«Тени Империи» — читать онлайн бесплатно
- Автор: Анна Мараско
ЧАСТЬ 1
История начинается не с убийства, а с согласия его забыть.
Глава 1. Бал на краю ночи
«Слишком поздно».
Андреевский дворец никогда не умел молчать: даже ночью оставались шаги караула, голоса дежурных лакеев, скрип половиц под ногами торопливой прислуги.
Но теперь дворец звучал иначе. Из дальнего конца галереи доносились топот множества людей и короткие команды.
Часовой за дверью не двигался.
— Стража!
Ответа не последовало. Ни один пост не отозвался.
Император достал пистолет и направил его на вход.
Человек в маске появился на пороге почти сразу. Выстрелить Император не успел: резкий удар пришёлся по руке, и пистолет отлетел в сторону.
Отступая, Константин нащупал висевший рядом канделябр и сорвал его со стены. Следующий удар пришёлся уже на тяжёлое бронзовое основание.
Константин оттолкнул нападавшего, но за ним уже были другие.
«Слишком много».
Из дальнего крыла донёсся женский крик, и Император обернулся.
Следом закричал ребёнок — этот голос он узнал сразу.
Константин рванулся на крик, уже не думая о людях, перекрывших ему путь. Он успел сделать всего несколько шагов, когда приклад винтовки ударил его в висок.
Галерея резко накренилась.
Каменный пол оказался перед глазами, и на одну секунду он успел разглядеть оторванную пуговицу собственного мундира.
Потом исчезла и она.
***
За несколько часов до этого главной заботой Андреевского был бал.
Император Константин Абрамов стоял у края тронного зала и наблюдал за последними приготовлениями. Камергер в третий раз проверял порядок представления гостей, лакеи выравнивали серебро на столах, распорядитель оркестра переговаривался с первой скрипкой. Даже свечи успели заменить, чтобы ни одна не догорела раньше окончания вечера.
Император потёр висок.
Иностранным гостям предстояло увидеть спокойный двор, знати — уверенного Государя, министрам — семью без разногласий. И никто из них не должен был заметить обратного.
Анну он заметил сразу.
Старшая дочь вошла в зал с той выученной осанкой, которую Татьяна Андреевна воспитывала в ней годами. Голова поднята, шаг размеренный, веер раскрыт ровно настолько, насколько требовал этикет.
Только держала она его обеими руками. В детстве Анна так же вцеплялась в край скатерти, когда собиралась спорить, заранее понимая, что ей не позволят победить.
Она остановилась перед ним и присела в реверансе.
— Отец.
— Анна.
Поднявшись, дочь сразу посмотрела мимо него. У дальней колонны принимали приветствия герцог с супругой.
Константину не понадобилось спрашивать, о чём она собирается говорить.
— Сегодня не надо, — предупредил он.
Анна вернула взгляд к отцу.
— А когда будет надо?
— Когда этот разговор перестанет быть только о тебе.
Она перехватила веер одной рукой. Тонкие пластины тихо щёлкнули.
— Для вас он никогда не был обо мне.
Константин прищурился. Границы, договоры, тысячи солдат, которых удачный брак способен оставить дома вместо очередной кампании. Он мог перечислить всё это вслух, но не стал. Потому что отец согласился бы с Анной, у Императора же такой роскоши не было.
— Война закончится, — продолжила она. — А этот брак останется на годы.
Он собирался ответить, но церемониймейстер уже поднял жезл.
— Его Императорское Высочество наследник престола, великий князь Константин Константинович, и великий князь Михаил Константинович!
Близнецы вошли рядом. Со спины их по-прежнему можно было перепутать: одинаковый рост, светлые волосы, один разворот плеч.
Цесаревич шёл на полшага быстрее, и Михаил спокойно позволял брату идти первым.
— Ты так и будешь делать вид, что ничего не происходит? — прошептал Михаил, но Император услышал.
Наследник не повернул головы.
— Ничего и не происходит.
— Костя.
— Не начинай.
— Я ещё не начинал.
Цесаревич остановился.
— Тогда и не надо.
Он прикрыл глаза. Сыновья могли выбрать для выяснения отношений конюшню, собственные покои, да хоть половину Империи, но всё равно предпочли тронный зал перед началом дипломатического бала.
— Константин.
Одного имени оказалось достаточно, чтобы старший из близнецов выпрямился. Михаил отвёл взгляд, скрывая улыбку.
Император уже собирался подозвать обоих, когда за портьерой у колонны заметил голубое платье. Десятилетняя Александра стояла там, где ей явно никто не разрешал находиться, и прижимала к груди тетрадь.
Он встретился с ней глазами, и Аликс немедленно спрятала тетрадь за спину.
Уголок его рта дёрнулся: по крайней мере, один человек в этом зале опасался только того, что отец обнаружит очередное нарушение распорядка.
Он поискал среди гостей Ивана, но не нашёл. Осмотрел пространство возле оркестра, колоннаду, группу молодых офицеров — Ивана нигде не было.
— Где Иван? — спросил он у Цесаревича.
Наследник усмехнулся.
— Опять сбежал. Увидел гостей и решил спастись первым.
— Оставь его, — отрезал Михаил.
Император перевёл внимание на старшего сына.
— Где он?
Улыбка исчезла с лица Цесаревича.
— Не знаю.
Император подозвал одного из лакеев.
— Найдите великого князя Ивана.
Лакей поклонился, но не успел далеко отойти, когда его остановил дворецкий. Выслушав распоряжение, тот перевёл взгляд на Императора и направился к нему.
— Ваше Величество, великого князя Ивана видели в саду. Он один.
Император нахмурился.
— Прикажите, чтобы возвращался.
Дворецкий уже собирался отойти, когда Константин остановил его:
— Постойте.
Император ещё раз глянул в сторону Александры. Та уже делала вид, что необычайно заинтересована лепниной на колонне.
— Просто передайте, что я жду его здесь.
— Слушаюсь, Ваше Величество.
— И отнесите ему плащ. К вечеру в саду сыро.
До сада было несколько минут. Он сам мог спуститься туда и привести сына, но оркестр уже начал первые такты, заставляя его остаться на месте.
Дворецкий удалился, уводя с собой лакея. Константин проводил их взглядом и ещё раз посмотрел в сторону окон, за которыми начинался сад.
Почти одновременно несколько человек у парадного входа обернулись. За ними потянулись остальные.
В зал вошла Императрица.
За двадцать с лишним лет Константин Абрамов видел жену в бальных платьях, трауре, дорожной пыли, после родов и во время государственных приёмов, которые она ненавидела. И всё же даже после бессонной ночи или нескольких суток в дороге ей достаточно было выпрямить спину и поднять подбородок, чтобы перед окружающими снова оказалась Императрица.
Сейчас было так же, и гости сами освобождали ей дорогу.
Татьяна нашла мужа глазами, и Константин позволил себе улыбнуться. Он уже собирался пойти ей навстречу, когда движение у правой колоннады привлекло его внимание.
Двое офицеров внутренней охраны обменялись взглядами. Один тут же отвернулся, второй поправил ремень. Одного офицера он знал в лицо, второго видел на посту впервые.
«Проверить смену постов после бала».
Он задержал взгляд на незнакомце ещё на секунду. Форма сидела как положено, оружие было на месте, а сам офицер уже смотрел прямо перед собой.
Татьяна приблизилась.
— Ты опять считаешь людей, которые тебе не нравятся?
— На этот раз тех, кому не нравлюсь я.
— Получается больше?
Он оглядел зал.
— Значительно.
Жена тихо рассмеялась и повела его к гостям. Им действительно удавалось с лёгкостью изображать людей, у которых всё под контролем.
