? Может, от ветра решил укрыться?

– Зачем, браток? А чо бы нет-то? Как-то даже не думалось мне зачем…

– А сюда, где нас ждал Выжлец, ты по пути заходил?

Выжлец, коснувшись его колена, одними губами изобразил: «нет».

– Не-е, для чего бы, – пробормотал Свин. – В окошко влез.

– И отправился на второй этаж, в комнаты Гиацинт, поразмыслить?

– Точно так, браток.

Ощупав лицо, он обнаружил, что щёки высохли у огня, и кое-как пригладил, причесал пятернёй всклокоченные волосы, оказавшиеся довольно мокрыми.

– Юлишь, Свин. От ответа уходишь.

– Свин-то?

Однако ожидаемого «да ну, скажешь тоже!» засим не последовало.

– Свин-то, Свин. То есть ты. Юлишь, а я чересчур устал для этакого словесного фехтования. Знаешь, Свин, сам я фехтованию никогда не учился, а вот Шёлк, было дело, уроки брал, и мне довелось познакомиться с его учителем, стариком по имени Меченос. Фехтование… в те времена оно считалось шикарным развлечением. Утончённой забавой для богачей.

– А зря, что ли?

– То-то и оно, Свин. То-то и оно.

Ну да, взять хоть безвозвратно погубленную трость с потайным клинком, оставленную в углу Дворца Кальда прислонённой к стене, да там и забытую! Помнится, он (а может, сам Шёлк?) вынул клинок из трости, чтобы пощупать зазубрину, оставленную азотом Крови на стали. Следом из глубин памяти сама собой всплыла гибкость, лёгкость учебной бамбуковой рапиры, и частая, мягкая дробь шагов в те мгновения, когда нет времени для похвальбы, когда речь, пускай условно, о жизни и смерти, о победе либо поражении: укол, защита, вперёд, назад…

– Много позже, строя бумажную мельницу, я сам не раз гадал: зачем утруждаться? Иначе, как по договоренности, поединки исключительно на мечах либо саблях случаются крайне редко. Затем, на Зелёном… я тебе, Свин, кстати, рассказывал, что побывал на Зелёном?

– Точно так.

Улёгшись навзничь, он заложил руки за голову.

– На Зелёном мне посчастливилось разжиться мечом, и я, расчистив с его помощью сточную клоаку, забитую трупами, зарубил им немало рыжих прыгунцов, не говоря уж о прочем зверье подобного рода. И это, ты уж поверь, тоже своего рода искусство… однако не фехтование.

– Да я бы хотел рассказать-то, браток. Правда, хотел бы.

Казалось, хриплый, грубый бас Свина доносится откуда-то издалека, из дальних далей.

– То есть поклялся молчать?

– Дык… сам, вишь, не знаю. Будто бы в голове что-то остерегает. Не даёт. Шёл, шёл, вдруг чую: ага, тут… Вы в призраков верите?

– Нет, – ответил Выжлец.

– Да, разумеется.

– Вот там, браток, один и угнездился. Захожу – чую: она…

– Бедный Свин! – откликнулся Орев на его сдавленный всхлип.

– Духами пахнет… Поцеловала меня, вот веришь?

– Вполне, Свин, вполне. Скольких она целовала в той спальне…

– Кабы ты вошёл…

Бронзовый кончик длинных, обтянутых кожей ножен шевельнулся, скрежетнул о каменную плиту под камином.

Затянувшееся молчание нарушил Выжлец:

– Ты вроде хотел рассказать, с чем приходил божок?

– Да, так и есть. И новости, боюсь, скверны – и для тебя, и для меня. Однако вначале должен предупредить: подчиняться его указаниям я ни в малейшей степени не намерен.

– То есть ослушаешься его?

– Вот именно. С чего, по какому бы праву ему ожидать от меня повиновения? – подтвердил он, вновь вспомнив хлещущий в лицо ливень, студёный ветер, гнавший вперёд дождевые капли, словно хлопья мокрого снега, и едва ощутимое тепло громадной ладони. – Нет, Выжлец, вопрос вовсе не риторический, и тебя, Свин, он касается тоже. Откуда у этого или любого другого божка взялось моральное право отдавать нам указания? Вы ведь, в отличие от меня, последние двадцать лет прожили здесь, так ответьте. Объясните, если, конечно, сможете.

– Ну, они вроде как богами к нам посланы, – с несвойственной ему робостью ответил Выжлец.

– Возможно, они так и говорят, хотя тот, разговаривавший со мной, не потрудился сказать о сём ни словечка. Кстати заметить, то же самое частенько утверждают авгуры, причём на весьма сомнительных основаниях.

– Он же ж тебя на ладони держал, браток, так? Мог бы взять да прикончить.

– Да, это верно. Я сидел у него на ладони, в горсти, и, спрыгнув, пожалуй, здорово бы расшибся.

– Насмерть разбился б, браток.

– Вряд ли, вряд ли. Расстояние от его ладони до земли… сколько там могло быть? Два, самое большее, три моих роста. Примерно с той же высоты падал Шёлк, выпрыгнувший из окна Гиацинт. Об этом вам, кстати, известно?

– Нет, – ответил Выжлец.

– Не стану утомлять вас подробностями, однако Шёлк, выпрыгнув из её окна, упал на каменную мостовую и сломал лодыжку. Мне, спрыгнув с ладони божка, пришлось бы падать на мокрую землю. Пожалуй, я тоже легко не отделался бы, но весьма сомневаюсь, что расшибся бы много сильнее.

– Ну а кабы он, допустим, кулачище-то сжал?

Орев испуганно каркнул.

– Раздавил бы меня, вне всяких сомнений… только, по-моему, вряд ли успел бы. Движутся эти создания крайне медленно – я поневоле отметил, хотя наш разговор продолжался считаные минуты. Весу в каждом из его пальцев не меньше, чем в тебе. Если я не ошибся, сжать кулак для него – всё равно что поднять разом четырёх человек небывало большого роста.

– Так ить, браток…

– Орев, – усмехнувшись, продолжил он, – предупредил меня о «большом человеке» на задах виллы. Я подумал, что речь идёт о тебе, мы с Выжлецем заволновались – что, дескать, там с тобой, и вышли из дома вместе. А после я, сидя в горсти у этого существа, злился на Орева. Скажи он «божок», «великан» или ещё что-нибудь в том же духе, я бы понял, с кем мне предстоит столкнуться… а то: «большой человек»! Однако вскоре мне сделалось ясно: ведь мы ему кажемся столь же огромными, как божок нам, а посему Орев просто не видит особой разницы между необычайно рослым человеком вроде тебя и существом ещё более рослым, наподобие божка, поскольку, на его взгляд, разница вправду не слишком-то велика. Попросту говоря, ты для него страшен ничуть не меньше, чем божок.

– Не-е, ты, Горев, не боись, Свин-то тя не тронет, – пророкотал Свин.

– Да, это так. Однако и божок трогать его не стал бы. Вы с Выжлецем, поглядев, как я с ним разговариваю, посчитали меня невесть каким храбрецом…

– Я и сейчас считаю, – объявил Выжлец.

– Но Орев являет те же чудеса храбрости всякий раз, устраиваясь у меня на запястье и разговаривая со мной. Дикая птица на такое не отважилась бы ни за что, и я вполне её понимаю…

Птицы напомнили ему о деревьях сплошь в кружевной, вроде папоротников, листве, колышущейся от малейшего дуновения ветра, деревьях громадных, что твои горы, курящихся, словно благовония, а вслед за деревьями перед глазами замелькали острова, континенты, улыбчивые озёра, и синь глубоких морей, и буйство штормов в океанах…

– Об чём задумался, браток?

