«Вид с озера Комо» — читать онлайн бесплатно

© 2025 by Adriana Trigiani

© Дарья Васильева, перевод, 2026

© «Фантом Пресс», оформление, издание, 2026

* * *

Посвящается моим дядям, четырем небесным всадникам: Орландо А. Боничелли, Майклу Ф. Ронке, достопочтенному Майклу Ф. Годфрии Майклу Р. Трижиани

* * *

Как-то раз Элси де Вульф сказала Людвигу Бемельмансу: «Везет итальянцам. Они от любой печали исцелятся – не слезами, так песней или любовью»

Часть первая

Целительные слезы

1 Тирами

Упражнение 1

Карандаш пусть пока побудет за ухом. Я придвигаюсь к зеркалу, держа развернутый к нему альбом сбоку от головы. Провожу ревизию своих черт на автопортрете. Ну что ж… Мне удалось передать овальную форму лица, изящный апулийский изгиб бровей и не самый плохой тосканский нос, выразительный, но не огромный. Поникшие уголки пухлых в середине губ. И наконец, глаза. Две темные планеты боли.

Пристраиваю альбом на столе почти вертикально и встаю, чтобы изучить рисунок с другого ракурса. Я разглядываю эту физиономию уже тридцать три года, так что удивляться, казалось бы, нечему. Чуть наклоняюсь и прищуриваюсь. Волосы не годятся. Прижимаю твердо-мягкий чернографитный карандаш к бумаге плашмя и оставляю череду отрывистых широких штрихов надо лбом. Растушевываю большим пальцем линию роста волос, смягчаю пушок на висках. Но никакие ухищрения не помогают мне придать рисунку легкости: сколько я ни вожусь, faccia[1] женщины на портрете выдает, что она несчастна.

Я делаю фото наброска.

Уважаемая доктор Шэрон!

Прилагаю автопортрет, нарисованный по Вашей просьбе. Вообще, я занимаюсь проектированием и дизайном мраморных изваяний – вычерчиваю их в масштабе. Набросок вышел грубым, извините, зато он очень точно отражает то, как я себя вижу.

Говорят, путь в тысячу миль начинается с первого шага, но я, похоже, начала свой бренный путь с череды неверных шагов и впечаталась лицом в землю. Потому и обращаюсь к Вам. Без помощи мне не хватит сил встать и идти дальше. Душевных сил.

Я прочла в сети Ваши «Ключи к умиротворению». «Сами творите свое счастье»… С радостью – но еще понять бы, в чем оно. «Идите на зов сердца». Мудрый совет, как бы только не заблудиться. «Слушайте внутренний голос». Пытаюсь. От инстаграмных постов с цитатами великих философов на фоне кофе с печеньками только хуже становится[2]. Я стараюсь меняться, но создание новой версии себя кажется непосильной задачей, когда даже не знаешь, с чего начать. Да и как.

Дело в том, что я позволяю родным на мне ездить. Служу поварихой, горничной, нянькой и шофером, а все принимают это как должное. Если заглядывать в будущее, скоро стану еще и сиделкой для стареющих родителей. Ведь у брата и сестры свои семьи, а я бездетна и с недавних пор одна, так что с меня спрос больше. Уготованная мне роль определена четко, будто высечена в мраморе. А уж по мрамору-то я специалистка.

Я составила карту желаний с изображениями всего самого притягательного для меня. Она в форме Италии, что уже многое говорит о том, к чему у меня лежит сердце. Там есть холмистая Тоскана, каменоломни Каррары и катера на озере Комо. Хочу радоваться жизни, а не тяготиться ею.

Решившись уйти от мужа, я переехала к родителям на цокольный этаж. Вся семья уповает на то, что я передумаю и вернусь к бывшему. Как и большинство жителей моего родного городка. Дошло до того, что Сестринство, женская община, родственная братству Рыцарей Колумба[3], предложило провести в нашей церкви молебен о примирении (неловко-то как!). Все истово молились об одном, а я о противоположном. Я столько раз перебирала четки во время бракоразводных слушаний, что у Иисуса на распятии сгладилось лицо.