***
Сначала появилась боль в виске. Затем Константин почувствовал, что сапоги волочатся по ковровой дорожке.
Двое мужчин тащили его по галерее, удерживая под руки.
Он дёрнулся и получил удар под рёбра. Воздух вышел из лёгких.
— Всех вместе, — бросил один из мужчин. — Приказ.
Император перестал сопротивляться.
Мимо проплывали знакомые участки дворца: поворот к библиотеке, портрет Павла II, столик с китайской вазой, которую Татьяна годами требовала убрать из прохода. На ковре у лестницы лежал человек в форме внутренней стражи.
Он повернул голову, пытаясь разглядеть лицо, но его уже протащили дальше.
В спальню его втолкнули с такой силой, что он опёрся рукой о край комода.
Татьяна была там.
Она сидела возле кровати с прямой спиной и руками, сложенными на коленях. По обе стороны стояли вооружённые люди.
«Жива».
Константин выпрямился.
Татьяна увидела кровь на его лице.
— Костя…
Он шагнул к ней, но ствол винтовки упёрся между лопаток, и Император остановился, осматриваясь вокруг.
На туалетном столике лежала шпилька Татьяны, рядом стоял флакон духов без крышки, а на спинке кресла осталась шаль, которую она наверняка искала перед балом и в конце концов взяла другую. Ещё несколько часов назад всё это имело значение.
Человек у окна развернул лист бумаги.
— Константин Абрамов, вы признаны виновным в предательстве интересов Империи. Собранные свидетельства сочтены неопровержимыми. Приговор подлежит немедленному исполнению.
Татьяна смотрела на мужа.
Он качнул головой: «Не спрашивай. Не перед ними».
Человек с бумагой продолжил:
— О ваших детях позаботятся.
Константин поднял на него глаза, и тот не отвёл взгляда.
Рядом тихо выдохнула Татьяна.
«Она поверила».
Он протянул руку, и жена успела коснуться его пальцев.
У человека с винтовкой было самое обыкновенное лицо, из тех, что забываешь сразу после встречи. Через час он, возможно, будет сидеть на дворцовой кухне, пить чай и рассказывать кому-нибудь, как всё произошло.
Возле кресла валялась раскрытая книга. Один угол страницы был загнут, и по этому загибу Император сразу узнал Александру.
Сколько раз он просил её пользоваться закладками, но она каждый раз обещала и снова делала по-своему.
Почему именно это вспомнилось сейчас, он и сам не понял.
Хотелось только одного — чтобы Александра ещё когда-нибудь испортила таким образом хотя бы одну книгу.
Императрица крепче сжала пальцы мужа.
Прогремел первый выстрел.
Татьяна дёрнулась всем телом. Её пальцы из последних сил стиснули его руку, ногти впились в кожу. Константин успел подхватить жену, прежде чем она сползла с края кровати.
— Таня…
На светлом платье, чуть ниже груди, появилось тёмное пятно. Оно начало быстро расти, пропитывая ткань и расползаясь по складкам. Через несколько секунд горячая и липкая кровь добралась до его руки.
Татьяна попыталась вдохнуть, но вместо вдоха получился короткий хрип. Губы шевельнулись, будто она хотела что-то сказать. В уголках рта выступила кровь и тонкой струйкой потекла по подбородку.
Император прижал её к себе.
За спиной щёлкнул затвор.
Он успел только сильнее обхватить жену.
Прогремел второй выстрел.
Глава 2. Когда город делает первый вдох перед сражением
И эта тишина обрушилась на Владимира фон Брауна.
Он рывком поднялся в постели, жадно хватая воздух. Сердце гулко билось в груди, и даже темнота комнаты не могла скрыть дрожь, пробегавшую по его пальцам.
Пять лет.
Пять долгих лет прошло с той ночи, но порой он снова стоял в том зале среди упавших тел, видел опрокинутые свечи и слышал детский голос, зовущий его по имени из мёртвой мглы, поглотившей императорский мир.
Фон Браун отбросил одеяло, подошёл к окну и распахнул его.
Ночной воздух ворвался внутрь.
Он постоял неподвижно, позволяя прохладе привести мысли в порядок.
Затем вернулся к столу, взял недопитую бутылку виски, встряхнул её и, убедившись, что напитка хватит ещё на треть стакана, налил себе и сделал долгий глоток.
— Пять лет, — прошептал он. — А всё так же…
***
Столица встретила фон Брауна стальным холодом.
За слегка отдёрнутой занавеской кареты туман стелился между домами, а экипажи, несмотря на ранний час, уже скользили по мостовой, напоминая призраков. Весь город, чудилось, затаил дыхание, прислушиваясь к чему-то далёкому.
Владимир Карлович отпустил край занавески, и улица исчезла из виду.
В ресторане оказалось пусто. Ни посетителей, ни официантов — только новый Император за дальним столиком в глубине зала.
Княжинский уже ждал его.
Фон Браун поклонился и направился к столику.
— Отсрочка устроена? — спросил Княжинский.
Голос прозвучал мягко, однако фон Браун слишком давно знал Княжинского, чтобы принять эту мягкость за доброжелательность.
— Да, Ваше Величество, — ответил он, тщательно выверяя тон. — Её возвращение можно задержать. Думаю, столице будет проще без того напряжения, которое Её Величество создаёт своим присутствием.
Слово было выбрано намеренно. Княжинский мог вложить в него любой удобный ему смысл, а фон Браун — не выдать собственного.
В голосе Императора промелькнула ирония:
— Лучше бы задержалась навсегда… Хотя, разумеется, Ольга Владимировна бывает полезна. В пределах, которые ей самой, к счастью, не приходится определять.
Удивляться было нечему. Профессия давно научила советника воспринимать подобные фразы с тем же спокойствием, с каким хирург воспринимает запах крови: как неизбежную часть ремесла.
Он лишь приподнял бровь, показывая, что услышал сказанное, но обсуждать лишнего не намерен.
Княжинский постучал пальцами по столу, и фон Браун машинально пересчитал удары.
— А вот кто не считает своим долгом появляться вовремя, так это Павел.
Он сделал короткую паузу, не глядя на собеседника.
— Опять не пришёл, и именно в тот день, когда обязан был.
В голосе Княжинского промелькнула ирония.
— Похоже, чувство ответственности просыпается у моего сына исключительно в моё отсутствие.
— Необычно, — спокойно заметил фон Браун. — Мы тоже должны были встретиться сегодня. Полагаю, он ушёл от нас обоих.
— Он уходит от всего, — с раздражением бросил Княжинский.
Фон Браун заметил, как Император слегка подался вперёд. Это был знакомый сигнал, означавший, что разговор переходил из области недовольства в область решений.
— Однако его отсутствие даёт нам возможность открыто поговорить о его свадьбе.
Слово «свадьба» прозвучало так, будто речь шла о затяжной болезни.
— Родители невесты Павла требуют провести церемонию у себя, — продолжил Княжинский.
Он провёл по столу пальцами.
— Требуют, понимаешь? Не просят.
Он заметно похолодел.
— Видимо, их болезненно бледная дочь уже решила, что имеет право распоряжаться моим троном.
— Если какая-либо семья забывает своё место, — мягко произнёс фон Браун, слегка наклонив голову, — ей всегда можно о нём напомнить.
Он выдержал короткую паузу:
— Деликатно или жёстко.
Владимир Карлович следил за реакцией собеседника:
— Или найти другую невесту…
Княжинский неожиданно улыбнулся.
Фон Браун мысленно вычеркнул предложение о другой невесте. Решение, судя по всему, уже существовало.
— Да…
Император на мгновение задумался.
— Но именно этот союз нам нужен.