– О трёх круговоротах. Два из них велики, кружат низко – то есть вблизи от Короткого Солнца, а этот витает среди самих звёзд. Не знаю, какой из двух первых больше, Синий ли больше Зелёного, или Зелёный – Синего, но оба намного превосходят величиной круговорот, где находимся мы, Круговорот Длинного Солнца. Прибыв на Синий, мы этого, можно сказать, не заметили: я лично не заметил вообще, да и многие другие, думаю, вряд ли. И тот и этот круговороты казались нам необъятно большими, и всё тут, однако, по-моему, Синий больше раз в десять, если не в двадцать – то есть разница между Синим и этим круговоротом намного превышает разницу в величине между нами и божком. В этом круговороте Пас позаботился разделить, разграничить нас реками и горными хребтами. На Синем в сём нет особой нужды. Разобщают нас расстояния, расстояния сами по себе…

Стоило ему снова прикрыть глаза, перед мысленным взором простёрлось вдаль, на множество лиг, открытое море, а под ногами словно бы мягко закачалось на волнах дно шлюпа.

– Бивень? Помнишь, ты про скверные новости рассказать собирался? Что за новости-то?

– Ну, для Свина в них, я так думаю, ничего скверного нет… а вот для нас с тобой, Выжлец, – скверней не придумаешь. Помнится, ты собирался после рождения ребёнка переехать с семьёй на Зелёный. Не передумал пока?

– Нет. Лично я – нет.

– Тогда новости и впрямь скверные. И для меня тоже, поскольку мне нужно разыскать Шёлка и отвезти его домой, а для этого нам понадобится исправная посадочная шлюпка со свободными местами на борту. Однако божок сказал мне вот что. Решено – не знаю кем, однако же решено, что людей из Круговорота отбыло уже достаточно. Всем, до сих пор остающимся здесь, следует здесь и остаться.

Орев пронзительно, резко присвистнул.

– Насколько меня это потрясло, ты, думаю, себе представляешь вполне. И, кстати, я отнюдь не уверен, что подобное соответствует воле Паса. Спускаясь вместе с разбуженной им спящей к поверхности круговорота, где находятся шлюпки, Шёлк видел надпись, по распоряжению Паса выбитую на ступенях: «Нисходящий угождает Пасу паче иных». Лично я полагаю, и всегда полагал, что круговорот надлежит оставить всем и каждому. Всему его населению.

– А выходит, что нет, браток?

– Именно. По крайней мере, если верить на слово этому божку. Всем находящимся в Круговороте велено остаться. Его надеются починить. Так угодно Эхидне с Иераксом, – негромко пояснил он, вновь смежив веки. – Похоже, в итоге они всё-таки победили, хотя божок утверждал, будто говорит от имени патеры Шёлка.

– А отчего ты, Бивень, считаешь, что таких приказаний не мог отдать сам божественный Шёлк?

Вмиг вскинувшись, он снова сел, в изумлении вытаращил глаза.

– Что? Как ты сказал?!

Выжлец откашлялся.

– Ну, тот меньший бог… авгуры его ещё Шёлком Безмолвствующим зовут. Или Шёлком Среброблещущим… Не знаю, во что веруешь ты, Свин…

– А чо Свин-то? – откликнулся Свин. – Зацепить меня опасаешься, да? Брось, мы ж товарищи! Верно, Горев?

– Шёлк… Хор-роший!

– Хороший, спору нет, – зачастил Выжлец, – и про остальных тоже худого ничего не скажу. Ясное дело, уж боги-то скверными быть не могут…

– Да не о том я! Ты вправду хочешь сказать, что на свете есть бог, именуемый Шёлком?

– Э-э… ну да.

Плотней запахнув куртку, Выжлец придвинулся на ширину пальца ближе к огню.

– Я думал, ты насчёт его знаешь. Ты же разыскиваешь кальда Шёлка, а кальд Шёлк наверняка наречён в его честь: ведь этим именем и людей называть можно. То есть мужчин или мальчишек. С натяжкой, конечно: вот с Выжлецем, Бивнем или Свином сразу всё ясно… однако, к примеру, Шерсть – имя очень даже обычное.

На этом Выжлец умолк, явно опасаясь обидеть кого-либо из товарищей, а то и обоих сразу.

– Имя… Хор-рошее! Шёлк… Хор-роший!

– Помолчи, Орев. Выжлец, будь добр, расскажи об этом боге по имени Шёлк всё, что знаешь. Не забывай: я ведь не был здесь вот уже двадцать лет.

– Зря я о нём помянул, – пробормотал Выжлец, очевидно, жалея о собственной невоздержанности на язык.

– А вот интересно, – пророкотал Свин. – С чего ты о нём помянул? С чего сказал: не мог ли, дескать, сам Шёлк такого приказа отдать?

– Всего-то навсего потому, что божок с Бивнем говорил, а Бивень кальда Шёлка разыскивает. Имена одинаковые, вот и похоже, будто тут связь какая-то есть.

– Скажи, Выжлец, не знаешь ли ты, отчего авгуры называют его Шёлком Безмолвствующим и Шёлком Среброблещущим? – спросил он.

– Вроде бы знаю. Только на его счёт несогласие есть. Помни об этом, на случай, если с другими о нём заговоришь. Я его меньшим богом назвал?

– Да, было дело.

Орев протестующе щёлкнул клювом.

– Так вот, с этим-то некоторые и не согласны. По их разумению, он вовсе не меньший бог, а воплощение Паса, только вот с воплощениями… тут я не разбираюсь.

Свин в нетерпении передёрнул плечами.

– Эт вроде как ходит он среди нас, а называется ещё кем-то, чтоб люди не догадались.

– А-а, ясно, – закивал Выжлец.

– Не хотелось бы возражать Свину и отвлекаться на пустяки, – заметил он, – но то, что ты описываешь, не воплощение, а просто обман. Известно ли тебе, Выжлец, что во многих чужих городах наших богов знают под иными, чужеземными именами?

– Ну, мне, конечно, по чужим краям попутешествовать, как тебе или Свину, не довелось, но… да, что-то такое слышал.

– И это чистая правда. Все эти имена также принадлежат им, и прав на них у богов не меньше, чем у нас на наши. Вдобавок не стоит забывать и о личности: каковы мы по сути и какими кажемся окружающим. У тебя личность собственная: жесток ты или мягкосердечен, хорошо ли поступаешь или же скверно, однако неизменно остаешься собой, Выжлецем. Свин – неизменно Свин, Орев…

– Птичка… Хор-роший!

– Орев – неизменно хороший, вправду хороший, замечательный Орев, а я – неизменно я. Однако бессмертные боги, неизмеримо превосходящие могуществом нас, способны соединять – и соединяют! – в себе множество личностей, совершенно не схожих одна с другой. Кстати заметить, это вовсе не плод некоего особого, ниспосланного лично мне озарения. Просто наука, преподанная мне в схоле.

– А-а, ясно, – повторил Выжлец. – То есть ты хочешь сказать: когда бог называется новым именем и становится другой, новой личностью, это и есть «воплощение». Верно я понимаю, Бивень?

– Верно, – кивнув, подтвердил он, – и облик также меняет на новый. Само божество – по-прежнему Пас, или Мольпа, выбирай кого хочешь, однако в таком виде, в сём новом воплощении, ни Паса, ни Мольпы нам лицезреть до сих пор не случалось. Ну, а теперь расскажи, отчего бог по имени Шёлк удостоен эпитета «Безмолвствующий»?