Паспорт для поездок за границу я получила еще в восемнадцать, но так им и не воспользовалась. Обложка без малейшей потертости, на украшенных синими узорами чистых страницах ни единого штампика о въезде. Когда в прошлом году подошел срок замены, паспортист спросил: «А смысл?»

Мне нужен смысл! Хочу почувствовать, каково это – увидеть места, поселившиеся в моих фантазиях с тех самых пор, как я впервые узнала о них из книг. Есть ли мне на что надеяться, доктор Шэрон? Можно ли обрести счастье? И если да, поможете ли Вы мне в этом? Можно без печенек.

Д. К.-Б. (Лейк-Комо, Нью-Джерси)

2 Семейное дело

Дядя Луи выезжает задом из гаража на своей желто-фисташковой «импале», чтобы подбросить меня на работу, стоп-сигналы машины вспыхивают красным. Дядя живет с тетей Лил в угловом доме на перекрестке с Сёрф-авеню, уходящей в сторону пляжа. Этот домик в стиле «кейп-код» резко выделяется на фоне белых разноуровневых коттеджей и голубеньких асимметричных домов-солонок[4], обрамляющих побережье озера Комо, как ожерелье из переливающихся опалов.

Ни у кого во всем Нью-Джерси двор не украшен так богато, за долгие годы дядя с тетей собрали на своем участке в пол-акра все элементы ландшафтного дизайна, какие только можно себе представить. Тут и пруд с карпами кои, и трехъярусный мраморный фонтан, и каменные плиты с золотым отливом, из-за которых извилистая тропинка к входной двери кажется той самой дорогой, вымощенной желтым кирпичом. На заднем дворе стоит скопированный в каррарском мраморе Парфенон, где Рыцари Колумба собираются каждый год на Четвертое июля жарить сосиски на гриле. «Мой дом – реклама моей фирмы, – любит повторять дядя Луи. – Ищете итальянское мастерство и американское изящество? Я вам помогу!»

Он помогает клиентам, а я ему: работаю под началом дяди Луи в семейной фирме «Мрамор и камень Каподимонте», основанной в 1924 году.

Дядя останавливается у тротуара. Холодный утренний воздух щекочет мне нос и леденит грудь. Я от всей души чихаю и начинаю рыться в сумочке в поисках платка.

– Джесс, ну что за дела?! – высунувшись подальше в свое окно, возмущается дядя Луи, пока я вытираю нос. Забравшись в машину, я пристегиваю ремень безопасности. Дядя грозит мне кулаком: – Не поднимай стекло, пусть заразу выдувает!

– Я не болею, это от холода!

– Ты врач, что ли? Это мы подхватываем простуду, а не она нас, как говаривала моя мать.

– У тебя всегда ипохондрия обостряется при смене времен года.

– Заметила, значит, – слегка улыбается дядя.

От меня ничего не ускользает, но хвастаться нет смысла. Неважно, сколько ты знаешь о мире, если жить приходится в маленьком городишке (хотя действующий паспорт может помочь). Что до городка Лейк-Комо в Нью-Джерси, семьи Каподимонте и Баратта заняли весь Северный бульвар. Бабушка и дед Монте жили через два дома от нас, бабушка и дед Баратта – через три дома в другом направлении. И тех и других уже нет в живых. Дом Баратта отошел кузине Кармине в 2019 году, а дом Каподимонте пустует с 2022-го, когда умерла старая хозяйка. Мы зовем его Музеем Лейк-Комо, потому что внутри все осталось таким же, как при ее жизни, никто не вынес ни единой ложечки. Остальные дома вдоль озера сплошь населены нашей родней.