Княжинский откинулся в кресле.
— Мы много лет рубили друг друга на полях сражений. А теперь они сами стоят у нашей двери и кланяются.
В его голосе не было ни торжества, ни радости.
— Скрепить мир браком — лучший способ держать их рядом.
Он несколько секунд изучал фон Брауна.
— Пусть улыбаются, называют нас роднёй, но я прекрасно помню, кто скрывается за этими поклонами.
Повисла пауза.
— Это всё те же люди. Просто вместо мундиров они теперь носят праздничные сюртуки.
Советник кивнул.
— Тогда свадьба должна пройти на нашей территории.
Он сделал короткую паузу, после чего продолжил:
— И она пройдёт.
Княжинский посмотрел на свои руки.
— Хорошо. Я знал, что вы поймёте.
Император поднялся, и советник сразу же последовал его примеру, сохраняя положенную дистанцию.
— Я поеду во дворец. Сегодня у меня ещё заседание Совета.
— А я останусь, Ваше Величество, — сказал фон Браун. — Мне необходимо отправить несколько распоряжений. К вечеру подготовлю для вас отчёт о планируемых мероприятиях.
В голове он уже составлял список адресатов и формулировок, которые будут звучать мягко, но действовать жёстко.
— Вы же знаете, Владимир Карлович, такие деликатные вопросы я могу доверить только вам.
***
У входа в ресторан выстроился ряд чёрных лакированных карет.
На улице Княжинского сразу окружила охрана. Россомахин ждал чуть поодаль от остальных — молодой, самоуверенный и явно довольный тем, что Государь вызвал сегодня именно его.
В этом человеке Княжинскому нравилось рвение. Честолюбия тоже хватало, как и увлечённости правильными политическими убеждениями. Иногда всё это делало Россомахина непредсказуемым, зато сомневаться в его готовности действовать не приходилось.
Как только карета тронулась, Россомахин первым нарушил молчание:
— Бунтари плодятся быстрее, чем их успевают вылавливать, Ваше Величество… Дворяне шепчутся, рабочие слушают, а проклятые листовки множатся.
Княжинский уловил в этих словах не только тревогу, но и нетерпение.
— Пусть шепчутся, — ответил он. — Шёпот легче раздавить, чем крик. Главное — делать это вовремя. Вы должны понимать, что мыши всегда начинают с писка.
— Мы можем начать зачистки кварталов, — предложил Россомахин. — Ночью и без лишнего шума.
Император ненадолго задумался. Заговор можно было подавить силой, но паника расползалась сама. Стоило людям усомниться, что дворец всё держит в руках, и они начинали искать опору где угодно, только не у власти.
— Начинайте, но с умом. Мне не нужна паника, мне нужен порядок.
Карета двигалась неторопливо. Город расстилался перед ними серыми волнами тумана, а Княжинский смотрел на него как на сложный механизм, обязанный работать без сбоев.
— Листовки всё чаще находят у студентов, — продолжил Россомахин. — Это может оказаться опаснее, чем кажется. У молодёжи слишком горячая кровь.
Княжинский поморщился.
— Горячие головы лечатся холодной дубиной, — отрезал он. — Верните телесные наказания, усильте цензуру. Хватит уже играть в свободу.
— Мы уже начали, — ответил Россомахин и указал в окно.
Император повернул голову.
На обочине полицейский держал босоногого мальчишку за ворот. Тот едва доставал ему до плеча и отчаянно пытался закрыться руками, но каждый новый удар заставлял его снова согнуться. Грязь с мостовой прилипла к коленям, тонкая рубаха порвалась на спине.
Мальчик что-то бессвязно говорил в оправдание, но слова терялись среди шума улицы. Никто не подходил ближе, а движения полицейского оставались размеренными, почти механическими. Он не смотрел на тех, кто проходил мимо, и не искал одобрения.
Княжинский перевёл взгляд на людей вокруг. Одни отворачивались, ускоряя шаг. Другие задерживались на пару секунд, словно пытаясь вычислить, насколько далеко может зайти власть.
Именно эти лица интересовали его больше всего.
Боль со временем проходит. Возможно, через несколько лет мальчишка даже перестанет помнить лицо человека с палкой.
Но те, кто стоял рядом, запомнят другое. Они запомнят, что порядок имеет цену.
— Хорошо. Народ должен помнить, что боль — лучший учитель. Но я говорил не о мальчишках на улицах.
Он повернулся к Россомахину.
— Мне нужны показательные взыскания. Достаточно заметные, чтобы остудить горячие головы, и достаточно сдержанные, чтобы не будоражить город. Пусть остальные делают выводы сами.
— Да, Государь. Народ запомнит.
Княжинский уловил в голосе советника странное удовольствие и с внутренним отвращением отметил, что этот долговязый человек, напоминавший богомола, служит не только долгу, но и собственной страсти к жестокости.
Он уже открыл рот, собираясь продолжить разговор, но не успел произнести ни слова.
Мгновение, доля секунды. И мир вокруг содрогнулся.
Взрыв грянул с такой силой, что карету подбросило вверх, перевернуло и швырнуло в сторону.
На миг всё исчезло в оглушительном грохоте. Крики людей смешались с металлическим скрежетом, треском дерева и испуганным ржанием лошадей.
Княжинский ударился о стенку кареты. В груди перехватило дыхание, перед глазами вспыхнул белый свет. Он силился понять, где находится, но вокруг был только дым, огонь и хаос.
Когда зрение прояснилось, он различил перед собой лицо Россомахина. Бледно-зелёные глаза советника смотрели сквозь него неподвижно и пусто. Горло было разорвано металлическим осколком, а по мундиру толчками растекалась густая алая кровь.
Россомахин был мёртв. Это Княжинский определил раньше, чем разобрался, что произошло с каретой.
Он попытался вдохнуть, но в лёгкие ворвался только густой дым. Практически сразу шум вокруг стал отчётливее — сверху с грохотом сорвали дверь, и в искорёженную карету хлынул свежий воздух.
В проёме появились руки охранников.
— Ваше Величество! Держитесь!
Его рывком вытащили наружу.
Ноги ещё плохо слушались, однако сознание быстро прояснялось.
Он огляделся — вокруг горело всё: карета, лошадиная упряжь, ближайшие дома. Одна из лошадей лежала на мостовой, другая билась в остатках сбруи, пытаясь подняться.
Княжинский задержал взгляд на изувеченном животном. Кобыла тяжело втягивала воздух. Её ноздри дрожали, а копыта беспорядочно скользили по камню, не находя опоры.
Он отвернулся.
Кто-то только что попытался убить его посреди столицы и, что было хуже, едва не преуспел.
Рядом оказался один из уцелевших охранников. Княжинский вцепился ему в мундир и притянул к себе.
— Немедленно доставить ко мне начальника Тайной полиции. Сейчас же!
Голос прозвучал низко и хрипло.
Охранники бросились выполнять приказ.
Император остался стоять среди огня в одежде, пропитанной потом и кровью, с разбитыми руками и ссадинами на лице.
Глава 3. Прошлое стучится из темноты
Врач склонился над Княжинским и затянул ещё один узел на повязке.
В императорских покоях догорали свечи, а комната пахла лекарствами, гарью и кровью, и эти три запаха странным образом уживались друг с другом, словно давно привыкли к соседству.
Княжинский молчал.
Случайности он ненавидел. За каждым событием стояла причина, а за причиной — человек. Так было всегда. Именно поэтому власть и отличалась от хаоса тем, что позволяла заранее увидеть движение чужой руки.
Сегодня чужая рука оказалась слишком близко.
Врач затянул последний узел.
Княжинский глянул исподлобья.