– Он, понимаешь, сказал Пролокутору, что выглядывает из Священных Окон, не показываясь в них, как Тартар. Вот только, когда к нам является Тартар, Окна обычно становятся тёмными, да и голос он подаёт ещё как, а Шёлк говорил, что чаще всего молчит и Окон с виду не меняет нисколько. Просто смотрит, и всё.

– Спасибо тебе… – Одолеваемый зевотой, он умолк, потянулся до хруста в суставах. – Большое тебе спасибо, Выжлец. Поверь, словами не выразить, как я тебе благодарен. Ну что ж, все ли готовы поспать? Признаться, я лично – более чем готов.

– Спать – нет! Ночь – хор-рошо!

– Ну, Орев, ночь сейчас или день – это ещё вопрос, и ответа на него нам не найти… а спать тем, кому спать не хочется, разумеется, вовсе не обязательно.

– Так зачем тебе, Бивень, на голом полу-то лежать? – зачастил Выжлец. – У меня одеяло есть – ложись на здоровье. Если втрое свернуть, спать будет куда как удобнее. Мягче.

– Спасибо тебе, – повторил он. – Предложение весьма великодушное, однако прежде всего нам, боюсь, нужен хворост: похолодало тут здорово. Выйду-ка я, поищу, только вы оба пообещайте остаться здесь.

– Там же ж сырое всё, браток, – возразил Свин, готовясь подняться на ноги.

– Уж это точно, – поддержал Свина Выжлец. – Снова наружу пойдёшь – чего доброго, воспаление лёгких подхватишь, причём зазря.

– Сухие дрова искать надо, браток, – подытожил Свин, грузно поднявшись с пола, – и вот те подходящий для этакой работы парнишка. А ты со мной не ходи.

– Послушай, Свин…

Длинный меч покинул окованные бронзой ножны едва ли наполовину, однако резкое шипение стали ни в чём не уступало шипению огромной змеи, способной без труда раздавить, сожрать разом пять человек.

Орев испуганно пискнул.

– Послушай, Свин, я вовсе не собираюсь тебе препятствовать… да и навязывать свою компанию тоже.

Осклабившись, Свин с лязгом вдвинул меч в ножны.

– Вот и ладно, браток. Отдыхай себе, а старый Свин счас досок нарубит – согреемся!

Оба умолкли, глядя, как широченная спина Свина исчезает в окружившем камин сумраке.

– Сейчас одеяло достану, – спустя минуту-другую спохватился Выжлец и потянулся к вьюкам.

– Это же твоя постель, Выжлец, и я решительно отказываюсь лишать тебя одеяла. Спал же, в конце концов, среди поля позавчера ночью…

– Для себя у меня ещё одно есть, – с улыбкой пояснил Выжлец. – Я думал, теперь-то ты меня лучше знать должен… Ясное дело, ты сам без раздумий отдашь другому единственное одеяло, но я-то не таков, да и Свин – тоже.

– Свин… Хор-роший? – озадаченно осведомился Орев.

– Да, Орев, нисколько не сомневаюсь, хороший. Человек исключительной доброты. Из тех, кто вполне может уступить другому единственное одеяло, если, конечно, я не ошибся в догадках.

Выжлец оторвал взгляд от вьюка, из которого извлекал ещё одно одеяло.

– Ну, знаешь, уйма народу не уступила бы нипочём.

– Разумеется. Поэтому, не считая множества прочих соображений, я и назвал Свина, способного на этакие поступки, человеком исключительной доброты. Правда, говорить такое, собираясь улечься на позаимствованное у тебя одеяло, пожалуй, бестактно, однако я вовсе не намеревался в чём-либо тебя упрекнуть – и в мыслях не имел ничего подобного. Позволь, Выжлец, я скажу кое-что личное? Ничуть тебе не в обиду?

– Сделай одолжение, – кивнул Выжлец, сворачивая одеяло на новый лад.

– Что ж, хорошо. Будь у тебя всего одно одеяло, ты мог бы обнаружить нечто исключительное в себе самом. И, полагаю, изрядно бы удивился, однако меня не удивил бы нисколько. Поверь, нисколько.

Выжлец хранил молчание, пока не расстелил у огня собственное одеяло.

– Да, Бивень, да… вправду личное, причём очень лестное для меня. Позволь, я тоже скажу тебе кое-что в том же роде? Правда, тебе-то оно лестным, я так думаю, не покажется… наоборот, не рассердить бы тебя чересчур.

– Остер-регись! – воскликнул Орев.

Хозяин Орева дотянулся до его спины, нежно пригладил ладонью глянцевитые угольно-чёрные перья.

– Кого из нас ты остерегаешь, Орев?

– Тебя, я уверен, тебя. Думает, я собираюсь втянуть тебя в какой-нибудь… э-э… сговор против Свина. Нет, ничего подобного.

– Прекрасно.

– Я просто хотел сказать: ты мне по сердцу пришёлся. Очень даже по сердцу. И мне, и Пижме. А Свин…

– Что Свин?

– Ладно, чушь это всё.

Вздохнув, Выжлец улёгся на бок и устремил взгляд в огонь.

– Болтаю я чересчур много. Оно, конечно, не единственный мой изъян, однако худший, и одолеть его труднее всего. Спокойной ночи, Бивень.

– Подожди. Будь добр, подожди. Возможно, то, что ты собирался сказать, очень и очень важно. Без шуток. Ты спросил позволения сказать и получил его, так говори же. Пожалуйста. Сделай мне одолжение.

– Ты собирался рассказать, что божок тебе велел сделать, да так и не рассказал. Обмолвился только, что слушаться его не намерен. Как насчёт этого?

– Не рассказал? Поверь, я не нарочно. Давай расскажу сейчас, а ты расскажешь, что собирался сказать о Свине? Для меня это действительно важно – тут я, повторюсь, нисколько не погрешил против истины.

– Ладно, идёт. Чего хотел от тебя божок?

– Чтоб я, обойдя город, известил всех: улетать больше никому не позволено. Оставшимся, дескать, велено отстроить заново подземелья под городом и по возможности привести посадочные шлюпки в исправный вид.

– В исправный вид привести, но не улетать?

– Совершенно верно.

На этом он и умолк.

– А чего ради, божок не объяснил? – выдержав долгую паузу, но так и не дождавшись продолжения, спросил Выжлец.

– Дабы снова отправить Круговорот в полёт. Признаться честно, каким образом этого можно достичь, я не знаю, но и о том, как его запускали в полёт изначально, тоже сказать ничего не могу.

Тут разговор вновь надолго прервался, и затянувшееся молчание снова нарушил Выжлец:

– Наверное, такова воля богов.

– Возможно. Об этом божок не сказал ничего, но – да, вполне вероятно, так оно и есть.

На сей раз карканье Орева могло с равным успехом оказаться и сочувственным, и скептическим.

– Однако ты, Бивень, делать, что велено, не собираешься? Так ведь сам и сказал.

– Да, помню… – Улёгшись на спину поверх одолженного одеяла, он вытянулся во весь рост и запустил пальцы в бороду. – Сказал, поскольку это чистая правда. Не собираюсь. Не стану повторять уже сказанного, добавлю только одно: сила и рост не наделяют какими-либо моральными правами никого. Человек сильный – к примеру, тот же Свин – вполне может принудить нас к повиновению, однако мы вправе ему воспротивиться, если сумеем.

– Др-раться – нет! – посоветовал Орев.

– Скажи это какому-нибудь силачу. Конечно, ты – птица мудрая и речью владеешь неплохо, только не к тем обращаешься. Не к тем.

– Однако ж боги…

Осёкшись, Выжлец умолк.

