«Оседлав мечту» — читать онлайн бесплатно
- Автор: Ава Хантер
© 2024. ROPE THE MOON by Ava Hunter
© Алтенгоф Ю., перевод на русский язык, 2026
© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство „Эксмо“», 2026
Иллюстрация на обложке Таисии Шарабьевой
Плейлист
Dead Man’s Curve | Brothers Osborne Runnin’ Outta
Moonlight | Randy Houser
Botched Execution | Shovels & Rope
One Number Away | Luke Combs
Wait in the Truck | Hardy
Tulsa | Elle King
What If I Never Get Over You | Lady A
How Is She | Cole Swindell
Let Me Back In | Rilo Kiley
Summer’s End | John Prine
Black | Dierks Bentley
Dust on the Bottle | David Lee Murphy
Greatest Love Story | LANCO
Your Heart or Mine | Jon Pardi
Let’s Build a Fire | Cody Johnson
When It Comes to You | Cody Johnson
* * *
Всем девушкам, кто верит во второй шанс, в поцелуи в маленьком городке и новое начало, – я с вами
Примечание от автора
Дорогой читатель!
Эта книга затрагивает чувствительные темы: домашнее насилие, физическую жестокость, беременность, а также ПТСР и панические атаки.
Если вы чувствительны к подобным темам, пожалуйста, обратите внимание на это предупреждение, чтобы принять взвешенное решение, стоит ли вам читать эту историю.
Берегите себя. Ваше ментальное здоровье очень важно.
С огромной любовью и самыми лучшими пожеланиями,
Ава
Дэвис
Два отрывистых стука возвещают о том, что она здесь. В мое сердце словно плеснули керосин. Я поднимаю взгляд от камина, в котором только что разжег огонь, и наблюдаю, как она проскальзывает в шале – место наших встреч последние шесть месяцев.
Дакота Макгроу.
Золотая девочка Рессурекшена.
И мой личный чертов криптонит.
– Я кое-что для тебя приготовила, – хрипловатым мурлыкающим голосом говорит она. И поднимает тарелку в воздух.
– Я не…
– Не ешь сладкое. Знаю. – Она дерзко приподнимает бровь. – Но мои сладости ты ешь.
Еще бы, черт побери, я не ел. Трудно найти для этого домика место с более подходящим названием, чем Эдем, потому что я никогда не смогу устоять перед ее искушением.
С торжествующей улыбкой она снимает крышку с тарелки, открывая четыре кекса, покрытых густой шоколадной глазурью.
– Кексы на коричневом сахаре с ванилью и шоколадным ганашем.
Я откладываю кочергу в сторону.
– Ты проделала столько работы, чтобы приготовить такую мелочь?
Она тихо смеется.
– Да, но ты ведь никогда этого не забудешь?
– Нет, – отвечаю я, не сводя с нее глаз. – Не забуду.
Поставив сумочку и кексы на небольшой столик, Дакота улыбается, и в ее взгляде читается явное желание. Свет фонаря очерчивает изгиб ее спины и ягодиц, и мой член мгновенно становится твердым как сталь. Ее длинные черные волосы струятся до талии, и я не могу оторвать взгляд. Это чертовски гипнотизирующее зрелище.
Проклятье, эти волосы. Это тело. Эта девушка. Эта, черт возьми, девушка, которая за последний год исцелила мои раны и кошмары.
И сегодня вечером всему этому придет конец.
Каждую секунду сегодняшнего дня я отсчитывал время до этого момента.
Проклятье, как же я боюсь.
Сделав два быстрых шага, я пересекаю комнату. Хватаю Дакоту за талию и притягиваю к себе. Развязываю ее фартук, позволяя ему упасть на пол.
– Привет, Красавчик, – тихо смеется она и бросается в мои объятия. Я обхватываю ее бедра и притягиваю к себе. Ее длинные стройные ноги обвивают мою талию.
– И тебе привет.
Мои пальцы скользят по изгибу ее ягодиц. Я едва успеваю коснуться ее губ, как она отстраняется, задыхаясь:
– Как Чарли?
– Сегодня он кое-как проглотил ужин, так что не все потеряно, – говорю я, снимая ботинки. Последнее, о чем я хочу сейчас говорить, – так это о своем брате. О своем сломленном брате-идиоте.
Собрать человека по кускам не так уж и сложно. Но смотреть, как брат топит себя в бутылке виски, – невыносимо тяжело.
Прижавшись губами к ее шее, я направляю Дакоту к кровати.
В ее темно-карих глазах искрится смех.
– А что же случилось с дисциплиной?
– К черту дисциплину, – рычу я, сильнее сжимая ее талию.
Я солдат. Человек правил. Тайн. Но когда дело касается Дакоты Макгроу, я нарушаю каждое из них.
– Я ждала этого весь день, – шепчет она, касаясь моего лица изящными пальцами.
Я ждал этого всю свою гребаную жизнь.
– Я тоже. – С этими словами я впиваюсь в ее губы, языком пробуя каждый сантиметр сладкого, словно сахар, рта. Мы растворяемся в поцелуе, и он озаряет светом тени внутри меня, дикую и ненасытную потребность в этой женщине.
Я нетерпеливо опускаю ее на кровать. И вот уже она повсюду. Вихрь растрепанных волос и сладкого дыхания. Сливки и мед. Ее дрожащие руки лихорадочно расстегивают пряжку моего ремня, затем молнию.
Она становится на колени и поглощает меня. Я издаю звук, похожий на рык дикого зверя, эхом разносящийся по шале. Темные глаза Дакоты прикованы ко мне, пока она ласкает меня. Я зарываюсь пальцами в ее волосы, запутывая их, и из ее горла вырывается хриплый, полный мольбы звук. Я вижу, как под платьем в такт ее движениям покачивается великолепная грудь. Это вызывает во мне сводящий с ума неутолимый голод. Я тверд, словно сталь.
– Проклятье, Коти, ты чертовски хорошо выглядишь на коленях, – хриплю я. – Принимаешь каждый мой сантиметр. – Дакота прикрывает глаза, и когда ее пухлые губы вновь скользят по мне, я почти кончаю.
Я беру ее за руки и поднимаю. Как бы мне ни нравилось видеть Дакоту на коленях, я хочу быть внутри нее.
– Черт, мне тоже это нужно, детка, – шепчу я и стону от того, как греховно и сладостно видеть нарастающее в ее глазах вожделение.
Потеряв последние крупицы терпения, я полностью раздеваю ее. Снимаю платье, лифчик, трусики. Мой взгляд собственнически скользит по ее обнаженному телу, по ее лицу. Изгибы богини. Глаза черные, словно беззвездное ночное небо.
Я притягиваю ее ближе и обнимаю. Рука скользит вниз, палец раздвигает влажные темные завитки вокруг ее киски. Дакота стонет и начинает извиваться, когда я нахожу клитор. Я поглаживаю чувствительный комок нервов, она прижимается и трется о мою руку. Она такая влажная, такая жаждущая, такая открытая и беззащитная, что у меня отключается мозг. Ее дыхание срывается, она выкрикивает мое имя, а затем ее тело напрягается. Сладостная влага стекает по моей руке, когда она кончает, запрокидывая голову.
Едва дрожь отпускает тело Дакоты, я переворачиваю ее, сжимая в ладонях упругую попку. Ставлю Дакоту на четвереньки на кровати, и из груди вырывается звериный стон. Вот, черт возьми. Лучший в мире вид. Ее киска, прекрасная, розовая и влажная, прямо передо мной.
Я растворяюсь в ней еще больше, если это вообще возможно. Эта девчонка жестко держит меня за яйца.
Я с рычанием накрываю ее собой, крепко вцепляясь в бедра, и с дикой необузданной страстью врываюсь в ее скользкую глубину.
Она запрокидывает голову с восторженным вскриком. Я сжимаю ее волосы и тяну. Длинные ресницы трепещут.
– Да, Дэвис, – мурлычет она. – Да, да.
– Ты так чертовски хороша. – Она стонет, когда я вхожу еще глубже; она сжимает меня, словно тиски. – Черт. Черт.
Этой ночью нет ничего, кроме нас.
Мы должны продержаться. Потому что менее чем через сутки все закончится.
Дакота стонет, и этот хриплый звук заставляет меня ускорить темп. Влажный звук тел, ее грудь колышется в такт моим резким толчкам, когда я вжимаюсь в нее. Я протягиваю руку и погружаю пальцы в ее рот. Она принимает их и посасывает.
Шале наполняется стонами, запахом секса. Я трахаю ее жестко, впиваясь в кремово-белую плоть, наслаждаясь последними мгновениями с этой девушкой. Но этого мало. Этого никогда не будет достаточно. Не с Дакотой.
Сегодня ночью она моя. Я беру ее. Пусть она уходит в мир, неся на себе мой запах и осознавая, что я был последним, кто касался ее, пробовал на вкус.
Дакота отводит руку и касается ладонью моего лица. Напряжение нарастает в нас обоих. Я дрожу, словно подросток.