— Ваши руки дрожат не от возраста и не от усталости.
Выдержав короткую паузу, он продолжил:
— От нервов? Или вы решили потренироваться перед цирковым номером?
Врач сглотнул.
— Ваше Величество… это обычное напряжение…
— Напряжение, доктор? — перебил Княжинский с едкой усмешкой. — Тогда в следующий раз начинайте напрягаться после перевязки.
Доктор побледнел.
Дверь слегка приоткрылась, и на пороге появился Фёдор Иванович Роберфорд.
Княжинский поднял голову.
Начальник Тайной полиции выглядел так же, как всегда: полноватый, сутулый, с тяжёлым, неподвижным лицом. Его фигура казалась мягкой и даже неуклюжей, но Княжинский давно научился не доверять этой наружности.
— Вон, — коротко бросил он врачу.
Тот исчез мгновенно.
Роберфорд остановился в нескольких шагах от Княжинского, не приближаясь без приглашения. Из-под нависших век он быстро осмотрел покои, оценивая обстановку.
Княжинский жёстким движением указал ему приблизиться.
— Докладывай. И избавь меня от предположений.
— Ваше Величество, — начал Роберфорд своим глуховатым хриплым голосом, — по предварительным данным, теракт может быть связан с ростом недовольства среди подданных. Налоги, безработица…
— Налоги были подняты потому, что война истощила казну, — оборвал Княжинский. — И потому, что новая может начаться в любой момент.
Ухмылка на лице Княжинского исчезла.
— Народ должен благодарить меня хотя бы за то, что я прекратил предыдущую.
Он поджал губы.
— Безработица существовала всегда. Либо вы ищете причины там, где их нет, либо кто-то очень хочет, чтобы мы поверили в удобную сказку.
Роберфорд не ответил сразу. Сутулые плечи начальника полиции оставались неподвижными, а лицо по-прежнему ничего не выражало.
— Есть ещё один фактор, Ваше Величество. После мира мы потеряли земли, которые кормили столицу. Товаров не хватает, цены растут. Голодные люди редко бывают благодарными.
Княжинский поморщился.
— Мир был заключён на выгодных условиях. Взаимовыгодных. И наш народ обязан это понимать. И ценить.
Он поднялся с кресла рывком и подошёл к окну.
— И всё же… — продолжил он уже тише. — Радикалы не бросают бомбы ради хлеба. У таких людей всегда есть цель. Идея!
В глазах Роберфорда мелькнуло что-то настороженное.
— Вы выявили кого-нибудь из нападавших?
— Лишь один охранник из первой кареты остался в живых, Ваше Величество. Он утверждает, что видел одного из нападавших прежде. Много лет назад.
— Имя.
— Он опознал в террористе…
Пламя свечей дрогнуло. Роберфорд продолжил:
— Одного из людей Императора Абрамова.
Княжинский разом отвернулся от окна:
— Ты в своём уме, Роберфорд? Или вчерашняя выпивка и ваши привычные таблетки заставляют видеть то, чего не существует?
Роберфорд слегка покраснел, а скулы отвердели.
— Это слова охранника, Государь. Его состояние тяжёлое, но он уверен.
В мутном стекле отразилось его мрачное, изрезанное морщинами лицо, постаревшее больше, чем ему хотелось бы признать.
— Абрамов мёртв. Вся его семья мертва. Весь род уничтожен. Я сам видел документы… Никто из них не мог выжить.
— И всё же слухи по столице ходят давно, — осторожно заметил Роберфорд. — О том, что кто-то из старой семьи уцелел. И что у него по-прежнему остались верные люди…
Княжинский коротко, неестественно рассмеялся.
— Слухи — пища для идиотов. А я не верю в сказки и тебе не советую.
— Вам лучше знать, Ваше Величество.
Император сделал едва заметный жест рукой, после которого начальник Тайной полиции ретировался так же тихо, как вошёл. Дверь за ним беззвучно закрылась.
Оставшись один, Княжинский опустился в кресло и провёл рукой по повязке. Боль была ясной и реальной. Сквозь свежие бинты уже проступали алые пятна.
— Никто не мог тогда выжить… — вполголоса произнёс он.
Ладонь сильнее прижала перевязку, и на несколько мгновений боль вытеснила всё остальное.
Княжинский замер и прислушался.
В глубине дворца, за бесконечной чередой коридоров и залов, словно прошёл лёгкий сквозняк.
Он знал, что это невозможно. И всё же не был до конца уверен, что прошлое осталось там, где он его похоронил.
Глава 4. Утро, которое ещё не знает
Император Константин Абрамов сидел во главе стола.
Утро во дворце начиналось так же, как и многие другие: длинный стол был накрыт к завтраку, за окнами сад тонул в раннем тумане, а белый свет ложился на плечи сидящих. Со стороны могло почудиться, что вся семья существует не в реальности, а в иллюстрации старинной книги.
Император размеренно резал тост, наблюдая за тем, как нож проходит сквозь хлеб ровно и без усилия. Ломтики ложились на блюдце аккуратно, не оставляя крошек.
Лицо Константина Абрамова сохраняло привычное выражение сдержанной усталости. Он давно привык начинать день с чужих забот и почти разучился замечать собственные.
Рядом Императрица Татьяна Андреевна говорила оживлённо и непрерывно. Казалось, она не без усилий старалась удержать обычный ход разговора:
— Сегодня вечером приедут графы Сокольские… и, кажется, княгиня Келлер, — перечисляла она, загибая пальцы. — И ещё… разумеется, старый Варяжский. Он никогда не пропускает бал, хотя при его подагре…
Константин мягко кивал, и в каждом таком движении был свой тихий ритуал: я слышу, я принимаю, я понимаю.
Анна сидела напротив родителей.
Между ней и остальными будто стояло невидимое стекло. Старшая дочь время от времени посматривала на мать и тут же опускала глаза. Константин понимал больше, чем она хотела показать: вопросы, сомнения, немые просьбы и одновременно понимание того, что ни одна из этих мыслей не может быть произнесена вслух.
По левую руку от Анны расположились близнецы. Михаил говорил быстро и живо. Цесаревич, напротив, отвечал угрюмо и с заметной задержкой.
Чуть поодаль завтракал белокурый и бледнолицый Иван. Он ел механически, не поднимая глаз. И лишь когда дверь приоткрылась и в комнату вошла молодая служанка, мальчик поднял голову. Увидев её, снова уткнулся в тарелку. Он ждал не её.
Самая младшая Александра вела себя так, точно правила приличия существовали для кого угодно, кроме неё. Девочка вставала, крутилась, вытягивала шею к окнам, потом вновь плюхалась на стул, превращая завтрак в беспечную игру.
Константин видел, как Императрица качает головой, но не от гнева, а от бессилия.
В этой размеренной утренней суете всё выглядело обычным, но Император ощущал нечто иное, неуловимое. Незримую тень той самой ночи, которая ещё не наступила, но уже стояла на пороге.
И вдруг комната начала меняться. Блики на серебре дрогнули, голоса зазвучали глухо, как из-под воды. Император опустил нож и оглядел сидящих за столом: Императрица подняла глаза, Анна замерла, Иван задержал дыхание, близнецы остановились на середине фразы, а Александра перестала двигаться.
И через миг всё застыло — завтрак окончательно превратился в неподвижную картину. А затем появилась едва слышная, но стремительно растущая, как лёд под ногами, трещина.
***
И в эту трещину провалился Владимир фон Браун.
Он рванулся из сна, как выдернутый из чужого тела.