– Допустим. Действительно, боги имеют моральное право требовать от нас послушания. В первую очередь Всевеликий Пас, а прочие – лишь постольку, поскольку право сие даровано им Всевеликим Пасом. Вот если бы со мной… однако оставим «если бы» несмышлёным детишкам. Никто из богов со мною не говорил. Итак, что ты собирался сказать о Свине?

– Бивень…

Лёжа на одеяле, лица Выжлеца он не видел, да и вообще не мог разглядеть ничего, кроме сводчатого расписного потолка приёмного зала Крови, кроме изящно изогнувшихся фигур, кое-как освещённых мерцавшим в камине пламенем, однако в голосе спутника слышалась нешуточная тревога.

– Бивень, пусть даже так… но ты хотя бы подумай насчёт послушания, а? То есть божок ведь… Понимаешь, с нами они разговаривают нечасто, но многие – все, кого я знаю – считают, что в таких случаях они передают нам веления самих богов. Ты ничего ему не обещал?

– Шёлк… Хор-роший! – преданно объявил Орев.

– Нет, ничего. Божок отдавал распоряжения, а я только спрашивал кое о чём да кивал. Не более.

– Однако ж твои кивки означали…

– Что я слышу его ответы и понимаю их. Всего-то навсего. Моё дело – отыскать Шёлка, благо божок подтвердил, что он здесь, и увезти его в Новый Вирон. Домой мне хочется, Выжлец, к Взморник и двум оставшимся при нас сыновьям. В отлучке я, кажется, уже около года… представь, что чувствовал бы ты сам, на целый год разлучившись с Пижмой!

– Разве твою жену зовут Взморник? По-моему, ты как-то иначе её называл.

– А я сказал «Взморник»? Прошу прощения. Жену мою зовут Крапивой… однако мы отвлеклись от главного. Суть в том, что я дал обещание. И, дабы сдержать клятву, рискнул всем… но проиграл. Потерял всё. В лицо мне смотришь, Выжлец? Взгляд чувствую.

– Ну да, а что?

– Лицо это не моё. Правда, возможностей разглядеть собственное отражение мне пока что почти не представилось, но и не нужно: пальцы подсказывают. Пальцы, должен сказать, тоже не мои. И ростом я на самом деле вовсе не так высок, и далеко не настолько худ. Служа поселению, я, видишь ли, потерял себя самого. И после всего, что пережил, в сторону не сверну. Не сверну, даже если так велят все боги Майнфрейма. Ну а теперь: что ты собирался сказать о Свине?

– Потерял… себя самого потерял? Как это?

– Это я обсуждать не готов. Прежде всего, потому что ты не поверишь ни единому моему слову, а во-вторых, потому что у нас с тобой уговор. Я со своей стороны его выполнил. Рассказал, чего хотел от меня божок, и, мало этого, объяснил, отчего не стану этого делать. Теперь очередь за тобой. Что ты собирался, да так и не собрался сказать о Свине?

– Ну… нет, не это, однако что-то он очень уж долго не возвращается.

– Вижу. Вижу и не берусь судить, вернётся ли он к нам нынче ночью и вернётся ли вообще. Будь добр, исполни уговор со своей стороны.

– Сейчас, сейчас, но вначале позволь предупредить: там не всё правда. Что сказать собирался, я расскажу, только я же об этом с тех пор поразмыслить успел, а теперь, поразмыслив, кое от каких слов откажусь.

Сделав паузу, Выжлец перевёл дух.

– Так вот, стало быть, что я собирался сказать. Сказать я собирался, что мы с тобой ладим прекрасно. Выжлец и Бивень… чем не название для небольшой гостиницы высоко в горах, а? Но ещё хотел я сказать, что Свин мне совсем не по нраву. Вот эти слова и беру обратно. Сказать я хотел, что Свин мне не по нраву и что тип он, по-моему, не на шутку опасный…

– Свин… Хор-роший!

– И ещё – да, гостиницу, где остановиться хочу, назвать собирался. Называется она «У Горностая», и хотел я сказать: вот распрощаемся мы, пойдём каждый своей дорогой – приходи туда, живи со мной, только Свина не приводи.

– Весьма великодушное предложение! – Говорящий улыбнулся, по-прежнему не сводя глаз с потолка. – Благодарю тебя. Искренне благодарю.

– Так вот, о чём я: насчёт того, что Свин мне не по сердцу, – неправда это. Неправда. Боюсь я его. Громадный, силищи в нём немерено, а слепота, я так думаю, озлобила его здорово. Оно и неудивительно: я бы, лишившись зрения, тоже, наверное, озлобился бы на всех вокруг, – нервно хихикнув, прибавил Выжлец, – так что Свина за это упрекать даже не думаю… однако страху он на меня всё равно нагоняет, сам понимаешь. Я молодой ещё, а Пижма, может, уже и первенца нашего носит, и гибнуть мне, знаешь ли, как-то совсем неохота.

– Ну, гибнуть и нам, старикам, уверяю тебя, не хочется вовсе. Итак, стало быть, неприязни к Свину ты не питаешь. По нраву ли он тебе?

– Э-э, – не слишком уверенно промычал Выжлец. – Да. Да, ещё как. Боюсь я его по-прежнему, однако нравится он мне, спору нет.

– И мне тоже. От всего сердца благодарю тебя, Выжлец. И за предложенный приют – возможно, сим щедрым предложением я ещё воспользуюсь – благодарю, но более всего за доверие.

Выжлец сглотнул.

– Если хочешь, приводи и Свина.

– И вновь благодарю тебя, на этот раз от его имени. Твоё великодушие просто-таки беспримерно.

– Помнится, ты говорил: то, что я собирался сказать, да так и не сказал, важным оказаться может… Да, понимаю, важного тут ни крохи, однако это всё. Всё, что я сказать хотел.

– Ошибаешься, Выжлец. Всё это, как я и думал, многое, многое значит. Не сделаешь ли ты мне ещё одно одолжение? Конечно, ты уже сделал для меня столькое, что неудобно просить, однако я всё-таки попрошу. Сделаешь?

– Можешь не сомневаться! Какое?

– Ложись спать.

– Так ведь я думал… Свин что-то не возвращается. По-моему, ты тоже заметил… вот я и подумал: может, надо сходить поглядеть, самому заняться тем, ради чего он ушёл, – мебель старую на дрова поискать или отодрать где-нибудь пару досок.

– Огонь… кор-рм, – объяснил Орев.

– Не нужно. Будь добр, ложись спать.

– Холодает же.

– Придётся потерпеть. Ложись. Будь добр, ложись.

* * *

Лёжа на спине, заложив руки за голову, он принялся разговаривать с самим собой, пересказывать самому себе, как Иносущий, воспользовавшись отделяющим мгновение от мгновения мигом, коснулся патеры Шёлка во дворике для игры в мяч, и как он сам продолжал играть, ни сном ни духом не ведая о только что происшедшем судьбоносном событии, не подозревая ни о чём, кроме продолжающейся игры, ни о чём, кроме выхваченного из его руки перед самым броском мяча, ни о чём, кроме того, что ему никогда не сравниться в мастерстве с патерой Шёлком, ни о чём, кроме ясного неба да одинокого летуна, распростёрши крылья, парящего на фоне солнца чёрным крестом, знаком сложения, означающим, что к круговороту прибавилось нечто, изменившее его отныне и навсегда, что бог богов, столь долгое время пребывавший вовне, витает теперь и здесь, внутри, тихим, еле заметным бризом много сильнее ревущей, свищущей на сто голосов бури Паса…

А также, что сам он – раскрашенная деревянная кукла в синем плаще, марионетка на ниточках, облачённая в синюю краску вместо плаща фигурка на крышке музыкальной шкатулки, не ведавшая о происходившем, пока шкатулка безмолвствовала, пока хитроумная, блестящая сталью пружина не раскручивала кольца, приводя их с партнёршей в движение, заставляя кружиться, откалывать безумные коленца, предписанные для мелодии, наигрываемой зубцами стального гребня, поющего себе самому о девице, заплетающей косы при свете свечи, о девице, примеченной из-за окна бродягой, воришкой, забравшимся в отцовский сад поужинать, подкрепиться яблоками, тем более драгоценными, что именно в этот миг он увидел её, сидевшую на кровати в камизе, а она оказалась прекрасней всех прочих девиц круговорота, Кипридой и Гиацинт, ибо ещё не ведала о собственной красоте и о власти своей улыбки.