Я крепко обхватываю ее за талию и притягиваю к себе. Плоть к плоти, ее обнаженная спина к моей груди. Она запрокидывает голову мне на плечо, и я покусываю ее шею. Я выгибаюсь, чтобы проникнуть еще глубже, толкаюсь сильнее, доводя нас обоих до исступления. Полностью теряю контроль. Дрожь прокатывается по позвоночнику к члену, и, прорычав, я достигаю оргазма. Секундой позже тихие стоны Дакоты сливаются с моими.
Когда дрожь, сотрясавшая наши тела, наконец утихает, я обнимаю Дакоту и опускаюсь с ней на кровать.
Со вздохом удовлетворения она прижимается ко мне, теплая и мягкая, словно последние лучи света на вечернем небе.
– После сегодняшней ночи я не смогу ходить, – замечает она с тихим смешком.
Я хмыкаю:
– Детка, ты даже ползать не сможешь.
Она останется в этой постели, пока не исчезнет лунный свет. Я не отпущу ее, не отымев до беспамятства. Пока у меня есть эта ночь, у меня есть Дакота. И я планирую использовать, черт возьми, это время по полной.
– Ммм, – мурлычет она, проводя рукой по моему бицепсу. Ее растрепанная грива вьется вокруг нас, словно темное облако дыма. – Будем надеяться, что так и будет.
– Куда ты сначала? – буквально выдавливаю вопрос. Заставляю себя сохранять хладнокровие, даже если это последнее, что я чувствую.
– Два семестра проведу в Сан-Антонио. А потом… будущее… оно открыто для меня. – Она вытягивает руки над головой, обнажая грудь и темно-розовые соски, и мне не терпится снова обхватить их губами. – Прощай, Рессурекшен. Привет, сладкая, сладкая свобода.
– Ты будешь скучать по нему?
– Я буду скучать по сестре. По папе. По горам. – Дакота задумывается, затем опускает взгляд на мое лицо. – Буду скучать по тебе, – шепчет она.
– Я тоже буду скучать. – К горлу подкатывает комок, и я крепче обнимаю ее. – Буду скучать по тому, как надирал тебе задницу в пинбол.
– Дэвис Монтгомери, не пытайся переписать историю, – фыркает она и хлопает меня по груди.
Я провожу ладонью по ее руке, целую маленькую родинку над губой. Я никогда не пропускаю ее. Найду даже в темноте, с завязанными глазами.
– Кто отвезет тебя завтра в аэропорт?
– Стид, – говорит она, и ее лицо заливается краской от чувства вины.
Никто не знает о нас. Ни ее отец. Ни мои братья. Возможно, Форд, мой брат-близнец, догадывается, но мудро держит свой чертов длинный язык за зубами.
Последние шесть месяцев мы скрываемся, и я ненавижу себя за это. Возможно, потому, что эта темноволосая девчонка – дочь Стида Макгроу. Человека, которого я считаю отцом для себя и своих братьев. Поэтому я, возможно, должен был быть умнее, но она разрушает все мое самообладание до малейшей крупицы.
Я не знаю, как этой женщине удалось пробиться сквозь мою стену льда. Умная. Очаровательная. Прекрасная. Каким-то образом между сексом, безмятежным сном и нашими разговорами ей удалось вытащить из меня все. Мы знакомы лишь год, но такое чувство, будто я знаю ее всю свою жизнь.
В те счастливые часы, что мы проводили вместе, я забывал о своих обязательствах. Брат не сходил с ума. Я не проваливал к чертям свое задание на войне. Моя команда оставалась живой. Мне не нужно было держаться. Все, что существовало, – это огромная сила этой женщины, которая вдохнула жизнь в мое измученное тело. И я чувствовал себя больше человеком, нежели животным.
Дакота выскальзывает из постели. Одного взгляда на то, как призывно движутся ее бедра, пока она тянется к сумочке за лосьоном, достаточно, чтобы я снова до боли захотел ее.
Я приподнимаюсь на локтях и качаю головой.
– Тебе не обязательно это делать.
– Заткнись. – Она ныряет в постель за моей спиной, заключая меня в объятия. – Наслаждайся. Я делаю это в последний раз.
Одна лишь мысль об этом обладает силой разрушить все. Сердце колотится, и я смотрю в окно, словно могу остановить восход солнца. На рассвете она уйдет, и я не смогу ее остановить.
Медленно, методично, как делала все лето, Дакота втирает лосьон в место пулевого ранения. Я расслабляюсь в ее объятиях, желая навсегда запечатлеть ее прикосновения на своем теле. Изящные руки разминают рубцовую ткань с той же нежностью, с какой обычно замешивают тесто для хлеба.
Но даже спустя год рана все еще причиняет боль.
Когда мы встретились, у меня практически не функционировала рука. Я был сосредоточен на проблеме с Чарли, но Дакоту не волновало ни одно из моих оправданий, почему я не занимаюсь рукой. Она командовала, заставляя меня ежедневно заниматься реабилитацией. Спустя год, за исключением онемения и покалывания во время дождя, удалось вернуть девяносто процентов подвижности руки.
Но такова Дакота. Она заботится, она отдает, а я – кретин, который лишь забирает.
– Береги себя, слышишь? – Ее мягкие, успокаивающие руки гладят мои плечи. – Втирай это каждую ночь.
Я поднимаю руку и касаюсь ее лица.
– Я не жалею об этом.
Она улыбается.
– Я и не ждала, что будешь. Уж точно не ты, Красавчик.
Красавчик.
Как я уже говорил, она знает все мои тайны.
Когда Дакота заканчивает, она закручивает крышечку на тюбике с лосьоном. Ее тонкие руки обвивают мою шею, и она прижимается лицом к моей щеке. В груди все пылает. Я откидываю ее волосы с раскрасневшейся щеки. Не задумываясь, с грустью говорю:
– Проклятье, меня бесит, что ты должна уехать.
Она замирает.
Черт.
Это уже слишком. Погорячился.
Слишком погорячился.
Дакота пристально смотрит на меня.
– Дэвис… есть ли, – она закусывает нижнюю губу и сглатывает, – что-то, что ты хочешь мне сказать? – Ее голос дрожит. Лицо озаряет надежда.
Ее вопрос сбивает меня с толку. Боже.
Останься.
Я люблю тебя.
Единственные слова, которые когда-либо имели смысл.
Они вертятся на кончике языка, и все же…
Ее прекрасное лицо сияет, в глазах застыло то мечтательное выражение, которое я давно привык считать самой пленительной чертой Дакоты Макгроу. Я не стану тем ублюдком, который разрушит ее мечты. У нее наконец-то появился шанс уехать из Рессурекшена. Я только-только пустил здесь корни, а она, наоборот, собирается вырвать свои. Я не тот, кто может предложить ей замок и белого коня. Все, что у меня есть, – это разваливающееся ранчо и сломленный брат, которому я пытаюсь сохранить жизнь.
У Дакоты же впереди целое будущее.
Хорошая девочка с налаженной жизнью. Она будет путешествовать по миру, откроет пекарню, о которой мечтает, и заткнет за пояс весь Рессурекшен.
Коти Макгроу нужна свобода, и я не стану ее удерживать. Эта девушка рождена, чтобы летать. Она заслуживает всего мира.
С неимоверным усилием я трясу головой, игнорируя внутреннего эгоистичного ублюдка, который хочет удержать ее здесь.
– Нет. Ничего.
Свет тускнеет в темно-карих глазах. Губы Дакоты складываются в грустную улыбку.
Не дав ей сказать и слова, я разворачиваюсь в ее объятиях и снимаю с шеи свои военные жетоны. Убираю один из них, а цепочку с оставшимся надеваю Дакоте, откидывая волосы, когда жетон опускается между ее грудей.
– Я хочу, чтобы ты взяла это, – настаиваю я. Она нерешительно касается пальцами металла. – Помни, Коти, если тебе что-нибудь понадобится, позвони мне.
В ее глазах вспыхивает озорной блеск, а на губах расцветает кокетливая ухмылка.
– Что угодно? Например, алиби, похитить человека, просто избить кого-то?
– И даже больше. – Я нежно беру ее за подбородок, заставляя посмотреть на меня. – Я серьезно. Когда бы ты ни позвала, я приду. На пять секунд, пять минут, пять жизней. Я всегда приду за тобой. Что бы ни случилось.
Слова повисают между нами тяжелым грузом. Мы неотрывно смотрим друг другу в глаза, и крохотное пространство между нами раскаляется.
– Обещай мне, – требую я.
Она на мгновение закрывает глаза, а затем распахивает и шепчет в ответ:
– Обещаю.
Я заключаю Дакоту Макгроу в объятия и целую ее до самого восхода солнца.
1
Дакота
Шесть лет спустя
Кто-то однажды сказал, что жизнь начинается с крика и заканчивается тихим стоном.
Но я думаю, что она зарождается в огне.
Сжечь все дотла, чтобы построить заново.
Мой джип трясется по проселочной дороге, подпрыгивая на заснеженных выбоинах так, что у меня стучат зубы. Где-то по пути я свернула не туда, а теперь еще сплошной стеной хлещет снег с дождем. Я нахожусь где-то в глуши, и здесь абсолютно нет связи.