Бывало, мы устраивали праздник на всю улицу, перекрывая ее целиком. Это напоминало акцию «ешь сколько хочешь» для всей семьи в ресторане «Вилла Капри» в Патерсоне. Или итало-американский диско-клуб, только без выступлений, бесплатных закусок и требования заказать два напитка. Из общего у моих родных не только веселье, но и улица, каноэ и любовь к Богородице. Статуя Девы Марии есть в каждом дворе на берегу озера. Может казаться, что в мире царит патриархат, но всем италоамериканцам известно, что главная в семье – мать. Пример тому – моя собственная Mama Mia Madonne, Филомена Каподимонте-Баратта.

– Не помню такой жакет, – говорит дядя Луи, бегло оглядев меня.

– Конни отдала.

– Все еще ходишь в сестриных обносках?

– Разве плохо смотрится? – парирую я, разглаживая пальцами темно-синюю льняную ткань.

Я не соответствую дядиным меркам элегантности. Не только сейчас, а по жизни. Луи Монте – последний представитель италоамериканцев, что выросли на «Битлз», но так и не забыли шик Луи Примы и других музыкантов былых времен. Дядя всегда одет с иголочки, не хуже любого из «крысиной стаи»[5]. Сорокового размера замшевые лоферы, как у Фрэнка Синатры, костюм-тройка в стиле Джерри Вейла, хорошо подогнанный по стройной фигуре. Дядя Луи не выходит из дома, не надев под пиджак жилет, тугой охват которого придает ему уверенности.

– Встречают по одежке, особенно женщин. А на тебя смотреть больно, ты будто из телешоу про депрессивных.

– Я работаю над этим. Записалась в «Тирами». Это такая дистанционная психотерапевтическая программа. Инстаграм просто завалил меня их рекламой, видать, распознал целевую аудиторию.

– Как-то настораживает. Я бы хотел отправиться на небеса, не установив больше ни одного приложения.

– Буду общаться в «Зуме» с доктором Шэрон.

– Она хоть правда доктор? – интересуется дядя Луи.

– Со всеми регалиями. Пока что попросила меня нарисовать автопортрет. И еще завести дневник. Записывать воспоминания, счастливые и болезненные. Говорит, прошлое – фундамент психического здоровья.

Я достаю альбом с рисунком, и дядя Луи мельком оглядывает его прямо на ходу.

– На тебя не похоже.

– По-моему, похоже.

– Я б на твоем месте переделал, – морщится дядя Луи.

– Поздно, я уже отправила.

– И сколько стоит эта твоя терапия?

– Примерно как абонемент в спортзал.

– М-да. Обдираловка какая-то. Зачем психотерапевт, когда есть я? Да я почти как священник. Такого старика уже никаким откровением не удивить.

– Есть вещи, о которых не расскажешь даже тебе.

– Но как же нежная женская сторона моей личности?

– Совсем не смешно.

У дяди Луи звонит телефон, и он включает громкую связь.

– Здорово, Гульо!

– У меня тут черный гранит завалялся, нужен?

Голос глухой, будто звонят из какой-то далекой страны.

– Как раз пол укладываю в Баскинг-Ридж. А много?

– Шесть плит десять на шесть. Там фойе? Небольшое?

Дядя смотрит на меня. Я подтверждаю кивком, что материал пригодится.

– Что до цены, Гульо, даже не думай меня дурить. Не до этого сейчас.

– Шли адрес и жди доставку!

На этом Гульо – Роландо Гульотти – отключается. Он сотрудничает с дядей Луи уже целую вечность, так что в его «крысиной стае» мог бы считаться Джои Бишопом[6]. Всегда вот так вдруг всплывает, решает вопросы и испаряется до тех пор, пока снова не понадобится или пока что-то не понадобится ему самому.

Опускаю глаза на экран своего телефона.

– Как ему удается звонить в самый нужный момент? Мистика какая-то.

– Вовсе нет. Деловое чутье. Создай заметку.

Я открываю заметки на телефоне и жду указаний.

– Ремонт у Альдо и Рены Ловизоне. Подвезут гранит. Договориться с клиентами, – диктует дядя Луи, сворачивая с Шестнадцатой авеню направо на Мейн-стрит, в деловой район. Сбросив скорость, дядя инспектирует здания по обеим сторонам. – Итало-американская Ривьера возрождается!