Прочь из города бреду я —
Вслед не глянет, не махнёт…
Что ж я? Думаешь, тоскую?
Ну уж нет! Наоборот!
Им, красоткам, веры нету,
Горький опыт не соврёт.

Тёмные волосы, заплетённые в уложенные венцом косы, вмиг разбивающая сердце улыбка. Мандола играет не слишком-то хорошо, а нежный, негромкий голос не блещет богатством нот, и всё же… и всё же…

Вон фонтан и садик милый,
За окном девчонка шьёт,
Ну, дерзай! Собраться с силой,
Да на яблоньку! Вперёд!..
А красоткам веры нету,
Горький опыт не соврёт.

– Петь – нет, – пробормотал Орев, тоже отнюдь не певец. – Плакать – нет.

Стар уже я, в путь пора мне,
Расставание грядёт,
Не горюй: тебя прекрасней
Не видал круговорот!
А красоткам веры нету,
Горький опыт не соврёт.

– Бедный Шёлк!

Сев, он тихонько поднялся на ноги, сдвинул в огонь огарыши сухих веток, прислушался к дыханию Выжлеца, рассудил, что тот ещё не уснул, и снова улёгся на одеяло.

– Патера? Патера, ты уже встал?

(Это он – Бивень, зовущий Шёлка снизу, из-под окна спальни.)

– Да, но патера Щука, по-моему, ещё спит. Говори тише.

(А теперь он – Шёлк, ответивший из окна.)

– …Мать говорит, умирает. За тобой меня прислала.

Преклонив колени возле кровати, он начал молитву, а Шёлк, взмахнув чётками, начертал в воздухе символ сложения, опустился на колени рядом с молящимся мальчишкой, забормотал над серолицей старухой в постели слова Прощения Паса:

– Властью мне данной ныне прощаю и разрешаю тебя, дочь моя, от всех грехов. Вспомни же слова Паса, рёкшего: «Повинуйтесь воле моей, живите в мире, плодитесь и размножайтесь, и да не потревожит никто из вас печати моей. Так избежите вы моего гнева. Придите ко мне доброй волей…

– Придите ко мне доброй волей…

Придите ко мне доброй волей…

Умирающая, не отрывая головы от подушки, поворачивается к ним лицом.

– Крапива? Где Крапива? Крапива…

Крапива, поднявшись, берёт умирающую за руку.

– Здесь. Здесь, бабушка, здесь, с тобой.

– Я любила тебя, Крапива…

– Знаю, бабушка. Я тебя тоже люблю.

Как странно видеть всё это разом двумя парами глаз!

– Крапива… Хочу, чтоб ты знала: тебя любили. Помни об этом, не забывай. Помни, Крапива: если кто-то когда-то тебя любил… может, полюбит и ещё кто-нибудь.

Слова эти эхом, снова и снова, зазвучали в ушах: «Может, полюбит и ещё кто-нибудь…»

Тут он моргнул, проснулся… но, может, это лишь продолжение сна? Совладав с сомнениями, он, наконец, поднял голову, сел и немедля затрясся от холода.

Огонь в камине почти угас. Укутавшийся одеялом Выжлец дышал глубоко, мерно. Орев куда-то пропал.

– Ты что, патера, пешим ходом отсюда собирался идти? – заговорил Кровь. – Мой глиссер доставит тебя обратно. Расскажешь кому о нашем соглашеньице…

Через этот самый приёмный зал они, препровождаемые Мускусом к пневмоглиссеру с тривигантским шпионом по имени Улит за штурвалом, брели бок о бок, покачиваясь на ходу, причём он – да нет же, патера Шёлк! – изо всех сил старался держаться рядом с Кровью, чтоб Кровь не заметил азота Гиацинт, заткнутого за брючной пояс у поясницы и прикрытого рубашкой.

А вон оттуда, сверху (не сразу и разглядишь), он оглядывал этот зал и гостей Крови, людей средних лет в строгих вечерних костюмах, выпивавших, беседовавших, пока кровь из разодранного белоглавым плеча незримо текла, капала на ковры…

Оглядывал, прижимаясь спиной к белокаменному изваянию Фионы. Сощурившись, он постарался разглядеть статую в темноте и, наконец, разглядев, шагнул к ней, но тут статуя встрепенулась, сдвинулась с места. Перегнувшаяся через перила Фиона превратилась в Мукор, а после исчезла, рассеялась, точно туман.

Кивнув себе самому, он извлёк из кармана фонарь, подаренный Выжлецем, и запалил свечу от вынутой из огня головни.

Приглушённое восклицание Свина он услышал немедля, как только свернул в комнаты, некогда принадлежавшие Гиацинт, и негромко, невольно подражая Ореву, позвал:

– Шёлк? Шёлк? Шёлк, где ты?

– Смерти ищешь, а?

В голосе Свина не слышалось ни намёка на дружелюбие.

– Шёлк, я же знаю, ты здесь. В его голове. Мне очень нужно поговорить с тобой, Шёлк!

Длинный клинок выскользнул из окованных бронзой ножен. Направленный в спальню сквозь дверной проём, луч фонаря выхватил из мрака и ужасное, искажённое яростью лицо Свина, и острие меча, словно стальное жало громадной железной змеи, пробующее на вкус воздух.

– У меня есть свет. Знаю, тебе он не виден, но тем не менее. Без него…

Свин двинулся к двери, на звук голоса, нащупывая его смертоносным клинком.

– Без него мне не хватило бы мужества. Подумай, прежде всего, вот о чём: убьёшь меня – мой призрак останется здесь, с Гиацинт.

Свин в неуверенности переступил с ноги на ногу.

– И ты, когда б ни пришёл сюда, к ней, найдёшь здесь и меня.

– Браток…

– Да, Свин, ты мне по сердцу, но сейчас мне не хочется говорить с тобой. Я поднялся сюда, рискнув жизнью, ради разговора с твоим… седоком. Откликнись, патера, либо покончи со мною сейчас же. Я безоружен, а иного выбора у тебя нет.

– Что ж, в таком случае поговорим, – согласился Свин и вложил меч в ножны. – Ты обо всём догадался, заметив, как меня тянет сюда, не так ли? И фонарь у тебя, говоришь, есть?

– Да, – с невероятным (точно гора с плеч свалилась!) облегчением выдохнул он. – Вернее сказать, насчёт фонаря – да. Насчёт догадки – нет. Будь дело только в том, что Свину страсть как захотелось побыть в этих комнатах одному, я не поверил бы в собственную догадливость. Рассудил бы: дескать, божественный Шёлк, Шёлк Среброблещущий, как величают тебя авгуры, с Кипридой, и догадку отверг. Однако сейчас ты, ясное дело, не с нею. Покуда Свин слеп, тебе к ней не возвратиться.

– Совершенно верно. Хотя я постарался бы вернуть ему зрение в любом случае. Кстати, твои старания вернуть зрение нашей майтере весьма похвальны.