Меня охватывает отчаяние, я сжимаю руль здоровой рукой, вглядываясь в дорогу в поисках указателя, который подскажет мне, где я нахожусь. После двух дней за рулем, тысяч миль через всю страну уже слишком поздно поворачивать назад.
Было бы проще съехать на обочину и подождать, пока Эйден найдет меня и отвезет домой. Но я пока еще не особо дружу со здравым смыслом.
В желудке урчит. Боже. Когда я вообще в последний раз ела?
– Прости, прости, прости меня.
Я не знаю, с кем я разговариваю. С собой. Со своим желудком. Слезы застилают глаза, струятся по щекам, пока я не превращаюсь в соленую, грязную, рыдающую размазню.
Прямо сейчас я должна быть на своей кухне. В Вашингтоне семь утра. Самый час пик. Я бы уже стояла у стола по локти в тесте, и аромат моих медовых булочек останавливал бы спешащих прохожих.
Я смотрю на полную луну, которая все еще ярко светит, несмотря на туманную снежную завесу в небе.
Достать луну.
Слова матери – оставившие след в моем сердце. Она никогда не объясняла, что они значат, но я всегда интерпретировала их как: добейся того, чего хочешь, оседлай мечту. И помогут тебе упорство, достоинство или ум.
Я так и делала. Долгое время, до встречи с Эйденом, я доставала луну. Я вычеркнула неопределенность из своей жизни.
Прошлой ночью я вернулась к ней.
Я справлюсь. Как-нибудь справлюсь.
В салоне джипа стоит запах дыма, и на меня снова накатывает стыд, в голове звучит панический крик Эйдена: «Помоги мне. Помоги мне!»
Но я не помогла.
Может, мне не стоило убегать, но я поняла, что это шанс, и воспользовалась им.
Но стоило ли оно того? Я отказалась от своей прекрасной пекарни ради свободы.
Вздохнув, я стираю с лица остатки напряжения и сажи.
Возможно, это просто еще одно неправильное решение в их бесконечной череде.
Если бы было так просто оставить прошлое в зеркале заднего вида. Я бросаю взгляд на свое отражение, морщась при виде разбитой губы и бледного синяка вокруг левого глаза. Длинные темные волосы растрепались и взмокли. Я даже не сняла утренний фартук.
Сложно сказать, дал ли мне пожар хоть какое-то время. Полиции понадобится несколько дней, чтобы разобрать завалы в пекарне, а Эйдену – выдумать правдоподобную историю. И когда это будет сделано…
Тогда Эйден найдет меня?
Я судорожно сжимаю руль, когда колеса внезапно теряют сцепление с дорогой. Едва дыша, я выравниваю джип. Дождь продолжает лить сплошной стеной, и я практически не вижу дорогу.
Все слишком легко. Слишком много свободы. Долго так не продлится. Ничто хорошее не длится вечно.
Эйден предупреждал, что будет, если я уйду.
«Запомни этот момент, когда в следующий раз захочешь сбежать от меня. Я разрушу тебя, Дакота. Я разрушу твою семью, я разрушу твою жизнь. И когда я найду тебя, я вырежу твое гребаное сердце и скормлю его волкам».
Меня пробирает ледяной озноб. Я трясу головой, отгоняя воспоминания.
Взгляд скользит к зеркалу заднего вида. Пульс учащается, словно Эйден едет за мной на мотоцикле, предвидя мой следующий шаг.
«Плохая идея, Коти. Очень плохая идея. Сгорела не только твоя пекарня, но и твоя жизнь».
И ради чего?
Ради побега?
Ради возвращения домой?
Сложно не заметить иронию ситуации. После стольких лет, проведенных в мучительном желании вырваться из своего маленького родного городка, с триумфом рванув в кулинарную школу, я бегу обратно в Рессурекшен, словно это место – мой единственный спасательный круг.
Еще вчера у меня была моя пекарня. «Молоко и мед».
Мои кровь, пот, слезы. А теперь…
Ничего нет. Абсолютно ничего.
Разум вновь и вновь, словно кошмарный сон, проигрывает картину вспыхнувшего пожара. Нашу ссору. Сильный удар по лицу. Крики Эйдена. С какой ужасающей скоростью сковороду охватило пламя. Я смотрела на нее, прижимая ладонь к щеке. Завороженная, загипнотизированная. Языки пламени лизали заднюю часть плиты, устремляясь к потолку. Мои пальцы машинально рылись в сумочке в поисках ключей, а ноги будто уже знали, куда я собираюсь. Рука Эйдена хватала меня, пытаясь затолкнуть обратно, но в итоге он остался бороться с огнем. Бороться за свои деньги. За свои вложения.
Потому что Эйден Кинг ничего не теряет.
И он не потеряет меня.
Эта пронизывающая до костей истина вселяет в меня ужас.
Полные ярости глаза Эйдена, когда я бросилась к своему джипу, запрыгнула в него и не оглянулась ни разу.
Потому что он понял, что у меня появился шанс сбежать.
Я задыхаюсь, заметив дым, устрашающе медленно клубящийся на заднем сиденье. Вспышки пламени. Чудовищное облако хаоса.
Нет.
Я трясу головой, пытаясь избавиться от напряженного оцепенения.
Это нереально. Мне это просто мерещится.
У меня скручивает живот, и я долго и медленно выдыхаю.
Я смотрю на свою левую руку в потускневшем желтом гипсе.
Каково это, Эйден? Когда кто-то забирает то, что ты любишь?
Прищурившись, я продолжаю ехать сквозь непогоду. Заснеженная дорога тянется передо мной, словно бесконечная взлетная полоса.
Впереди мелькает неоновая вывеска «Свободно», освещая мотель. Во мне вспыхивает проблеск надежды. Уставшее тело мечтает о кровати и еде, даже если это будет пакет чипсов или шоколад «Роло» из автомата. Я позволила себе лишь одну небольшую остановку в Миннесоте, где вздремнула двадцать минут на заправке. Больше я не останавливалась.
Мне плохо. Плохо от того, чем я пожертвовала, и от того, что меня еще ждет.
Что я скажу папе, что скажу в своем городе…
Золотая девочка. Выпускница-отличница. Королева бала. Мечтательница. Шеф-повар.
Всю жизнь я старалась быть всем для каждого. Сегодня к этому списку можно смело добавить еще и «лгунья».
Поворот появляется настолько внезапно, что я едва не пропускаю его.
Я резко торможу и дергаю руль, выкручивая его одной рукой сильнее, чем нужно. Гравий летит из-под колес, когда старый джип заносит. В желудке все переворачивается, желчь подкатывает к горлу. Машина скользит на несколько дюймов вперед в сторону кювета, а затем, заглохнув, останавливается.
Нет.
Я хватаю ключи, резко поворачиваю их в замке зажигания, умоляя джип завестись. Но он, к моему ужасу, никак не реагирует.
– Проклятье, да ты, должно быть, издеваешься, – хрипло шепчу я.
Между нами с Эйденом слишком мало километров. Рано или поздно он меня догонит.
Ладони, сжимающие руль, становятся влажными. Салон заполняется звуком моего тяжелого дыхания.
Я не могу позволить ему победить. Он уже отнял у меня руку и пекарню, больше он ничего не заберет.
Я хочу быть в безопасности.
Я хочу жить.
Я хочу быть свободной.
Помощь. Мне нужна помощь.
Перед тем как я уехала из дома, папа отвел меня в сторону под навес своей старой лачуги и вложил в руку стодолларовую купюру. Он поцеловал меня в щеку и сказал: «Не дай гордости помешать тебе вернуться домой, слышишь?»
Но в голове звучит другой голос.
Резкий. Низкий.
Голос, за который я цеплялась последние шесть лет, но глупо игнорировала.
«Соберись», – говорю я себе, проводя дрожащей ладонью по животу. Потянувшись рукой, беру жетон из сломанного бардачка у пассажирского сиденья и накидываю цепочку на шею.
Отстегиваю ремень безопасности, хватаю телефон и спешно выхожу из машины.
Стиснув зубы, я перекидываю через плечо рюкзак с вещами. Все мои скудные пожитки и сбережения, собранные в бешеной спешке, лишь бы сбежать от Эйдена.
Я ахаю, когда на меня обрушивается ледяной дождь и такой лютый пронизывающий холод, что я дрожу даже в толстом зимнем пуховике.
Игнорируя оглушающий стук своего сердца, отдающийся в голове, я бегу вдоль обочины. Неоновая вывеска мотеля «Ночлег» – мой прекрасный маяк.
Я пересекаю гравийную парковку и останавливаюсь под навесом.
Расслабляюсь, когда вижу, что здесь есть связь.
Затем снова напрягаюсь.
Пропущенный звонок от Эйдена.
– Проклятье, – тихо ругаюсь я, сжимая онемевшими пальцами жетон.
Я смотрю на уведомление. Один удар сердца. Потом второй. Затем я смахиваю его и набираю номер, который знаю всю свою жизнь.
– Дакота?