Дыхание было рваным и горячим, серый рассветный свет больно резал глаза, и он невольно прикрыл их. Сон ещё не отпустил его: лица из прошлого вспыхивали перед внутренним взором с пугающей отчётливостью. Он видел их, слышал голоса, чувствовал запах горячего хлеба и воска.
Фон Браун провёл рукой по лицу, пытаясь стереть образ стола и тех людей, которых пять лет назад унесла ночь. Но образы не исчезали: они жили в его памяти с прежней ясностью.
В дверь постучали.
— Владимир Карлович, — раздалось за дверью. — Его Величество требует вашего немедленного присутствия.
Прошлое ещё держало его за горло, в то время как Княжинский уже нетерпеливо тянул за рукав.
Он поднялся, подошёл к столу и привычным движением поправил записную книжку и карандаш. Убедившись, что всё лежит на своих местах, фон Браун налил себе виски и неспешно выпил. Знакомая горечь помогла окончательно отделить сон от реальности.
Дыхание постепенно выровнялось, а мысли снова обрели привычный порядок.
Глава 5. Рассвет, в котором задают вопросы
Утренний свет пробивался сквозь высокие окна кабинета, ложась на стол и разбросанные по нему бумаги.
Виктор Княжинский сидел за длинным дубовым столом, и по его лицу сразу было понятно, что сегодня сна не было. Но, несмотря на это, в его манере держаться ощущалась пугающая сила человека, который не позволяет себе рухнуть даже тогда, когда должен был бы.
Фон Браун бесшумно закрыл за собой дверь и прошёл вперёд. Рядом с Княжинским он давно научился двигаться тише и говорить меньше, чем думал.
Поклонившись, советник задержался в центре комнаты.
— Вы хотели видеть меня, Ваше Величество?
Княжинский не сразу поднял голову. Из глубины кабинета его голос прозвучал низко, глухо:
— Садитесь. Ночь была беспокойной.
Он сел на одно из кресел, выпрямив спину до безупречной прямоты.
— Это естественно, Ваше Величество. С момента покушения прошло мало времени. Такие потрясения редко проходят бесследно.
Советник говорил ровно, стараясь, чтобы интонация не выдала собственного отношения.
— Дело не в покушении, — произнёс Княжинский, проводя рукой по лицу и задерживая пальцы у висков.
Фон Браун слишком хорошо знал его, чтобы принять этот жест за обычную усталость.
— Взрыв — лишь инструмент. Меня беспокоит не он, — продолжил Император.
Советник слегка наклонил голову.
— Возможно, вам стоит временно покинуть столицу. На юге мягче климат. Тем более ваша супруга ждёт…
Он знал ответ ещё до того, как договорил. Княжинский не уедет, и не потому, что не понимает опасности, а потому, что считает отступление слабостью.
— Покой — это роскошь, — перебил Княжинский. — А пока заговорщики не найдены, я не могу позволить себе ни роскоши, ни сна.
Император подался вперёд. Свет лёг на его иссиня-чёрные глаза так, что они начали отливать сталью.
— Начальник Тайной полиции уверяет, что исполнители покушения — лишь пешки. А я хочу знать, кто их хозяева.
Фон Браун не отвёл глаз. Дыхание сбилось, но уже в следующую секунду лицо вновь стало непроницаемым.
— Мы ищем их.
Несколько секунд оба молчали.
Княжинский потянулся к графину на столике и разлил янтарную жидкость в два стакана. Один из них он подал собеседнику.
— Владимир Карлович… Вы слышали слухи о «тайном наследнике» Абрамовых?
Вот он — вопрос, которого он ожидал и одновременно надеялся не услышать.
Советник поднёс стакан к губам, выигрывая несколько секунд.
— Ваше Величество… подобные слухи всплывают ежегодно. Сумасшедшие, самозванцы… пустые слова.
— Пустые… — повторил Император.
Во второй раз это звучало уже не так уверенно.
— И всё же… я хочу доказательств. Настоящих.
— Доказательств?
— Да. Я должен знать первым, что никто из Абрамовых не мог выжить и что они действительно погибли той ночью. Никаких сомнений, никаких скрытых возможностей.
Фон Браун склонил голову.
— Ваше Величество, согласно имеющимся у меня данным, тела были уничтожены полностью. Фрагменты… Опознание было невозможным.
Он на мгновение замолчал.
— Но если вы прикажете, я проверю всё ещё раз. Соберу любые сведения, какие только возможно найти. Даже если вероятность этого отсутствует.
Голос советника не дрогнул.
Княжинский не прикоснулся к стакану, поставил его обратно на стол и поднялся. Подойдя к секретеру, он отпер замок и достал несколько сложенных листов.
Вернувшись, он положил их перед советником.
— Вы можете прекратить эту игру, Владимир Карлович. Я прекрасно знаю, что вы были во дворце в тот день и что вы сделали. Не нужно изображать из себя человека, который прячется за хитростью, а не за умом.
Прозвучало не как обвинение, а как констатация.
Фон Браун не шелохнулся, рассматривая бумаги.
— Мне действительно неизвестно место захоронения. Это правда.
Княжинский смотрел на него так, словно пытался понять, лжёт ли советник самому себе так же убедительно, как и другим.
Спустя секунду бумаги скользнули по столу.
— С этого момента известно.
Фон Браун опустил взгляд на документы.
— Сегодня же вы отправитесь в экспедицию, — сказал Княжинский. — Возьмите двоих самых надёжных людей: Маркова и Гвардина. Мне нужен подробный отчёт без домыслов.
Он наклонился вперёд:
— И главное… мне нужно знать, как кто-то из «стёртых с лица земли» мог уцелеть. Найдите мне правду, Владимир Карлович. Стране необходимы ответы, а я требую их от вас.
Ветер ударил в окно с неожиданной силой.
Глава 6. Земля помнит больше
Княжинский лежал в широкой холодной кровати, не замечая тепла рядом с собой.
Обнажённая рыжеволосая женщина осторожно улыбалась. Она явно считала, что знает, как далеко может зайти с таким мужчиной и где следует остановиться.
Княжинский не разубеждал. Ему вообще нравилось наблюдать, как люди пытаются нащупать границы. В постели это было особенно заметно: как перед ним склоняются, насколько низко и насколько искренне.
И всё же покой длился недолго.
Раздался ровный настойчивый стук.
Княжинский не вздрогнул, а лишь коротким, небрежным жестом указал женщине на боковую дверь.
Она поднялась и начала одеваться не спеша. Нарочито не спеша.
Щека Княжинского заметно дёрнулась, но он промолчал. Такие мелочи из раза в раз запоминались лучше всего: сегодня — лишняя секунда перед дверью, завтра — лишнее слово, сказанное без разрешения. Люди редко замечали момент, когда переступали черту.
Наконец она вышла, и дверь мягко закрылась, оставив после себя тонкий запах духов.
— Войдите, — бросил он.
Фон Браун держался прямо. Лицо советника было собранным и строгим. На долю секунды он покосился в сторону боковой двери и тут же снова посмотрел на Императора.
Княжинский внимательно рассматривал фон Брауна — советник ждал распоряжений без единого лишнего движения.
— Ваше Величество, — начал он, — всё готово к отправлению. Две кареты выступают сегодня же.
Император коротко, по-военному кивнул и накинул халат. Невысокий рост он компенсировал прямой, жёсткой осанкой.
— Я должен знать обо всём. Если найдут хоть что-то, докладывать немедленно.
Он посмотрел на советника пристально.
— Разумеется.
И этого оказалось достаточно — фон Браун откланялся и вышел.
Любовница вернулась так же тихо, как и ушла. Женщина пересекла комнату, и шёлк её халата едва слышно прошелестел по ковру. Затем она опустилась перед Княжинским на колени, словно никакой заминки не было.