– Ты даже говоришь на прежний манер, патера, совсем как раньше, – заметил он и поднял фонарь, осветив унылую, пустую комнату целиком. – Странно только, до жути странно: губы, язык, глотка – Свина, а голос – твой. Очевидно, голос куда крепче связан с духом, чем я думал. Должно быть, Синель, когда в неё вселялась Киприда, вправду говорила совсем не по-своему.

– Действительно. Итак, Бивень, ты сказал, что дело не только в моём визите сюда. Каким образом ты обо всём догадался?

– Жаль, я не знал об этом, когда мы с Крапивой писали книгу, – со вздохом посетовал он. – Кабы знал, уделил бы изменению голосов куда больше внимания. Не будь при мне фонаря, я готов был бы поклясться, что со мной говорит лично патера Шёлк.

– Именно он с тобой, Бивень, и разговаривает, и, мало этого, задал тебе вопрос. Каким образом ты обо всём догадался? Разумеется, принуждать тебя к ответу я не стану, хотя, вероятно, мог бы, однако очень хотел бы его услышать.

– Да если б у меня был внятный, разумный ответ… Прошлой ночью мне снилось, будто Свин снял с глаз повязку, а лицо его оказалось твоим. Выходит, почувствовал я что-то этакое. Конечно, мы зовём его Свином, точно Свин и есть его настоящее имя, однако это просто имя на виронский манер, выбранное им не далее как вчера.

– Помню, помню.

– Ещё бы тебе не помнить! Сегодня Выжлец обмолвился, что имена наши подходят одно к другому – Выжлец и Бивень, будто название для охотничьей гостиницы. Его слова натолкнули меня на размышления об имени Свина, поскольку Свин мне как-то ближе, чем Выжлец, хотя Выжлец многим помог нам, и вспомнил я старую поговорку: из свиного-де уха шёлковый кошелёк не сошьёшь. Обычно «шёлковый кошелёк» означает кошелёк, сшитый из шёлка, но с некоторой натяжкой может означать и кошелёк для хранения шёлка!

Свин хмыкнул.

– Возможно, Свин… вернее, ты, обитающий в Свине, решил смеху ради обратить эту поговорку в ложь – по крайней мере, мне именно так и подумалось. Кроме того, людям нечасто нравятся те, кого они боятся, однако Свин пришёлся Выжлецу по сердцу, хотя боится его Выжлец изрядно. Из всех, кого я знал в жизни, таким бессознательным обаянием обладал только ты, но Свин наделён им тоже. И напоследок, Свин, о чём уже поминалось, отыскал эту спальню, когда-то принадлежавшую Гиацинт, и здорово разозлился, поняв, что его вот-вот потревожат.

– Но рассердился-то именно Свин, – заметил Свин.

– Знаю. С одной стороны, ты – Шёлк, но в действительности, в конечном счёте – всё-таки Свин, тот, кем кажешься с виду. Свин, получивший некие новые указания.

– Чо ты такое говоришь, браток?

– Я сказал, что вовсе не хотел нарушать твоё уединение, что крайне благодарен тебе за позволение побыть в этой комнате хоть пару минут и что сейчас я вернусь вниз, к Выжлецу, а тебя оставлю размышлять в одиночестве.

– Э-э, какое там «размышлять», браток! – вновь хмыкнув, откликнулся Свин. – Лучше с тобой пойду, ежели ты не против моей компании.

– Наоборот, буду рад ей, а по пути нам, возможно, удастся отыскать хоть немного дров. Как по-твоему, осталось тут хоть что-ни…

Осёкшись, он ахнул от неожиданности.

– С чего у тя дух этак перехватило, браток?

– В этой комнате несколько окон. Не сомневаюсь, ты их уже обнаружил.

– Свин-то? Ага, а как же ж иначе!

– Так вот, не успел я задать вопрос, тучи на миг разомкнулись, и между ними вспыхнуло сияние небесной тверди. Выходит, солнце снова зажглось, и дальше мы двинемся при свете дня. Я… да, я понимаю, для тебя-то, Свин, разницы никакой, но для нас с Выжлецем, и даже, надо думать, для его осликов, разница есть, и ещё какая!

– Ха! Хотелось бы, браток, чтобы и для меня была! Ты ж собирался помочь мне гляделки сыскать, верно?

– Сделаю всё, что в моих силах, Свин, – подтвердил он. – Сделаю, ручаюсь словом.

Пройти в неширокую дверь рука об руку им, при всём желании, не удалось. Пришлось ему задержаться внутри, пока Свин, опустившись на четвереньки, не выбрался за порог первым. Стоило Свину просунуть в дверь голову, ему на миг показалось, будто и голый пол, и заплесневелые стены исчезли, как не бывало, уступив место прежней роскоши и великолепию – ворсистому узорчатому ковру, розовым с золотом фигурам красавиц, громадной кровати из драгоценной душистой энтадрофрагмы, устланной чёрными с алым простынями. В воздухе повеяло вином и шоколадом, по потолку, мерцая, поползли светочи куда ярче его фонаря, только разгореться вовсю им не позволяла сдержанность шёпота пары в постели.

Затем сапоги Свина скрылись во тьме за порогом, и в спальне осталась лишь тишина, разруха да он сам. Вздохнув, он тоже шагнул к двери, преследуемый беззвучным глумливым хохотом Гиацинт.

IX. В преддверии суда

Описать всё, случившееся с тех пор, как я в последний раз брался за перо, попросту невозможно. Там, в Круговороте, как только Шёлк заговорил со мною посредством моего друга Свина, мне тут же захотелось узнать обо всём, что приключилось с ним после того самого полёта в Майнфрейм. Отвечать на вопросы он так и не согласился, хотя кое-что всё-таки рассказал, и теперь я понимаю отчего. Некоторые истории настолько длинны, что скорее Круговорот вновь отправится в полёт через бездну, чем рассказчик покончит хотя бы с началом. Вот и здесь примерно то же самое, однако я сделаю, что смогу.

Но прежде чем приступить к рассказу, необходимо отметить, что все мы сейчас со всеми мыслимыми удобствами живём в доме, принадлежавшем судье Хамеру. Ныне он, полученный в дар от поселения, принадлежит мне. Перед отъездом надеюсь продать, так как деньги нам с Крапивой придутся весьма кстати: Шкура с Вадсиг хотят построить не только лодку, но и дом, а Копыто, похоже, тоже в скором времени женится. Сколько раз уже замечал: как только один из близнецов что-либо сделает, второй от него отстаёт разве что самую малость.

К слову о Вадсиг: нужно сказать, в преддверии суда надо мной я долго расспрашивал её, поскольку во время предварительных слушаний заметил, что она одержима… но кем? Полагал – вернее сказать, надеялся, – что овладела ею Джали, но тут меня постигло жестокое разочарование.

– Кто ты? В действительности – вовсе не Вадсиг, я вижу. Хочешь, чтоб мы полагали, будто это она, выучись сперва её говору.

Вадсиг взглянула на меня с тем же вызовом, с каким описывала ссору со Стряпухой.

– Мы на помощь пришли. Тебе бы спасибо сказать!

– Действительно, помощь мне очень не помешает. Спасибо. Спасибо.

– Вот так-то лучше, – с улыбкой заметила Вадсиг.

– Однако ты говоришь «мы». Сколько же вас здесь?

Вадсиг захихикала.

– А зачем тебе знать?

– Затем, чтоб я понял, когда вы все уберётесь и вернёте мне Вадсиг, – ответил вместо меня Шкура.

– Так она тоже здесь. – Тут тон её голоса изменился. – Нам вскоре придётся уйти. Онорифика вот-вот меня будить явится. – И вновь её голос сделался прежним (дальше отмечать эти перемены тона не стану: слишком уж они часты). – Впрочем, хорошее во всём этом тоже имеется. Я есть могу.