В ту же минуту, когда я слышу пропитанный виски голос отца, облегчение накрывает меня с головой. Я сглатываю слезы, чувствуя себя чуть менее одинокой, и спрашивая себя, почему я не попросила помощи еще два года назад.
– Папа, – выдыхаю я, с трудом сдерживая слезы.
– Не ожидал услышать тебя сегодня, мечтательница.
Мне неприятно удивление в его голосе. Я отмахиваюсь от укола обиды. Не могу винить отца. Я и сама знаю, что за весь прошлый год едва ли пару раз набрала его номер.
– Папа, – повторяю я. Мой голос звучит таким слабым, таким испуганным, что я морщусь. – Случилось кое-что плохое.
Он мгновенно настораживается. Тот самый ковбой, укрощавший быков и объезжавший диких лошадей, всегда готовый прийти мне на помощь.
– Тебе нужна помощь, Коти?
– Да,– шепчу я, чувствуя, словно умерла и попала в ад. Я сдерживаю рыдания, готовые вот-вот вырваться наружу.– У меня проблемы. Моя машина сломалась. Я… я…– Я ищу на дороге указатель.– Я в Су-Фолс[1].
– Ты ранена, малышка?
Я смотрю на свою руку, понимая, что ничто не сможет подготовить отца к этому.
– Да.
– Скажи мне, где ты, и я все улажу, – тяжело дыша, запыхавшимся голосом говорит папа. Я слышу суматошный звон ключей, и перед глазами проносится воспоминание о выпускном и вечеринке с бочкой пива в доме Лайонела Вулфингтона. Я позвонила отцу, чтобы он забрал меня, потому что весь мой класс был пьян в стельку, а я хотела домой.
Раздается сильный хриплый кашель папы, отчего я нервно съеживаюсь.
Что-то не так. Дома что-то не так.
– Я в мотеле «Ночлег». Мне нужно вернуться домой. – Я вскакиваю от страха, когда мимо меня проносится незнакомец. Я вздрагиваю, ненавидя себя за то, что стала пугливой, как загнанная лошадь. – Быстрее, пап.
– Я пришлю Дэвиса.
– Нет,– вырывается у меня. Хотя в то же время, когда отец произносит имя Дэвис, мой разум машинально подсказывает «безопасность».
– Дакота…
– Пожалуйста. – Я подхожу ближе к яркому свету автомата с газировкой. – Я не хочу, чтобы приехал Дэвис.
Самая ужасная ложь, которую я когда-либо произносила.
– Я не могу приехать, малышка. По многим причинам. Думаю, ты скоро сама все узнаешь.
На глаза наворачиваются слезы. В животе, словно змея, извивается острая и жгучая паника. Не осталось надежды вернуться в Рессурекшен так, как я планировала: спокойной, собранной, с видом, будто у меня все под контролем.
Потому что Дэвис Монтгомери всегда видел меня насквозь.
Он сразу поймет, что все ложь. Увидит все мои темные тайны. Все бахвальство, всю фальшь. Что я далеко не сильная. Возможно, я никогда и не была такой.
И все же в душе теплится надежда.
Отчаянная, израненная, безысходная надежда.
Ничто не сотрет из памяти эти темно-карие глаза и суровую улыбку. Широкоплечего морского пехотинца, о котором я тщетно твержу себе, будто забыла его, хотя все последние шесть лет только о нем и думала.
Сжимая жетон на груди, я вздыхаю. Эйден придет за мной. Я чувствую это каждой клеточкой тела. Он никогда не отпустит меня.
Мне нужен Дэвис. Больше, чем когда-либо.
Тот самый мужчина, тот незабываемый мужчина, который до сих пор преследует меня во снах.
– Хорошо, – с дрожью в голосе соглашаюсь я, чувствуя, будто стою на перепутье. – Пришли Дэвиса.
Потому что мне нужно попробовать начать все сначала.
Я опускаю взгляд и нежно касаюсь ладонью едва заметной округлости живота.
Настоящая, самая настоящая, черт возьми, попытка начать все сначала.
2
Дэвис
– Напомни, как там зовут девчонку? Кэлли?
– Кэсси, – резко отвечаю я помощнику шерифа Баззу Топперу.
Может, дело в том, что прошлой ночью я проспал всего тридцать минут из-за кошмара, который разбудил меня. А может, просто из-за вечно гнусавого голоса Топпера. Так или иначе, я уже встал, когда шериф Рихтер вызвал поисково-спасательную группу Монтаны для поиска маленькой девочки, пропавшей на вершине горы Мидоу.
И конечно же пропал, мать вашу, именно ребенок.
Я сверлю Базза взглядом, сжимаю кулаки и делаю шаг в его сторону.
– Пропала маленькая девочка. Хоть имя ее запомни, черт тебя подери.
Базз, с розовыми щеками, как у бурундука, бормочет извинения и, спотыкаясь о собственные ноги, спешит ретироваться подальше от моего гнева.
Выдыхая, я опускаю взгляд. На фотографии – маленькая белокурая голубоглазая девочка с косичками. Кэсси Карр. Два года.
– Ты чего такой злой? – гремит рядом Рихтер, появляясь из-за спины. Несмотря на спокойствие в голосе, его черные глаза пылают. Выросший в Детройте шериф Кальвин Рихтер принес в Рессурекшен собственные представления о порядке. Он мог бы выбрать любой крупный город, но он здесь.
И я уважаю его за это.
Я прячу фотографию в карман и смотрю, как мать Кэсси рыдает на крыльце, так пристально и долго, что приходится отвернуться.
Мысль, что кто-то может не вернуться домой к семье, чертовски меня бесит.
Если они не вернутся – не вернусь и я. Все просто. Таков мой принцип, по которому я живу, даже если в прошлом не всегда следовал ему.
У меня сжимается нутро, но я прогоняю эту ноющую боль.
– Ничего, – говорю я.
Мы с Рихтером идем по замерзшей лужайке к группе полицейских. Слышны лишь вой ветра и приглушенные разговоры. Моя поисковая собака, Кина, нетерпеливо бежит рядом, готовая приступить к работе.
Пять лет назад, когда «Ранчо беглецов» стало полноценно функционировать, я присоединился к кинологическому отряду местного поисково-спасательного подразделения шерифа Монтаны. Мне необходимо было заняться чем-то еще, кроме как помыкать братьями. Да и понятие «свободное время» не входит в мой словарный запас. Я хочу заниматься делом днем и ночью, чтобы не думать о прошлом.
Хотя Рессурекшен – маленький провинциальный городок, работы у спасателей здесь хватает: заблудившиеся туристы, пьяные идиоты, опасные трюки. И я бы предпочел любой такой случай в любой день, лишь бы не поиски ребенка.
По дороге Кина чутко подстраивается под мой темп. Я поднимаю воротник куртки, чтобы защититься от порывов ледяного ветра, несущихся с горы. Типичное январское утро в Монтане. Солнце и лед поблескивают на деревьях, а по ветвям елей пляшут тени. От красоты Рессурекшена захватывает дух. Как и от холода. Но ветер меня не напрягает.
После долгих лет, проведенных в адских условиях за границей, я привык к стихии. Отключись и сосредоточься на том, что перед тобой. Не пропусти ни одной детали. Пропустишь – и кто-то умрет.
Я окидываю взглядом ледяной горизонт. Отмечаю возможные точки входа и выхода. На крыльце трейлера стоит холодильник и висит будто застывший во времени ветряной колокольчик. Снаружи лежит сковорода и замерзшая банка – с пивом.
– Когда она пропала? – спрашиваю я и останавливаюсь.
– Около часа назад, – отвечает Рихтер. – Она играла на крыльце. Родители не подумали, что она может уйти.
Я стискиваю зубы и качаю головой. Играла на крыльце в разгар зимы. Что за чертова тупость.
Хруст гравия под ногами заполняет тишину.
– Наши люди уже в лесу. – Рихтер протягивает мне светло-розовый носок Кэсси. – Будем надеяться, если она там, то останется на месте. – Поисковая группа выкрикивает ее имя сквозь чащу деревьев, а я быстрым шагом иду вперед. Надо ускориться. В случае пропажи человека, особенно ребенка, время всегда имеет решающее значение.
– Главное, чтобы у нее было хоть какое-то укрытие, – бормочу я.
– Дай бог.
Со стоном приседаю рядом с Киной. Плечи немного расслабляются, когда я кладу ладонь ей на голову и смотрю в глаза собаки – бельгийской овчарки малинуа.
– Ты готова, девочка?
Кина – одна из самых умных собак, которых я знаю. Отличная сторожевая собака, обучена как голосовым, так и жестовым командам, а ее прыгучесть и ловкость до сих пор не перестают удивлять. Любопытная, бдительная и бесконечно преданная, в Кине нет ни капли агрессии. Она попала ко мне, когда я занимался подготовкой служебных собак на «Ранчо беглецов», и я оставил ее у себя. Мы оба тогда переживали трудные времена и сблизились. Она научила меня снова быть человеком.
Лучшая собака в мире. Она прикрывает меня, а я – ее.
Я глажу ее блестящую черно-коричневую шерсть. Когда я достаю носок Кэсси, замечаю, как в черных глазах загорается решительность.