— Удалось задержать Императрицу? — спросила она мягко.
— Да, но это уже не важно.
Она наигранно прищурилась.
— Как же… не важно?
Княжинский не ответил, перестав её слушать. Мысли вернулись к покушению и людям, которые могли стоять за ним.
— Я благодарна за ваше внимание, — прошептала она, проводя тонкими пальцами по его бороде. — Я всего лишь скромная девушка… никому не нужная…
— Скромная? — Княжинский перехватил её пальцы. — Ты никогда не была кухаркой при Абрамовых.
Веснушчатое лицо дрогнуло лишь на мгновение. Она хорошо умела скрывать эмоции, но от Императора не ускользнуло и это.
Снова сбросив с себя халат, женщина вальяжно устроилась на кровати.
— Меня никто не замечал… — выдохнула она так тихо, что слова растворились в воздухе. — Тогда и сейчас.
Она ещё не успела договорить, а Княжинский уже поднялся. От прежней улыбки не осталось и следа.
— Мне нужно работать, — произнёс он твёрже. — Уходи.
— Виктор, я всего лишь хотела… — начала она, вставая с кровати.
Освободившись от остатков одежды, она опустилась у его ног, пытаясь смягчить его настроение, но он не взглянул на неё.
— Не сейчас. Позже. Когда мне не нужно разбирать дела, которые важнее твоих жалоб.
Замолчав, она опустила взгляд, подняла с пола шёлковую накидку и вышла, аккуратно притворив дверь.
Княжинский не обернулся и, когда шаги в коридоре окончательно стихли, снова вернулся к документам.
***
Возле одного из флигелей дворца фон Брауна ждали двое.
Мрачный и неподвижный Марков стоял у стены, сложив руки за спиной. Гвардин, напротив, не находил себе места: шаг вперёд, шаг назад, руки его никак не могли успокоиться.
— Вы уверены, что нужно ехать сейчас? — первым нарушил тишину Гвардин. — Вьюга… дорога плохая.
Фон Браун застёгивал перчатки с привычной аккуратностью, но сегодня движения шли быстрее, чем всегда.
— Мы едем, — сказал он. — Чем раньше начнём, тем лучше.
Гвардин коротко кивнул:
— Как прикажете, господин советник.
Возницы уже держали поводья наготове.
Фон Браун первым поднялся в карету, следом заняли свои места остальные. Дверца захлопнулась, и через мгновение кортеж тронулся.
За окном кареты метель уже почти стихла, но дорога оставалась тяжёлой. Колёса вязли в размокшем снегу, а лошади шли медленнее обычного, осторожно выбирая путь.
***
Едва экипаж миновал последние дворцовые ворота, всё вокруг изменилось.
Снег постепенно редел, превращаясь в серую кашу на обочинах, а колёса всё чаще проваливались в глубокие следы старых повозок. Лес по обе стороны дороги стоял неподвижно.
Некоторое время ехали молча.
— Странное место, — наконец произнёс Гвардин, понизив голос. — Здесь всегда так тихо?
— Ты что, боишься? — усмехнулся Марков.
Фон Браун, не вмешиваясь, смотрел вперёд.
Чем глубже они уходили в чащу, тем заметнее он менялся: сидел по-прежнему прямо, но плечи то каменели, то опадали, точно ткань сюртука не выдерживала внутреннего давления.
— Вы бы отдохнули, — неловко предложил Гвардин. — Дорога ещё долгая.
Советник перевёл на него взгляд:
— Отдых — роскошь для тех, кто едет за пустотой. Мы едем за правдой.
— Правда редко благодарит за то, что её находят, — ответил Марков без тени усмешки.
Ответа не последовало. Фон Браун лишь плотнее запахнул сюртук.
Карета шла дальше, лес смыкался плотнее, а столица давно осталась позади.
Тогда короткий сон незаметно пришёл сам: коридор дворца, полоска света из приоткрытой двери, крик девочки, кровь, растекающаяся по паркету, как расплавленный воск. Он шёл, почти не чувствуя ног. Тени двигались неправильно. Из-за угла вышел мужчина без лица, за ним — худощавый мальчик в ночной рубашке. Губы мальчика приоткрылись:
— Фон Браун…
Советник моргнул — в мгновение коридор исчез, туман рассеялся, а перед ним снова была дорога.
Усилием воли он подавил дрожь пальцев, стараясь, чтобы спутники ничего не заметили.
***
Когда кортеж достиг места захоронения, солнце уже клонилось к закату. Молодой лес подступал вплотную к дороге. Деревья росли тесно, закрывая собой всё вокруг, и даже свет здесь казался слабее.
Фон Браун задержался на этом месте дольше. Оно выглядело неестественно обычным для могилы людей, чья смерть изменила ход истории.
Местные жители появились быстро — несколько мужиков в простых тёмных одеждах вышли из леса и остановились у дороги. Они говорили вполголоса и практически не смотрели на прибывших.
— Здесь, — пробормотал один из них. — Примерно здесь… тогда было темно… мы торопились… нам сказали, что это срочно…
Он слушал обрывки фраз, а внутри стягивался стальной обруч.
Он отдал приказ:
— Вскрыть всё до основания. Каждую пядь. И если придётся рубить деревья — рубите.
Мужики приступили к работе, и через несколько часов земля стала похожа на рану — корни рвались с треском, камни ломались под ударами лопат.
Советник не отходил далеко, то и дело возвращаясь к раскопу, чтобы проверить работу с разных сторон.
Гвардин молча приблизился и протянул фляжку.
Фон Браун принял её и сделал глоток. Горло обожгло, потом по груди разлилось плотное ровное тепло, возвращающее ощущение устойчивости.
Обычно он избегал чужих вещей: привычка к порядку распространялась даже на такие мелочи, но этой ночью он позволил себе отступление.
Сделав второй глоток, советник повернулся к плотной полосе деревьев и замер: у самого ствола, чуть в стороне от света, стояла детская фигура в белом. Она не приближалась и не отступала.
Он моргнул, пытаясь избавиться от наваждения, и фигура растворилась в темноте, едва заметно повернув голову.
— Ваша светлость! — Мужик подбежал, сбивая дыхание. — Кажется, нашли!
Вернув Гвардину флягу, он пошёл за мужиком. Сердце билось уже не в груди, а в горле.
***
Советник молча наблюдал за тем, как осторожно извлекали кости. Их доставали с той почтительностью, какую крестьяне обычно оставляют только для умерших родственников. Никто не разговаривал даже шёпотом, а безмолвие нарушали лишь звон лопат, скрип холщовых мешков и редкие вздохи.
Когда всё перенесли в походный шатёр, фон Браун вошёл последним.
Лампа на столе давала неровный свет.
Он видел кости нескольких людей.
Часть останков сохранилась лучше: длинные кости взрослых, более тонкие и хрупкие — ребёнка. Некоторые лежали почти в том же положении, в каком их оставила земля, другие уже перемешались от времени и влаги. На поверхности оставались следы грунта; тёмные пятна земли забились в углубления костей.
По размерам можно было определить немногое, но и этого хватало, чтобы понять: здесь действительно были похоронены члены семьи.
Фон Браун склонился ближе.
Земля сохранила меньше, чем хотелось бы, но больше, чем предполагали те, кто рассчитывал навсегда скрыть произошедшее. От одежды остались отдельные фрагменты ткани, потемневшие и почти сросшиеся с грунтом. Металл уцелел лучше: застёжки, пуговицы, небольшой элемент украшения.
Он рассматривал находки как свидетельства: один фрагмент ткани, одна застёжка, один предмет, который когда-то принадлежал конкретному человеку.