– В таком случае, вы – не Мукор, – дабы потешить их, сказал я. – Я думал, возможно, это она, но Мукор, полагаю, явилась бы в одиночку.

Вадсиг вновь захихикала.

– А вот мы ничего смешного во всём этом не видим, верно, отец? – буркнул Шкура. – Кто такая Онорифика? Не та ли девчонка, думавшая, будто ты можешь заставить свой посох говорить?

– Так ведь он может! – снова залившись смехом, объявила Вадсиг.

– Онорифика жила в прислугах у генерала Инклито, – пояснил я Шкуре, – а значит, в Вадсиг вселилась дочь Инклито, Мора – уверен, её ты помнишь – с подругой, Фавой.

– Но ты ж говорил, Фавы в живых больше нет. И как-то раз мы, по твоим же словам, сидели на её могиле, и…

– Вот так-так! Хорошенькое дельце! – перебила его Вадсиг.

– Надеюсь, ты, Фава, помнишь, что без меня твоё тело осталось бы непогребённым и, надо думать, той же ночью пошло бы на корм диким зверям. А хоронил я тебя без чьей-либо помощи, копая каменистую землю в лютую стужу. Интересно, сделала бы ты для меня то же самое, а?

Вадсиг не ответила ни слова.

– Не пойму никак насчёт Фавы, – посетовал Шкура. – Она что ж, выходит, не умерла?

– Смерть – вовсе не твёрдая, намертво закреплённая на месте граница вроде края стола. Смерть есть процесс, и прежде, чем умерший оставит нас окончательно, может пройти довольно долгое время… а может, этот процесс вообще не завершается полным распадом. Фава с Морой были весьма близки, так стоит ли удивляться, что Мора видит Фаву во сне? Меня гораздо сильней удивляет, что обе они снятся тебе.

Шкура в изумлении разинул рот, и я положил руку ему на плечо.

– Любой из трёх круговоротов куда удивительней, чем тебе, сынок, представляется. С годами, взрослея, ты будешь сталкиваться с такими дивными вещами всё реже и реже – главное, держись ближе к дому, богов почитай разве что для виду, а жизнь посвяти прозаическим, повседневным делам… вот тогда и глумись над подобными чудесами, сколько угодно.

– Жесток с ним ты есть, мессир, – упрекнула меня Вадсиг.

– Нет, Вадсиг, я просто причиняю ему боль. Разницы между жестокостью и воспитанием не видят только малые дети.

– Что они, убрались? – оживился Шкура.

Вадсиг захихикала.

– Нет, сынок, нет. Просто Вадсиг крепко любит тебя и, почувствовав, что ты озадачен, расстроен сказанным мной, вырвалась из их власти, бросилась на помощь. Представь: едешь ты на кобыле, а кобыла услышала крик собственного жеребёнка! Конечно, ты можешь с ней совладать, удержать её, но тут придётся постараться. Власть над ней ты, пусть ненадолго, утратишь… вот и Мора с Фавой, сам видишь, не смогли удержать власть над Вадсиг.

– Пускай уберутся, отец! – сжав кулаки, прорычал Шкура.

– Мне бы спросить, кого ты собрался ударить, но это наверняка бессмысленно, – заметил я. – Хочешь, ударь меня, но, если попробуешь ударить Вадсиг, я тебя удержу… по возможности. Только бы справиться. Вселившихся в неё таким образом не прогонишь, а сама она не виновата ни в чём.

– Да не стану я тебя бить…

– Благодарю. Ну а изгнать Мору с Фавой нам, полагаю, удастся, но пробовать смысла не вижу. Во-первых, Мора уже говорила, что они уйдут сами, как только Онорифика явится будить Мору к завтраку. Во-вторых, до этого нам нужно посоветоваться и с ними обеими, и с Вадсиг. Мора, Фава, будьте любезны, дайте ей слово. Час уже поздний, обговорить нам необходимо многое, а если Фава желает поесть и Вадсиг согласится, я распоряжусь насчёт пищи и…

– Р-рыбьи головы?

В изумлении подняв взгляд, я обнаружил Орева на обычном месте, в углу возле дымохода.

– Птичка… тут!

– Говорить с тобой теперь я есть, мессир, – сказала Вадсиг. – Чего ты есть хотеть?

– Прежде всего, Вадсиг, мне нужно твоё согласие на… одержимость. Не возражаешь ли ты, если Мора и Фава останутся у тебя в голове до рассвета? Уверен, в итоге это пойдёт вам со Шкурой на пользу.

Вадсиг не ответила ни слова.

– Птичка – найти, – объявил Орев. – Найти гус.

– Действительно, я ведь посылал тебя за Малышом. Благодарю, Орев. Правда, сейчас не время спрашивать, где он, но позже мы непременно поговорим и об этом. Только, будь добр, не забудь ничего.

– Гус… Хор-роший!

– Если это на польза пойти быть, пусть. Ладно. Подруги мы есть.

– Прекрасно. Благодарю, Вадсиг. Это пойдёт на пользу не только вам со Шкурой: меня ты тоже здорово выручишь. Теперь я должен спросить кое о чём ещё. Фаве – по-моему, Фаве – очень хотелось бы, чтоб ты поужинала. Возможно, тут я ошибаюсь, но, думаю, есть она тебя заставит с великой жадностью. Что скажешь? Не возражаешь против обильной трапезы?

– Нет, мессир.

– Боюсь, тебе придётся высказаться пространнее. Как я могу быть уверен, кто мне ответил, услышав всего два слова?

– Прощения я просить, мессир. Глупо я себя чувствовать есть.

– Точно, она, – подтвердил Шкура. – Меня им не провести.

– Говорить я есть, кандей. Час поздний есть, мы голодны быть. Если я чересчур много есть, ты меня остановить мочь. Не думай, Инканто, я её ни зло самой себе чинить, ни кровь пить, как привыкла, не заставлю. А я не позволю Фаве заставить её объесться.

– Замечательно. Спасибо вам, всем троим. Я сам проголодался изрядно…

– Птичка… кор-рм? – каркнул Орев из уголка у дымоходной трубы.

– Да, Орев, разумеется.

Вновь повернувшись к Вадсиг, я невольно принялся гадать, кому принадлежит выражение её лица.

– Не сомневаюсь, Шкура голоден тоже – стало быть, за едой и поговорим. Шкура, не спустишься ли ты вниз, не договоришься ли с Анваген насчёт позднего ужина, если она ещё не легла?

– Я мигом, отец.

Послав Вадсиг воздушный поцелуй, Шкура двинулся к двери.

– О чём же ты хочешь поговорить, Инканто?

– О низвержении судей, управляющих Дорпом.

Орев резко присвистнул.

– Похоже, другого выхода у меня нет. Нат крайне злопамятен, связями располагает обширными, так что, представ перед судом, я наверняка буду признан виновным и сурово наказан. Возможно, казнён, а плетьми выдран уж точно. Вдобавок нас с Джали и Шкурой лишат всего достояния. А обнаружив пропажу наших богатств – я их забрал и продал, – дотла разорят Берупа с Анваген, как уже поступили со Стриком.

– Хороший человек он есть, мессир, – заверила меня Вадсиг. – Хозяин часто так говорить. И Парел так говорить тоже. Купец он есть жадный, упрямый, но товар его всегда быть, как он говорить. Инканто, ты вправду считаешь, что мы с этим справимся? Да, дюко мы свергли, и мне хотелось бы думать, что в этом и наша с Эко заслуга есть, но за нами ж стояла орда Бланко. Они куда как больше нашего сделали.