Вот за что я люблю собак. Они видят мир в черно-белых тонах. В их жизни нет полутонов и двусмысленности. Ты даешь им задание, они его выполняют.
Что до меня – я живу в этих полутонах.
– Ладно, – шепчу я Кине. – Давай найдем этого ребенка.
Она навостряет уши. Ноздри трепещут. Все верные признаки чертовски хорошей поисковой собаки.
Я встаю, и мы с Рихтером наблюдаем, как Кина направляется к дому. Нахмурившись, я моргаю, глядя на ее неожиданный маршрут. Я ожидал, что она двинется в сторону леса.
Кина, работая носом, поднимается по ступенькам крыльца и останавливается рядом с холодильником. В свежем утреннем воздухе раздается громкий пронзительный скулеж.
Проклятье.
Мы с Рихтером бросаемся к холодильнику. Он старый, но дверца не примерзла, как я ожидал. Схватившись за ручку, я резко дергаю.
И вот она.
Крошечная девочка со светлыми косичками, укутанная в фиолетовую парку. Увидев нас, она тихонько всхлипывает розовыми губками и трет глазки.
– Как она, черт возьми, туда залезла? – побледнев, восклицает Рихтер.
Я подхватываю ее на руки и крепко прижимаю к груди. Маленькое сердце бьется совсем рядом с моим.
– Мы нашли тебя, Кэсси, – бормочу я, прикрывая ладонью ее головку, пока она плачет. – Ты в безопасности, милая. Дыши, малышка, – шепчу я во влажные золотистые локоны.
Она всхлипывает, поднимает голову и улыбается мне, обнажая зубки. Сердце сжимается. Не в силах вынести это, я передаю ее Рихтеру, а тот – ее матери.
– Нам даже далеко идти не пришлось, – говорю я, глядя на трейлер.
– Гребаный задний двор, – с изумлением в голосе произносит Рихтер.
Задние дворы. Большинство преступлений происходит на твоем собственном заднем дворе. Прямо у тебя под носом.
Я сказал бы, что это чертовски удачный день, раз мы так легко нашли Кэсси. Большинство пропавших людей – туристы, которые, в зависимости от времени года, становятся жертвами стихии. Но быть местным еще не значит быть неуязвимым для дикой природы Монтаны.
– Я закончу здесь, – говорит Рихтер, доставая рацию с пояса. Его голос становится тише: – Проверю, что родители не имеют к этому никакого отношения.
– Здравая мысль.
– Забери свою девочку и угости вкусняшками.
– Обязательно. Спасибо, шериф.
Резкий свист – и Кина возвращается ко мне. Я похлопываю себя по груди, и она мягко подпрыгивает, чтобы поставить на меня передние лапы. Ухмыляясь, я глажу ее по голове.
– Эти уши работают еще лучше, когда дело касается еды, да?
Щедро похвалив собаку, я направляюсь к своему грузовику, а Кина идет рядом. Каждая клеточка тела напряжена, а кулаки изнывают от желания хорошенько потренироваться с боксерской грушей. А затем необходима как минимум пятимильная прогулка для Кины.
В кабине пикапа Кина едет на пассажирском сиденье. Я включаю обогрев, позволяя горячему воздуху заполнить пространство, и приоткрываю окно для собаки. Ледяной воздух хлещет ей в морду, и она высовывает язык. Пока машина петляет по крутым серпантинам Рессурекшена, передо мной простираются километры заснеженной безлюдной местности. Полицейский сканер трещит, передавая сегодняшние сводки.
Мы проезжаем поворот Мертвого Фреда – узкий участок дороги со слепыми поворотами на каждом витке. Вместо ограждений здесь пропасть в тысячи футов, ведущая в долину. По краю дороги стоят столбики с памятными табличками. Хотя дорога опасная и жуткая, я предпочитаю ехать по ней. Это кратчайший путь на «Ранчо беглецов» и возможность побыть в одиночестве, чтобы перевести дух и подумать.
К тому времени, когда я подъезжаю к ранчо, сквозь облака уже пробиваются яркие солнечные лучи, разгоняя утренний холод.
Я выхожу из машины. Кина с лаем устремляется к «Дому бесстрашного сердца» – питомнику и жилищу для моих собак. Усмехнувшись, смотрю, как она бежит. Она так чертовски свободна, что можно сдохнуть от зависти.
Я окидываю взглядом ранчо и его окрестности. Территория превратилась в сплошную стройплощадку: идет активная подготовка к открытию сезона. Моя работа как начальника охраны – держать все под контролем. Обеспечивать безопасность.
Однажды я уже облажался. Больше этого не повторится.
«Ранчо беглецов» всегда принадлежало Чарли. С тех самых пор, как он впервые ступил на эту землю, пытаясь сбежать от воспоминаний о смерти своей невесты. Его нервный срыв привел нас всех сюда, чтобы поддержать его, и пока что никто не изъявил желания уехать. Рессурекшен вместе с «Ранчо беглецов» стал частью нас самих.
И теперь это мое предназначение. Служить своему городу, защищать братьев, тренировать собак. Простая, мирная жизнь. Хотя шансов жить мирно явно немного, пока рядом находится хоть один из моих братьев.
– У-у-у. Я уже отсюда чувствую, как ты кипишь от злости. – Мой брат-близнец Форд выходит из-за угла дома. Его растрепанные темно-русые волосы спадают на лицо. Хотя все Монтгомери за метр восемьдесят, его поджарое телосложение выдает в нем бейсболиста, во мне же невооруженным глазом виден морпех.
Однако одно у нас общее: мы оба чертовски меткие. Я знал отличных снайперов за границей, но скоростные подачи мяча Форда просто легендарны.
Я бросаю взгляд на походные ботинки с шипованной подошвой, а затем киваю на его рюкзак.
– Ты сегодня был на вершине?
– Не так рано, как ты. – Он бросает в рюкзак пакет с порошком. – Но да. Я был в горах.
Жизнь на ранчо устраивает Форда лишь в том случае, если он постоянно чем-то занят. С тех пор как он ушел из бейсбола, он вертится словно белка в колесе, выискивая любую мелкую работу. Разнорабочий на ранчо, бармен, автомеханик, экстремал и любитель адреналина. Таков Форд. Любое приключение – и он готов. Поэтому мы называем его джокером «Ранчо беглецов». Никто не знает, что выкинет Форд. Даже он сам.
– Плохое выдалось утро? – приподнимает брови он.
– Скорее тяжелое.
– Нашел ребенка?
– Ага. Она забралась в пустой холодильник на краю участка. Кина ее учуяла. – Я выдыхаю, прогоняя ярость, кипящую в груди. От воспоминания об этом хочется врезать по чему-нибудь кулаком. – Люди и их чертов хлам.
Форд следует за мной, когда я иду по высокогорной промерзшей земле. Вдали гордо возвышается наш новый амбар. В прошлом году он сгорел из-за поджога. Благодаря помощи и сплоченности общины мы успели его восстановить к зиме.
– Ты в порядке? – Пока я медлю с ответом, Форд добавляет: – Ты не спал прошлой ночью.
Я не спал толком с тех пор, как вернулся со службы в морской пехоте. В лучшем случае мне удается урвать часа четыре за ночь.
Я фыркаю и качаю головой.
– Боже, Форд. Опять ты со своей суеверной мистической хренью.
Он широко улыбается.
– Может, и так, но я знаю, что твоя ворчливая задница в это верит.
Я стискиваю зубы и игнорирую его. Хочу сказать ему, чтобы он занимался своими делами и прекратил нести чушь про нашу связь, но не могу. Потому что он прав.
Я в это верю.
Столько раз наша связь близнецов действительно срабатывала.
Летом, когда я нашел Форда после страшной аварии на мотоцикле. У него была сломана лодыжка, а он все равно улыбался, когда я помогал ему ковылять домой.
На Рождество, когда я был в увольнении, он вытащил меня из реки после того, как меня сбросила лошадь.
Форд был первым из моих родственников, кто узнал, что меня подстрелили. Еще до того, как кто-то из начальства позвонил родителям, он поднял тревогу и собрал всю семью.
Каким-то образом мы просто знаем.
Я останавливаюсь, заметив грузовик на подъездной дорожке.
– У нас гости?
Форд оглядывается на дом, а затем на меня.
– Руби с Чарли вернулись.
– Черт, – бормочу я. Надо было смываться отсюда быстрее.
Форд ухмыляется.
– Пойдешь прятаться в спортзал или поздороваешься?
Я стискиваю зубы – надежды выплеснуть напряжение на боксерскую грушу рухнули – и направляюсь к дому вместе с Фордом.
В настоящее время охотничий дом, или, как мы еще его называем, главный дом, – самый эпицентр ранчо. Место, где останавливаются гости, столовая, а также мое место жительства. Я живу в крыле, занимающем весь третий этаж. Я не нуждался в собственном жилье. Я все равно почти не сплю. Поэтому присматриваю за гостями, когда они есть, и занимаюсь своими делами, когда их нет.