Он одобрительно присвистывает при виде нового многоквартирного дома рядом с бывшим складом, перестроенным в комплекс для аренды. По соседству стоят рестораны, винный магазин, радиостанция и жилые дома главной улицы. Дядя тормозит у заброшенной пожарной части и прищуривается, выглянув в окно.

– Тут скоро будет новый барбекю-ресторан «Пожар». Меткое название. Называть всегда надо с умом.

Это точно. К 2004 году, когда мне было тринадцать, наш Южный Белмар в Нью-Джерси выродился до жалкого захолустного пит-стопа между Белмаром и Спринг-Лейком. Из симпатичного поселения работяг он превратился в зону выгула тусовщиков. Земля обесценилась. Было решено, что единственный способ спасти город – начать с чистого листа. Взять новое название.

Жители сошлись во мнении, что чем скорее Южный Белмар останется в прошлом, тем лучше. Этот приозерный уголок у самого океана был заселен около ста лет назад ирландскими, голландско-немецкими и итальянскими иммигрантами, и три поколения спустя их потомки так и живут здесь. Местные итальянцы запустили кампанию по переименованию Южного Белмара в Лейк-Комо. Ирландцы и голландцы с немцами сперва заартачились и не хотели называть город в честь озера, но итальянцы напирали на то, что в слове «Комо» трудно сделать ошибку. Хороший довод. Тем более что альтернативы – Фюрстенфельдбрук и Лейк-Ноббер – никому особо и не нравились.

Дядя Луи возглавил агитацию и добился того, что вариант «Лейк-Комо» выиграл с перевесом аж в 167 голосов! Так Южный Белмар и исчез из Нью-Джерси. Новое название оказалось счастливым. Звучное имя привлекает красоту, будто круг золотого света на оперной сцене, в который выходит контральто.

Кому, как не мне, знать о важности имен, я из-за своего всю жизнь страдаю. Родители, решив с рождения окутать дочь семейной историей и духом Тосканы в мамином представлении, нарекли меня Джузеппиной Каподимонте-Бараттой. Брат не мог это выговорить и для краткости прозвал меня Джесс. Так и прилипло: кроме матери с ее принципиальностью все называют меня Джесс.

Машина неспешно катится по дороге и пристраивается в хвост пробки на Лейк-роуд.

– Неудачно мы попали, – ворчит дядя Луи.

– Да, как раз детей подвозят.

К крыльцу здания идет стайка девчонок в темно-синих джемперах. Как такое возможно, что ученицы школы Святой Розы носят ту же форму, что и я двадцать пять лет назад? Пока мы стоим в пробке, я снова открываю заметки. Все как просила доктор Шэрон. Пытаюсь излить чувства в слова, вспомнив, как когда-то ждала маму.

* * *

Это был один из тех октябрьских деньков, которые по духоте не уступают августовской парилке с ее высокой влажностью. Я вся взмокла, пока лавировала между машинами, так и пышущими жаром. Мамы не выключали двигатели, чтобы ожидать детей в комфорте кондиционированных салонов, и пробивали в озоновом слое над Нью-Джерси незатягивающуюся дыру. Не зря мы всей школой читали молитвы Розария в День Земли. Жить-то хотелось.

Я забралась в мамин «плимут». Сиденья минивэна были обтянуты полиэтиленом, и ноги отчаянно липли к нему. На дворе стоял 2000 год, мне было девять. Школьный джемпер с чужого плеча, лоферы, заказанные по каталогу… Моей сестре Конни уже стукнуло одиннадцать. Она ходила в такой же форме, только на размер больше. Конни была пристегнута на заднем сиденье за маминой спиной. Раньше сзади всегда сидела я, пока Конни не узнала, что пассажир рядом с водителем при аварии имеет больше всех шансов погибнуть первым, и не назначила место спереди моим.