– Прежде всего, – заговорил я, – позвольте сказать, что, победив, мы сумеем вернуть капитану Стрику его имущество. Он помог мне, когда я только-только отправился в путь, и я, разумеется, не оставлю его в беде, и, мало этого, постараюсь вернуть неправедно конфискованное имущество всем до единого. До сих пор судьи пользовались высотой положения, дабы обогатиться; мы же, если сумеем, лишим их и положения, и богатств. Во-вторых, эти судьи изрядно смахивают на Аюнтамьенто, правительственный совет, свергнутый нами в Вироне. «Нами» – то есть не только майтерой Мятой, патерой Шёлком и мною со Взморник, но и несколькими сотнями прочих виронцев, сделавшихся ядром восстания. Советники – а было их также пятеро: Лемур, Лори, Потто, Галаго и Долгопят – имели в подчинении армию с городской стражей, однако местные судьи сих колоссальных преимуществ лишены. Орда Дорпа состоит по большей части из резервистов…

На лице Вадсиг отразилось сомнение.

– Эти имена я не знать есть, мессир. А вот что я есть знать. Легерманы тут быть. Пулевые ружья они иметь.

– Оружие, Вадсиг, имеется и у нас. Куда труднее найти людей, мужчин и женщин, готовых без колебаний, храбро пустить его в ход.

– Инканто, биться за Шкуру и собственный дом она готова хоть сию минуту. Мы с Морой тоже, но для нас-то опасность совсем не так велика.

– Мальчик – идти! – объявил Орев.

Пару секунд спустя с лестницы донеслись шаги Шкуры.

– Хозяйка… Анваген, так ведь её зовут, да?

Мы дружно кивнули.

– Они с мужем, и тот малый, Стрик, отправились к Стрику за кой-какими вещами, чтобы устроить его поудобнее, но я сказал стряпухе, что нам требуется, и она согласилась всё приготовить, если я сам наверх отнесу. Будет готово, она нам крикнет.

– Вниз, помочь ей, я пойти быть, – предложила Вадсиг.

Я отрицательно покачал головой.

– Нам нужно очень многое обсудить. Я начал с виронского восстания, в котором принял участие сам. Был одним из посыльных при генералиссиме Мяте, получил рану в грудь и так далее и тому подобное… во всё это углубляться сейчас ни к чему. Суть в том, что восстание завершилось успехом, хотя столкнулось с серьёзнейшим сопротивлением, в отличие от мятежа, который мы разожжём здесь, в Дорпе. Там первой искоркой стала теофания, появление Сциллы в Священном Окне моего мантейона. Из вас-то Священных Окон, полагаю, никто не видел?

Шкура с Вадсиг покачали головами.

– Птичка… видеть? – не слишком решительно пискнул Орев.

– И вправду, ты ведь был со мной в Великом Мантейоне, а значит, действительно видел. Однако придётся тебе, Орев, потерпеть, пока я объясняю всё молодым.

– Я о них слышала, – сказала Вадсиг – то есть, скорее всего, Мора. – А в них можно лазать, как в настоящие? – добавила (вне всяких сомнений) Фава.

– Мысль интересная! Боги, в определённом смысле, могут. Могут покидать Священное Окно в виде незримых сполохов света и вселяться в нас, в точности как вы с Морой вселились в Вадсиг. Вот только вы проделали это не так, верно?

– Не знаю, Инканто. По-моему, вряд ли. В меня они войти быть, мессир, как в этот дом войти человек мочь. Меня спросить нет, но подруги мы стать.

– Так вот, что я хочу сказать. Казалось бы, для всякого, кто не воспитывался с детства в почтении к богам, а таковы даже многие из виронцев, бог, появившийся в Священном Окне, – всего-навсего огромная говорящая картина. Тем не менее та самая, одна-единственная теофания положила начало восстанию, которого с нетерпением ожидало множество горожан, однако никто не был к нему готов. Полагаю, нечто в этом же роде при некоторой подготовке может возыметь тот же самый эффект и здесь.

– Вправду, отец? Ты уверен? – переспросил Шкура.

Нет, сими простыми словами не передать ни его тона, ни выражения лица ни за что: столь твёрдую уверенность в его сыновней любви мне доводилось испытывать отнюдь не часто.

– Нет, – отвечал я, – однако жизнью рискнуть готов. Выбора нет, понимаешь?

Вот что произошло до того, как Шкура, сходив к Стрику в надежде вновь занять прежнюю кровать, получил от Стрика с супругой изрядную трёпку; до того, как к нам присоединился Копыто; и до того, как Джали отыскала меня в кабаке. Теперь я хотел бы пару минут помолиться, а после этого должен буду отправиться в суд. Надо заметить, исправление должности Верховного Судьи начинает всё сильнее и сильнее напоминать Гаон, вот только жён у меня здесь нет… и не надо.

* * *

Перечитывая написанное, обнаружил, что обещал описать поиски Джали. Пожалуй, момент для этого сейчас вполне подходящий, но прежде нужно рассказать, насколько озадачен я был довольно долгое время по возвращении, не в силах даже представить себе, каким образом перенёсся из селларии судьи Хамера на Зелёный: ведь прежде для путешествий подобного рода всякий раз требовалось присутствие рядом ингумы. Поначалу пережитое казалось мне невозможным, из чего следовало, что в действительности на Зелёном я вовсе не был, что всё это попросту сон либо галлюцинация, продолжавшаяся, может, час, может, два – одним словом, не затянувшаяся надолго.

Впоследствии возможных объяснений случившемуся отыскалось по меньшей мере три. Первое, и, разумеется, самое привлекательное, – вселившаяся в Вадсиг Фава. Одна беда: «Фава», вселившаяся в Вадсиг, вполне может оказаться не более чем сном Моры о Фаве, а если так, хитросплетение сложностей становится хуже некуда.

Второе (которое мне отчаянно не хочется принимать, хотя оно и выглядит самым правдоподобным из трёх) – присутствие некоего неизвестного мне ингума. Пишу «ингума», несмотря на принадлежность прежних моих спутниц к женскому роду: вполне возможно, ингум подходит для этого ничуть не хуже ингумы. Если именно это объяснение окажется истинным, интересно – и, может статься, небесполезно – узнать, кто же он таков. Шкура, Вадсиг, Анваген, Беруп и Азейин отпадают: их я так часто подолгу видел вблизи, что обмануться не мог. Сейфер, на мой взгляд, отпадает тоже. Кто остаётся? Сам судья Хамер (безусловно, кандидатура самая интересная), всевозможные штурмовики и прочие поселенцы, любой из которых может оказаться ингумой либо ингумом.

Третье объяснение – помощь Соседей: от кого, как не от них, ингуми могли перенять сей дар? Соседей я видел и разговаривал с ними, однако сейчас писать об этом не время. По всей видимости, колечко Взморник не просто означает, что я друг, но прямо-таки влечёт их ко мне… однако к друзьям влечёт всякого, хоть с колечком, хоть без (и вообще я, может статься, придаю всему этому слишком много значения).

Обладает колечко этакой силой или же нет, Соседи вполне могли отыскать меня прежде, чем дали о себе знать, – то есть уже после того, как мы со Шкурой расспрашивали Вадсиг, и, разумеется, после того, как я и Копыто познакомились с Вапеном в заведении его отца. Они охотно пришли нам на помощь, и их свидетельство оказалось для нас сущим кладом во время суда надо мной, о коем я расскажу спустя минуту-другую.

А вот об этом мне крайне не хочется упоминать, но, кроме первых трёх объяснений, существует четвёртое…

Продолжить чтение

Книги автора

4.5 Воин Арете

4.5 Воин Сидона