В ту же секунду, как только я, поднявшись на широкое крыльцо, прохожу сквозь тяжелые двустворчатые двери, меня оглушает какофония звуков. Громкий хохот моих братьев смешивается со звонким женским смехом.
У «Бара М» расположились братья и Руби. Чарли с Руби сидят на тяжелых обтянутых воловьей кожей стульях, а Уайетт обслуживает их, наливая в чашки дымящийся кофе. На стойке стоит коробка с пончиками с заправки, которую, без сомнения, Уайетт прихватил по дороге из города. В гостиной в беспорядке разбросаны ботинки и куртки.
Я кривлю губы в улыбке. Кажется, здесь пронесся торнадо. Как обычно, братья умудряются устроить беспорядок, а разгребать потом мне.
Выдохнув, я расправляю плечи. Чертовски трудно избавиться от привычки к порядку, привитой еще в армии. Я пытаюсь сосредоточиться на семье и не обращать внимания на бардак.
По крайней мере пока.
Я хлопаю Чарли по плечу, а потом крепко его обнимаю.
– Рановато еще для загара, брат.
Я не видел брата и его жену полгода, с тех пор как они поженились и укатили в Калифорнию, где Руби сделали операцию на сердце. Проехавшись по югу, чтобы навестить родных, они наконец-то вернулись домой.
Чарли, с темной растрепанной бородой и улыбающимися глазами, посмеивается.
– Это все калифорнийское солнце.
Кстати о солнце…
Руби подскакивает ко мне. Я подхватываю невестку в объятия, на мгновение теряя бдительность.
– А ты как? – Я держу ее на расстоянии вытянутой руки, оглядывая милое лицо. – Ты хорошо выглядишь, Руби.
– Я прекрасно себя чувствую, – сияет она.
Я позволяю себе редкую улыбку. Просто не могу не любить ее.
Эта девушка чуть не умерла ради нашего ранчо. Чарли никогда не сможет с этим смириться.
И я никогда не забуду об этом.
Руби крепко хватает меня за руку, когда я отпускаю ее.
– Я никогда не видела его таким, Дэвис. – Ее широко распахнутые глаза изучают помещение. – Дом. Он такой пустой.
Я усмехаюсь, откидываясь и опираясь о барную стойку.
– Ты вернулась как раз вовремя. Приведи ранчо в порядок до лета.
Руби разминает пальцы.
– Я готова сделать все возможное и невозможное в социальных сетях.
Форд игриво поднимает брови.
– Сказочная принцесса снова спасет ситуацию?
– В этом нет необходимости, – прямо говорю я. – Дела идут хорошо.
Согласно нашим прогнозам, все номера забронированы на два года вперед. И мы должны благодарить за это лишь Руби. После скандала в соцсетях, едва не погубившего ранчо в прошлом году, Чарли по счастливой случайности встретил Руби – человека, разбирающегося в пиаре, и обратился к ней за помощью. Благодаря связям Руби ранчо взлетело, словно ракета, и больше не возвращалось к исходной точке.
Но все могло обернуться совсем иначе.
Когда Деклан Валианте, беспринципный застройщик, ставший политиком, поджег наш амбар, пытаясь уничтожить ранчо, Руби пострадала.
Она едва не умерла.
Ее гибель окончательно добила бы нашего брата.
Я никогда не забуду его крик, когда Руби не приходила в себя. Этот первобытный, полный боли, душераздирающий вопль до сих пор преследует меня в воспоминаниях.
– Левая рука все еще привыкает к кольцу? – спрашивает Форд Чарли, ныряя за барную стойку за бутылкой ирландского виски.
Чарли поднимает руку, сверкая серебром, и расплывается в широкой ухмылке.
– Привыкла в тот же день, когда я его надел.
– Будешь завтракать? – спрашивает Уайетт и тычет пончиком прямо мне в лицо.
Я отталкиваю его руку.
– Пончики – это не завтрак. – Безрассудный, громкий и дерзкий на язык Уайетт, видимо, создан лишь для того, чтобы испытывать мое чертово терпение.
– Один и тот же протеиновый коктейль каждый день, Дэвис, так жить нельзя.
– Это мой выбор, – бурчу я. Надежно. Полезно для здоровья.
Я сажусь на барный стул, довольный тем, что могу понаблюдать за братьями.
– Как прошло в Джорджии? Смогла пережить встречу с мамой Белль? – спрашиваю Руби, на время забыв о зуде в мышцах и желании пойти в спортзал.
– Смогла, – говорит она, бросая взгляд на мужа. Затем хихикает. – Но вот насчет Чарли не уверена.
Брат стонет и проводит рукой по бороде.
– Общение с мамой – это чертовски тяжелое испытание на терпение.
Руби смеется и толкает его в плечо, но Чарли тут же притягивает ее к себе.
– Все прошло не так уж и плохо, – улыбается она, оглядывая комнату. – Но я рада вернуться туда, где мы действительно дома.
Я смотрю на Чарли, на его глупую улыбку. Наблюдаю, как он не сводит глаз с хрупкой девушки, укравшей его сердце прошлым летом.
Черт возьми, как же я за него рад. Он этого заслужил.
Наконец-то он вернулся. Целый. Трезвый. Живой.
В памяти всплывает воспоминание, как Уайетт позвонил мне в казарму морской пехоты.
– Чарли не выживет, Ди, – сквозь слезы сказал он. – Он льет виски даже в чертовы кукурузные хлопья.
Тогда мне стало по-настоящему страшно. Такими темпами брат быстрее бы бросился с крыши пьяным, чем смог забыть Мэгги. Потому что меня, черт побери, не было рядом. Я был за границей, восстанавливался после провальной спецоперации нашего отряда. Об экстренном отпуске и речи не шло. Я застрял там.
Тогда я намеренно подставился под пулю. И моей миссией стал Чарли.
Я не собирался хоронить брата. Не еще одного. Не родную кровь.
Если я не смог защитить братьев за океаном, то твердо намеревался уберечь своего брата дома.
Ответственность, которую передал мне отец. Ответственность, к которой я отношусь так же серьезно, как к своей жизни.
– Друзья – это семья, а семья – это навсегда, – сказал он мне в день, когда родился наш младший брат Грейди. – Береги этих мальчишек.
Я принимал слова отца близко к сердцу.
Особенно в прошлом году.
Я думал, что мы уладили дело с Валианте. Но прошлой осенью он снова заявился на ранчо. Я застал его в коттедже Чарли, когда он искал Руби.
У Валианте больше не осталось возможности причинить вред тем, кого я люблю.
Я пустил ему пулю в лоб. Похоронил его на другом конце участка, недалеко от водопада Плаксы.
Собаки видят мир черно-белым, но в Монтане этот принцип не работает. И на ранчо это тоже не сработает. Мы делаем то, что должны, чтобы выжить. В том числе и нападаем первыми.
Таким людям, как Валианте, никогда нельзя доверять. Они всегда возвращаются.
И когда они приходят за моей семьей, второго шанса у них не будет.
Меня не волнует, что придется отвечать перед Всевышним за содеянное. Меня волнует лишь необходимость отвечать перед самим собой за то, чего я не сделал. Никакого сочувствия. Никакого раскаяния. Ни для кого, кто тронет мою семью.
– А кто сказал, что мы не можем брать дополнительную плату за то, чтобы отвезти их посмотреть на желтопузика? – Ленивый, протяжный голос Уайетта возвращает меня в реальность.
Мне требуется секунда, чтобы понять, что он говорит о вымирающей птице, которую Стид Макгроу выдумал, чтобы ранчо получило статус заповедника.
Я потираю висок.
– Нельзя брать с гостей деньги за птицу, которой не существует.
Уайетт закатывает глаза.
– Не понимаю, как тебе удается даже самую интересную тему превратить в скучную.
– Идиот, – любя говорит Форд, шлепая Уайетта по затылку. Я усмехаюсь, глядя, как на его лице появляется недовольная гримаса. Долг старшего брата – при любой возможности подкалывать младших.
Форд берет Уайетта в захват. Зажатый, Уайетт замахивается на него, заставляя Руби пискнуть и отскочить в сторону.
– Давай, братишка, – протяжно говорит Форд, усиливая хватку. – С таким языком тебе всегда лучше быть начеку.
– Никаких групп возле водопада, – говорю я, поднимая руки, чтобы обуздать потасовку братьев. На мгновение мой жесткий взгляд встречается с взглядом Чарли. – Не хочу, чтобы гости без присмотра болтались по дикой местности.
И в этот момент хлопают входные двустворчатые двери. Разговор мгновенно затихает. Уайетт пользуется заминкой, чтобы ткнуть Форда локтем в живот и высвободиться из захвата.
В дверном проеме стоит король ковбоев, Стид Макгроу. В руках ковбойская шляпа. На ботинках снег. Волосы тонкими серебристыми прядями зачесаны назад.
Этот человек – бывший чемпион по родео и каскадер. Как коренной житель Рессурекшен, он был одним из первых в городе, кто показал мне, как управлять ранчо, еще до того, как Чарли смог взять управление на себя.
Голубые глаза ярко горят, когда Стид поднимает шляпу в знак приветствия.
– Руби, дорогая. Парни.