В шатёр вошли Гвардин и Марков с бледными лицами людей, вынужденных произнести то, что боятся услышать.
— Господин советник… — сказал Гвардин. — Это всё… и здесь… меньше, чем должно быть.
На мгновение фон Браун замер.
Затем снова посмотрел на останки, будто проверяя не слова Гвардина, а собственное восприятие.
— Вы уверены?
— Да.
Фон Браун ещё раз осмотрел шатёр.
— Значит, где-то их больше.
Лампы дрогнули от слабого ветра, но внутри повисла такая неподвижность, что стало слышно, как хрустит под ногтями засохшая земля.
Он коротко махнул рукой, отпуская остальных.
Оставшись один, он коснулся костей кончиками пальцев. Для осмотра хватило бы секунды, но руку он не убрал.
«Меньше, чем должно быть».
Советник выпрямился, закрыл глаза и отчётливо представил их лица: старшая Анна, с твёрдым взглядом, умная, внимательная; близнецы Константин и Михаил, один вспыльчивый, другой рождённый для трона; младший Иван, замкнутый мальчик, живущий на грани; и маленькая Александра…
Фон Браун шумно втянул воздух и открыл глаза.
На стенках шатра тени вытянулись, складываясь в очертания тел — одно вытянутое и неподвижное, другое согнувшееся, третье маленькое, детское. Эти силуэты он различал отчётливее, чем собственные руки.
Он накрыл останки тканью, и в мгновение тени исчезли, а в шатре стало пусто.
Через несколько минут фон Браун вышел из шатра.
Лес вокруг стоял в полной темноте: ни ветра, ни шороха. Мороз крепчал, и снег под ногами отзывался сухим хрустом.
— Марков.
Тот подошёл почти сразу.
— Кто из местных знает, что именно мы искали?
— Никто. Им велели только показать место.
— А что нашли?
Марков посмотрел в сторону раскопа.
— Видели все, кто работал.
Другого ответа он и не ожидал.
— До нашего отъезда никто из них не должен покидать это место.
— Думаете, станут говорить?
— Обязательно.
Он оглядел людей у раскопа. Обычные крестьяне, случайно оказавшиеся рядом с чужой тайной. Но достаточно было одному из них добраться до деревни, другому — до уездного города, и находка переставала принадлежать тем, кто её обнаружил.
— Никаких посыльных. Никаких писем. Заплатите им вдвое.
— А потом?
Фон Браун помолчал.
— Потом это уже будет не слух.
Марков ждал продолжения.
— Пока об этом знают несколько человек, мы можем контролировать информацию. Но как только она попадёт в полицию или газеты, начнут задавать вопросы. А за вопросами последуют люди, которым понадобятся ответы.
— Какие ответы?
Фон Браун очень медленно повернул к нему голову.
— Марков, если мне придётся ещё и вам объяснять, почему отсутствие одного тела в могиле этойсемьи должно остаться между нами, дальше вы со мной не поедете.
Марков выпрямился.
— Понял, господин советник.
— Надеюсь.
Он дал понять, что разговор окончен.
Каких-то несколько часов назад эта могила была лишь точкой на карте. Теперь под тонкой тканью лежало прошлое, которое он слишком хорошо помнил живым.
И тогда память вернула его в другое время, во дворец, где свет ложился на мрамор, в коридорах звучал смех Анны, близнецы спорили, перебивая друг друга, Александра убегала от нянек, а светловолосый Иван стоял у колонны и слушал взрослых.
Глава 7. Пять лет до настоящего. Обещанная судьба
В тот летний день утро во дворце выдалось ясным, редкая роскошь для времени, когда над Империей чаще стояли тучи, чем показывалось солнце. Сквозь высокие окна столовой лился золотой свет, и старое здание дворца будто решило подарить семье Абрамовых несколько часов покоя.
Константин Абрамов не верил в подарки судьбы, но сегодня решил не искать дурных предзнаменований.
Император сидел у окна и смотрел на сад. Рядом с женой строгие черты его лица становились мягче. Он молча слушал, как Татьяна Андреевна излагала свой план, лишь единожды кивнув ещё до того, как она договорила.
— Он будет прекрасной партией, Костя, — сказала она, легко коснувшись его руки. — Мой троюродный племянник воспитан в лучших традициях высшего света.
— Анне будет хорошо. Гораздо лучше, чем здесь.
«Лучше, чем здесь… Здесь — это во дворце? В воюющей стране? Рядом с нами?» — мысль неприятно кольнула.
— Она увидит мою родину. Ту, откуда меня когда-то увезли к тебе. Ты ведь и сам был там.
На губах супруги появилась тёплая улыбка.
— Для девушки её положения это настоящий рай.
Он улыбнулся в ответ. Судя по всему, решение Татьяна уже приняла, и теперь оставалось лишь сделать его общим.
— Если ты уверена, Таня… — он ненадолго замолчал. — Значит, уверен и я.
Он поднялся.
— Можешь позвать Анну. Думаю, это в первую очередь нужно обсудить с ней.
Императрица сделала знак фрейлине, и дверь отворилась.
Когда Анна неторопливо вошла, Константин задержал взгляд на дочери. Он вспомнил, как ещё недавно старшая дочь смеялась в этом же зале, не думая о политике и о долге. Сейчас перед ними стояла взрослая женщина. И в этой ранней зрелости было что-то тревожное — как стекло, с виду прочное, но готовое треснуть от малейшего удара.
Императрица велела закрыть дверь. Анна подошла к матери, и Татьяна Андреевна взяла её за руку.
— Дорогая, — начала Императрица ровным голосом, которым объявляют уже принятые решения. — Мы нашли для тебя чудесную партию.
Она выдержала короткую паузу.
— Мы искренне считаем, что ты уже готова к замужеству. А моя родина станет поистине прекрасным местом для будущей герцогини.
Дочь замерла. Константин заметил, как напряглись её плечи.
— Партию?.. Герцогиней?.. — в голосе Анны появилась дрожь, но она сразу же овладела собой. — Мама… я люблю нашу страну.
Она запнулась.
— Я не хочу уезжать.
Анна отвернулась.
— Это… разобьёт мне сердце.
Император внутренне поморщился, прекрасно зная, что сердце являлось слабым аргументом в государственном деле.
— Анна, таковы обычаи, — произнёс он строже, чем хотел. — Ты старшая в роду, а твои братья ещё молоды.
Он говорил как Император, зная, что если заговорит как отец, то непременно уступит. Анна лишь покачала головой.
— Это ваша окончательная воля?
Она посмотрела сначала на мать, затем на отца.
— Если да, то я должна предупредить, что тогда буду вынуждена уйти в монастырь. Лучше так, чем жить вдали от дома.
Императрица резко взглянула на мужа и порывисто поднялась.
— Глупости, Анна! — Её голос стал жёстче. — Ты говоришь, как ребёнок.
Она сделала шаг к дочери.
— Этот союз нужен всем. В конце концов, ты дочь Империи и служишь ей.
Анна не произнесла ни слова.
— Твоя обязанность — подавать пример братьям, а не ставить всех нас в затруднительное положение.
Константин посмотрел сначала на жену, потом на дочь.
— А если моё сердце принадлежит стране? — прошептала она. — И только ей.
Константин шагнул вперёд, позволяя себе в эту минуту быть не правителем.
— Война — не лучшее время для свадьбы, Таня… Может быть, стоит подождать.
Императрица отошла к окну.
— Нет, отступать нельзя. Нам нужен этот союз.
Анна посмотрела на отца.
Константин встретил её взгляд и вдруг пожалел о собственных словах. Не потому, что хотел взять их назад, — наоборот. Теперь дочь ждала от него продолжения, а он уже понимал, что дать ей его не сможет.