Я делаю глоток кофе, стараясь не улыбаться. Хотя нам с Фордом в декабре исполнилось по тридцать шесть, для Стида Макгроу мы навсегда останемся детьми.
– Привет, старина. – Я беру кофейник и наливаю ему полную чашку. – Рад тебя видеть.
– Что-то стряслось? – спрашивает Форд.
– Хотел бы сказать, что пришел поздравить этих двоих с возвращением, – Стид кивает в сторону Руби с Чарли и делает шаг к бару, – но, черт возьми, боюсь, мои намерения не столь благородны.
Я хмурюсь. При ближайшем рассмотрении кажется, будто он состарился за одну ночь. Несмотря на то что в течение последнего года Стид проходит химиотерапию, он выглядит изможденным. Костяшки его пальцев, сжимающих шляпу, побелели.
– Ты в порядке, Стид? – спрашивает Чарли, нахмурившись.
– Ты же помнишь мою старшую дочь, Дакоту?
Черт.
Мое тело напрягается, словно перед боем. Тем не менее я изо всех сил стараюсь сохранить бесстрастное выражение лица, хотя сердце готово выскочить из груди.
Помню. Скорее, это имя выгравировано в моей проклятой душе.
Хотя я бы никогда не сказал этого Стиду. Мы с Дакотой – давно в прошлом. Она появилась в моей жизни так же внезапно, как и исчезла. Лишь на год. Но показалось, что она перевернула весь мой мир.
Воспоминания о ней накатывают словно волны. Умные черные глаза, цвета жареных каштанов. Она всегда напоминала мне мерцание света неоновой лампы, даже когда сама лампочка уже погасла. Всегда в движении. Энергия в действии. Такой была Дакота Макгроу.
– Конечно, помню ее. – Я кладу руки на стойку, чтобы заглушить боль, уже прорастающую в груди, и вглядываюсь в сгорбленную фигуру Стида с поникшими плечами. Я полжизни провел, читая выражения лиц и невербальные сигналы, и без тени сомнения понимаю, что он принес на ранчо недобрые вести. – Чем мы можем тебе помочь, Стид?
– Боюсь, мне нужна твоя помощь, – мрачным голосом говорит он. – Коти в беде.
– В беде?
Проклятье.
Если Дакота в беде, это значит, что я кого-нибудь убью.
Снова.
– Сегодня утром она мне позвонила, – продолжает Стид. – Она не сказала, что случилось, но она ранена. Ее машина сломалась. Похоже, она в бегах. От кого – она не сказала.
– В бегах? Что за хрень? – недоумевая, говорит Форд.
– Скажи нам, что мы можем сделать, – рычит Чарли, обнимая Руби.
Стид глубоко и тяжело вздыхает.
– Я не настолько горд, чтобы не попросить… не мог бы ты съездить за моей дочерью, Дэвис?
Все взгляды устремляются на меня. К горлу подступает ком, когда я вспоминаю обещание, которое дал Стиду в прошлом году. Всегда защищать Дакоту и Фэллон. Старик для нас всех словно второй отец. Он принял нас. Защищал ранчо, оказав нам огромную услугу, когда понадобилась его помощь.
Если я даю обещание – я его сдержу.
Но прежде, чем я успеваю ответить, Стид с тенью стыда в голосе добавляет:
– Из-за рака у меня уже недостаточно сил, чтобы ехать самому. – Руби кладет руку ему на плечо. – А Фэллон…
Уайетт выпрямляется, его голубые глаза ярко вспыхивают, взгляд напряжен.
– Фэллон нужна помощь? – спрашивает он с полным ртом, набитым пончиком. На футболке следы от сахарной пудры.
– Если Дакота в беде, – Стид проводит рукой по жидким седым волосам, – я не хочу, чтобы Фэллон впутывалась во все это, кто бы ни преследовал ее.
– Я поеду, – заявляю я, чувствуя на себе взгляды всех трех братьев. Охваченный гневом и решимостью, я тяжело ступаю по полу и хватаю ключи от своего пикапа. – Где она?
– В маленьком городке недалеко от Су-Фолс. Примерно в одиннадцати часах езды.
Я уложусь в восемь.
Взгляд Форда холоден.
– Нужна помощь, Ди?
– Нет, – сквозь зубы рычу я.
Единственная помощь, которую я возьму с собой, – мой «Глок» двенадцатого калибра.
Я смотрю на Стида.
– Я обещал тебе защищать твоих дочерей, и я это сделаю. Я привезу Дакоту домой целой и невредимой.
Я лишь надеюсь, что не слишком опоздал.
3
Дэвис
С годами я усвоил одно: сильный стресс всегда убивает логику.
И все же вот он я.
Глубокой ночью мой пикап мчится по шоссе, фары освещают ровную местность. Я слежу за указателями, высматривая съезд к Су-Фолс, и зеваю, борясь с желанием дать волю мыслям.
Да уж, черт возьми, удачи мне.
Моим мыслям некуда податься, кроме как в прошлое.
К Дакоте Макгроу.
Моей неофициальной группе поддержки, когда я впервые приехал в Рессурекшен, восстанавливаясь после пулевого ранения, давшего возможность отправиться домой. Мне было больно, и я злился на Чарли за то, что он не смог держать себя в руках.
Ее присылал Стид, она была соседской девчонкой, громыхавшей по дороге на отцовском «Шеви». Дакота появлялась на ранчо, привозя супы, кексы и хлеб. В коротких шортиках и топах на бретельках. Вечно с остатками муки на лице. Раскладывала еду на кухне, ждала, когда я ворвусь и зарычу на нее, и каким-то образом умудрялась втянуть меня в разговор.
– Что будешь, кекс или печенье? – спросила она, расставляя еду на столе.
Я хмыкнул.
– Не ем сладкое.
Она театрально ахнула:
– Никаких сладостей?– Ее черные глаза заблестели.– Тогда боюсь, что мы с тобой никогда не поладим.
Из любопытства я пересек комнату и наклонился у ее плеча. Достаточно близко, чтобы почувствовать аромат волос. Разглядеть пухлые губы.
– Что в корзине?
Она улыбнулась.
– То, что хотел, но даже не подозревал об этом.
И она была права.
Понемногу стена, которую я воздвиг вокруг себя, рушилась. Я не мог устоять перед девушкой с большими карими глазами.
Я рассказал ей свои секреты, показал ей своих призраков, и она ни разу не дрогнула.
Она давала мне больше, чем я заслуживал. С ней я заново учился быть человеком. Она позволяла мне говорить, не терпела мою паршивую грубость и всегда заставляла смеяться. Она помогла реанимировать мою руку, делая массаж. Мне следовало найти чертового физиотерапевта. Вместо этого у меня была Дакота.
Она сделала Рессурекшен моим домом.
Любую свободную минуту мы проводили вместе. Встречаясь тайком. Скрываясь от всех, включая моих братьев. Занимались сексом в шале, в ее спальне, в «Магазине на углу». Следы рубиново-красной помады оставались на каждом сантиметре моего тела. Я наконец нашел свою слабость, и это была Дакота.
А потом она уехала.
Я даже представить не мог, насколько ее отъезд сломает меня. После того как она уехала в кулинарную школу, я злился на всех и вся. Я завел собаку. Вступил в кинологический отряд местного поисково-спасательного подразделения Монтаны. Заставил Чарли работать над открытием ранчо. Делал все, чтобы заполнить освободившееся время. Залатать ноющую дыру в груди.
Первые четыре года мы поддерживали связь через сообщения, но затем внезапно она прекратила писать. Те яркие, теплые приветствия, что приносили мне радость, исчезли, словно я их выдумал. А когда я попытался позвонить ей, оказалось, что Дакота сменила номер. Полностью вычеркнула меня. И я понял. У нее была своя пекарня. Она встретила кого-то. Но, черт возьми, это было так больно, что я до сих пор чувствую отголоски.
Каждый раз, закрывая глаза, я возвращаюсь в прошлое. Я вижу Дакоту и то последнее прощание, когда я все окончательно испортил.
Не сделал того, что должен был сделать.
Попросить ее остаться.
Сказать ей, что люблю ее.
Впрочем, так, наверное, лучше. Служба морпехом научила меня избегать постоянства. Держать что-то близкое и дорогое рядом было бы обузой. Жизнь. Любовь. Они делают тебя мягким. Заставляют заботиться о чем-то, что вскоре у тебя отнимут.
Вырвавшись из забытья, я проверяю адрес в телефоне. На пассажирском сиденье лежит аптечка. Стид сказал, что она ранена, поэтому я везу с собой целую чертову аптеку.
Что-то случилось в ее пекарне? У нее проблемы с деньгами? Она попала в аварию? Она бы позвонила мне, если бы случилось что-то серьезное, ведь так? В голове эхом проносится ее обещание.
Столько вопросов без ответов, и все, что я могу, – это жать на газ.
Все нутро сводит от спазма, когда я заезжаю на парковку отеля «Ночлег», чувствуя знакомый воинственный ритм. Я достаю «Глок» из бардачка и засовываю в кобуру на бедре, быстро оценивая обстановку у отеля. Гравийная парковка прямо у шоссе. Г-образный ряд номеров с выходом на улицу. Яркая розовая неоновая вывеска над ресепшен мигает надписью «СВОБОДНЫЕ НОМЕРА».
В нескольких метрах от меня шевелятся шторки в номере отеля с выключенным светом, а затем открывается дверь.
Ладони, лежащие на руле, мгновенно становятся влажными.
Дакота.
Она стоит под навесом мотеля, опустив голову, обняв себя руками, в большой толстовке с капюшоном.
Ждет меня.
Сердце колотится, я хватаю аптечку и выскакиваю из пикапа. Гравий хрустит под моими тяжелыми шагами. Я иду к ней, словно меня что-то притягивает. Инстинкт. Первобытное, неутолимое желание, которое я позволял себе испытывать лишь к одной женщине.
В три широких шага я оказываюсь перед ней.
– Дакота?
Ни секунды не колеблясь, она тут же бросается в мои объятия.
– Ты пришел, – говорит она, вздыхая у меня на груди.
– Ты позвала, – выдыхаю я, и напряжение в теле тает, когда я обнимаю ее.
Еще один вдох, и Дакота тает в моих руках. Что-то твердое упирается мне в ребра, когда ее бархатные ладони скользят вверх по куртке и цепляются за мои предплечья. Нежные, ловкие руки. Те самые руки, которые все лето профессионально играли в пинбол, и те, что меняли мне повязки, когда я был чертовски упрям, чтобы делать это сам. Те, что ласкали мою широкую грудь, пока она скакала на мне.
Ее запах обостряет все мои чувства. Молоко и мед, как свежеиспеченный хлеб. Не в силах сдержаться, я прижимаю голову Дакоты к своей ключице. Ее щека идеально ложится в ложбинку под моим подбородком.
Мне стоит огромных усилий отпустить ее, но я должен на нее взглянуть. Бережно взяв за руки, я отстраняю Дакоту.
В тот момент, когда она поднимает свое прекрасное лицо, я забываю все, чему меня учили. Сохраняй спокойствие. Оставайся невозмутимым.
В неоновом освещении отеля я вижу синяк на скуле. Синяк под глазом. Разбитую губу.
Во мне вспыхивает стремительная и ослепляющая ярость.
– Кто это сделал, Дакота? – требовательно спрашиваю я, с трудом контролируя голос, хотя дыхание становится сбивчивым. – Кто. Черт возьми. Это сделал?
Ее глаза закрываются.
– Дэвис, не…
– Кексик, мне нужно, чтобы ты закрыла свой прекрасный ротик и позволила мне обнять тебя. – Я по привычке называю ее прозвище. Заправляю волосы ей за ухо и прижимаю к себе, чтобы успокоить свое бешено колотящееся сердце.
– Кексик, – шепчет Дакота, цепляясь за меня, как за спасательный круг, хотя все это время она была им для меня. Ее голос срывается: – Я так давно не слышала этого.
Держа ее, дрожащую, в своих объятиях, я все обдумываю. Отвезти Дакоту обратно в Рессурекшен. Сесть в пикап и найти ублюдка, который это сделал. Выломать его дверь. Вырвать его гребаную глотку.
И тут в мои ребра снова упирается что-то твердое.
Я смотрю вниз и вижу светло-желтую гипсовую повязку, выглядывающую из-под рукава черной толстовки.
– Твоя рука.
Она опускает взгляд.
– Закрытый перелом.
Закрытый перелом. В этой фразе столько всего нехорошего, что я даже не знаю, с чего начать.
Легким движением я направляю Дакоту к комнате, не желая, чтобы она оставалась на виду, пока я не выясню, какого хрена происходит.
– Пойдем внутрь.
Комната обшарпанная, такая, какую и ожидаешь увидеть в дешевом отеле. Унылые, тусклые стены цвета зеленого гороха, покрывало с цветочным узором. На стуле в углу лежит небольшой рюкзак, такой же, как те, что мы брали с собой в ночные вылазки. Я с первого взгляда узнал бы рюкзак для экстренных случаев.
Что. За. Черт?
Заперев дверь, я включаю свет. Когда я задергиваю шторы, Дакота садится на край кровати. Она выглядит такой маленькой и хрупкой. Нежной и благоухающей после душа.
Я кладу пистолет на тумбочку. Ее взгляд падает на него, но она ничего не говорит.
Я долгое время просто стою, глядя на нее, словно на мираж. Но она не видение. Она настоящая. Она здесь.
Такая же красивая, какой я ее помню.
Ее темные шелковистые волосы спутанными пядями ниспадают на плечи. Ее глаза цвета земли после ливня. Глубокие, темно-карие на фоне бледной кожи цвета слоновой кости.
Слишком красивая, чтобы описать словами.
Я окончательно пропал.
Я опускаюсь перед ней на колени и открываю аптечку.
– Где еще раны?
Она качает головой.
– Только рука.
– Только? Проклятье, и, по-твоему, этого мало? – Мой голос звучит грубо. Я не могу сдержаться; сжимаю кулаки, пытаясь собраться. – Дай я обработаю ранку на губе.
– Тебе необязательно это делать. Я в порядке.
– Дакота, – предупреждаю я. Мой взгляд прикован к ее лицу. Выглядит так, будто кто-то схватил ее за челюсть и сжал. – Не спорь со мной.
– Все еще командуешь, я смотрю. – Ее голос мягкий, но напряженный.
Я хмыкаю, роясь в аптечке в поисках бинта и антисептика. Осторожно прикасаюсь салфеткой к ранке на ее распухшей губе. Когда я наклоняю голову Дакоты назад, чтобы проверить зрачки на наличие сотрясения мозга, мой взгляд застилает пелена ярости.
Я всегда гордился своим хладнокровием, умением держать все под контролем, но, когда дело касается Дакоты Макгроу, я проигрываю эту битву. Каждый раз, черт возьми.
Она внимательно наблюдает за мной, как будто все эти годы тоже думала обо мне, как и я о ней.
Дакота наклоняется, нарушая напряженную тишину.
– Мне нравится твоя щетина, Красавчик.
– Это то, о чем мы будем говорить? Будем обсуждать мою щетину? А что насчет твоего лица?
Она вздрагивает.
– А что с ним, Дэвис?
– Расскажи мне, что случилось, Коти.
– Это неважно, – шепчет она, отводя взгляд. – Ты сейчас здесь. Мне удалось сбежать. Я в безопасности.
– Это чертовски важно, – рычу я. – Очень важно.
Она проводит рукой по телу, останавливаясь на лице.
– А ты как думаешь? – В ее хриплом голосе слышится горечь. – Я жила правильно. Любила неправильно. Конец гребаной истории.
Мое сердце замирает при слове «любила». Так вот где она была последние два года. Поэтому перестала писать сообщения. Поэтому приезжала домой в Рессурекшен все реже и реже.
Ее израненная, хрупкая челюсть напрягается.
– А теперь… я убегаю, – говорит она с вымученной, усталой улыбкой. – В бегах, вот такая вот жалкая и никчемная.
– Нет, не жалкая и не никчемная.
– Для меня – да. Я должна была быть умнее.
– Кто?– сквозь зубы цежу я. Скажи мне. Просто скажи, черт возьми, чтобы я мог купить и подготовить лопату и несколько литров отбеливателя. – Кто это сделал?
Дакота молчит. Упрямица.
– Твой… муж? – Проклятье. Я не узнаю звук собственного голоса.
Она вздрагивает, когда я произношу эти слова.
– Нет. Не муж.
Слава богу.
Из груди вырывается тяжелый выдох облегчения. Мне сложно даже представить Дакоту с другим мужчиной. Мы разошлись. Не давали друг другу обещаний, и все же…
Я не знаю, как я мог потерять прекрасную женщину, на которую никогда не имел прав. Еще одна ошибка в их бесконечной череде.
Выругавшись, я резко встаю. Мне хочется обнять Дакоту, поднять на руки и сказать, что все будет хорошо, но меня всего трясет. Я начинаю ходить взад-вперед.
Не могу решить, убить его медленно или быстро. Сломать ему колени или свернуть чертову шею.
– Я не смогу заплатить за эту стену, если ты ее пробьешь, Красавчик.
Я замираю на полпути, осознав, что сжал кулак. У меня вырывается короткий смешок. Ненавижу то, как хорошо она меня знает.
Я поворачиваюсь и пристально смотрю на нее.
– Что случилось сегодня?
Я хочу знать все ужасные детали, чтобы решить, насколько жестоко его наказать. Боль за боль. Око за око. А потом я убью этого ублюдка.
Она смотрит настороженно, затем опускает глаза.
– Ты сбежала, – подсказываю я.
– Да. – В ее глазах появляются слезы. – Я уже давно собиралась уйти. Когда он понял, что меня нет дома, он пришел в пекарню. – Она дрожит. – Все было как в тумане. Мы поссорились. Он ударил меня. На плите стояла сковорода. Она загорелась, сначала пламя охватило плиту, затем потолок.
Я качаю головой, ужасаясь кошмару, который она только что пережила.
– Боже, Коти.