— Значит, всё уже решено? — спросила она.
— Нет, — ответил он слишком быстро.
Татьяна Андреевна повернулась к мужу.
Взгляд Анны скользнул к матери, затем снова вернулся к нему. Константину этого оказалось достаточно.
— Если вы уже выбрали для меня жизнь, хотя бы не делайте вид, что спрашивали моего согласия.
Он хотел возразить. Сказать, что ничего ещё не решено, что он действительно намерен поговорить с Татьяной, что у них есть время. Но каждое из этих объяснений сейчас прозвучало бы обещанием, которого он, возможно, не сможет выполнить.
Анна больше ничего не сказала. Не попрощавшись с родителями, она развернулась и вышла. Дверь за ней тихо закрылась.
Дочь ошиблась лишь в одном: окончательного решения пока действительно не было. Во всём остальном она поняла его правильно.
— Она напугана, — произнёс он наконец. — И имеет на это право.
Татьяна Андреевна осталась стоять у окна.
— Она молода и потому склонна путать чувство с долгом. Но это проходит, а нам не стоит потакать таким глупостям.
— Не уверен, что это просто прихоть.
Императрица наконец обернулась к мужу.
— Костя, война не оставляет нам роскоши ждать. Мы и так долго удерживали равновесие, а нам нужна решительность.
Каждый новый доклад с фронта напоминал Константину о том, что никакого равновесия давно не существовало.
— Думаю, самое разумное — пригласить герцога на бал. Осенью, к её именинам.
— Так скоро? — Император поднял брови. — Хотя бы до зимы?
— Осень — лучшее время, — непреклонно ответила она. — Ты снова будешь во дворце. И присутствие всей семьи создаст нужный фон. Неофициально это будет праздник, а фактически — представление будущего союза свету.
Константин молча прошёлся по комнате.
— Анна не будет этому рада.
— Редко кто радуется своей судьбе заранее. Зато потом привыкают.
— Но тебя никто не заставлял…
На лице Императрицы промелькнула едва различимая улыбка. Константин хорошо знал её — при посторонних Татьяна себе такой не позволяла.
Она приблизилась и провела ладонью по его гладко выбритой щеке.
— Ты тогда был молод, красив и влюблён в меня, — резюмировала она. — В таких обстоятельствах принуждение ни к чему.
Она убрала руку, и улыбка исчезла.
— Наш брак — исключение, лишь подтверждающее правило. В большинстве случаев союз держится не на чувствах, а на расчёте. И в нынешней ситуации нам нужен именно он.
Император перестал улыбаться.
— Анна станет частью этого расчёта.
— Анна всегда и была его частью, — мягко ответила Татьяна Андреевна. — Просто раньше мы этого не проговаривали вслух.
Он глубоко вздохнул.
— Ты понимаешь, что мы делаем с ней?
— Я понимаю, что, если мы этого не сделаем, — тихо констатировала жена, — с ней могут сделать гораздо худшее. История не щадит тех, кто колеблется.
Константин посмотрел в окно: сад по-прежнему был залит ярким солнцем.
В его голове решение уже складывалось, как военная операция: логично и неизбежно.
— Бал, — произнёс он. — Именины… Осень…
— Да. Пусть это выглядит как традиция. Никто не должен видеть давления.
Татьяна ждала. По её лицу Константин понял: возражения закончились, теперь выбор был за ним.
Император прикрыл глаза, а когда снова поднял их, перед Татьяной Андреевной стоял уже не отец, а Государь.
— Хорошо, — сказал он наконец. — Подготовь двор. Осенью мы продемонстрируем, что будущее уже выбрано.
Он всё ещё надеялся, что когда-нибудь Анна поймёт, почему он согласился. Простит ли — другой вопрос.
***
В своей комнате Анна долго сидела неподвижно, зная, что стоит ей пошевелиться — и удержать слёзы уже не получится. Собственная комната, обычно служившая убежищем, сегодня только мешала дышать.
Когда раздался стук, она вздрогнула, и по щеке скатилась первая слеза.
Фрейлина вошла осторожно, понизив голос ещё до того, как заговорила. Анне не понравилась эта осторожность. С ней уже говорили так, будто случилось непоправимое.
— Ваше Высочество… вам письмо, — прошептала фрейлина, протягивая конверт обеими руками.
Она торопливо смахнула слезу рукавом.
Пальцы подрагивали, но стоило ей увидеть знакомый почерк с лёгким наклоном вправо, как дыхание сбилось.
Она тут же вырвала письмо, поспешно разорвала конверт, пробежала глазами первые строки и замерла. Руки перестали дрожать.
— Можешь идти.
Оставшись одна, Анна подошла к зеркалу и внимательно изучила отражение. Глаза ещё оставались покрасневшими после слёз, но причёска не растрепалась, корсет по-прежнему безупречно подчёркивал фигуру, а лёгкий румянец смягчал черты лица.
Этого оказалось достаточно.
Анна расправила плечи.
***
Оглядываясь по сторонам, Анна осторожно ступала по холодному мрамору. В этот час дальняя часть дворца почти пустовала, но даже случайная встреча могла потом обернуться ненужными вопросами.
Она не торопилась. У каждого поворота сначала прислушивалась и только потом шла дальше. Несколько раз приходилось останавливаться, пережидая далёкие шаги, пока они не стихали в другой галерее.
Ничего необычного в этом не было. Дворец жил даже ночью, и Анна давно научилась различать его звуки: знала, когда мимо проходит караул, когда где-то торопится служанка, а когда просто хлопнула дверь и можно идти дальше.
Главное было не встретить никого лишнего.
Она свернула в следующий коридор и наконец позволила себе идти быстрее.
Сегодня ей особенно хотелось поскорее добраться до нужного места. После разговора с родителями мысли путались, и всё сказанное матерью продолжало звучать в голове. Герцог, замужество, отъезд…
Но здесь, вдали от освещённых комнат и чужих глаз, всё это уже казалось не таким неизбежным.
Анна миновала ещё одну галерею и вошла в полутёмный зал. Света в нём хватало лишь на то, чтобы различать дорогу между колоннами.
Теперь можно было почти не опасаться случайной встречи. Сюда редко заходили даже днём, а в такой час — тем более.
И всё же при каждом шорохе хотелось обернуться. За последние месяцы это вошло в привычку.
«Ещё немного».
Она успела пройти лишь половину зала, когда одна из теней впереди шевельнулась.
Анна замерла.
Тёплые и уверенные руки сомкнулись у неё на талии.
Она вздрогнула лишь на миг, а затем ладони сами легли ему на плечи.
Он повернул её к себе и поцеловал осторожнее, чем ей хотелось.
— Аня…
Через плотное сукно мундира она чувствовала быстрые удары его сердца. Анна невольно улыбнулась: значит, он ждал её так же нетерпеливо.
Она прижалась ближе. Пальцы скользнули вверх, к шее, и задержались на щеке.
Он снова тихо произнёс её имя, а тёплая рука легла ей на спину, чуть ниже лопаток.
Анна потянулась к шнуровке корсета, медленно освобождая один узел за другим.
Он накрыл её пальцы своими и на мгновение остановил. Анна подняла на него глаза, но руки не убрала. Тогда он сам подхватил шнурок и продолжил начатое ею, осторожно, не торопясь.
По коже пробежала дрожь. Анна спрятала лицо у него на груди, вдохнув запах древесины и табака.
Она знала, что должна следить за временем. Скоро её отсутствие заметят, придётся придумать объяснение, вернуться в свои покои и снова вести себя так, как от неё требовали.
Но не стала, выбрав крепче прижаться к нему.
Г