Одноклассницы сняли форменные кардиганы и завязали рукава вокруг пояса, с такими «фартучками» они смотрелись как стайка лазурных птичек. От жары девчонки даже спустили белые гольфы от колен к лодыжкам, скатав их в плотные валики. Эта новомодная фишка как раз дошла до школы Святой Розы, и те, кто так не делал, умирали для общества мучительной смертью. Я не хотела спускать гольфы, пока мне не разрешат брить ноги.

– Мам, когда я уже смогу побрить ноги?

– Еще не скоро, – встряла Конни, – мне вот зеленый свет дали совсем недавно.

– Я не тебя спрашивала, а маму!

Если еще на три года оставить волоски нетронутыми, бриться придется дважды в день, как нашему кузену Бородачу Баратте, у которого полноценная борода уже к обеду отрастает.

– Посмотрим, Джузеппина.

– Джесс! – окликнула меня с тротуара Лиза Наталицио, улыбаясь во весь рот. Ее толстые соломенные косы распушились от влажности. Батончик «Баттерфингер» в поднятой руке напоминал указку сестры Джин, что вела музыку. – Не забудь пачку от молока!

– Мам, завтра надо принести упаковку от молока. Мы с Лизой сделаем из нее почтовый ящик для сбора открыток Папе Римскому. С пожеланиями выздоровления.

– Ох уж эти монахини. Вечно что-то затевают. Ну ладно, промою и просушу пачку вечером. Хорошо, что у вашего брата как раз скачок роста и молоко он так и хлещет. Пристегнись.

Мама приехала с занятия по зумбе и была в спортивном комбинезоне из спандекса. Оборка вокруг пояса делала ее похожей на ириску в ярко-розовом фантике. В усыпанном веснушками декольте прятался золотой крестик на тонкой цепочке. Мама чмокнула меня в щеку и открыла ланчбокс, который я держала на коленях:

– Умничка, все съела!

– Это Бобби Биланча стащил.

– Ты пожаловалась сестре Терезе?

– Ябед никто не любит, – напомнила я маме. – У Лизы Бобби тоже еду таскает, и она сдалась. Ее мать теперь кладет вторую упаковку сладких кексиков на случай, если он захочет поживиться.

– Я не собираюсь кормить весь четвертый класс.

С третьей попытки мама зажгла сигарету «Вирджиния Слимс» и высунула руку с ней в окно – в попытке уберечь нас от пассивного курения и рака.

– Как только доедем, я звоню в школу, – устало выдохнула она. – Джузеппина, нужно давать ему отпор.

– Я не могу, мам.

– Почему это?

Конни ответила за меня:

– Потому что все девочки класса и все монахини школы обожают Бобби Биланчу. Он и Джесс тоже нравится. Правда, Джесс?

– Мы можем взять мороженое по дороге?

Почему от упоминания Бобби в животе так и заурчало?

– Дома есть лазанья.

– Это слишком долго, я так в обморок упаду, – сказала я и облокотилась на дверь, подложив под щеку руку.

Вскоре на заднее сиденье забрался мой четырнадцатилетний брат Джо и захлопнул за собой дверь. Его баскетбольная форма была отглажена, темные волосы аккуратно расчесаны на пробор. Рюкзак, который Джо поставил рядом с собой, выглядел совершенно новым, как в тот день, когда мама купила его в «Таргете».

– Как ты сегодня, Джо? – участливо спросила мама.

– Ничего. Забросишь меня на стадион?

– Это мой материнский долг, – ответила она с улыбкой. – А как твой день, Конни?

– Так себе. Над именем Джесс опять смеялись.

Мама, смотревшая на Конни в зеркало заднего вида, перевела темные глаза на меня:

– Как смеялись?

– Ну, некоторые девчонки перевирают его.

– Зовут меня Джузеппина-колада.

– В честь коктейля? – нахмурилась мама.

– Это еще не худший вариант, мам, – сказала Конни. – Иногда ее обзывают Жопизиной.

– Вот дуры, – буркнул Джо.

Хотя формально Джо был еще ребенком, он давно перерос все эти детские шутейки. Можно сказать, я относилась к нему скорее как к отцу, чем как к брату.

– И кто тебя дразнил? – принялась допытываться мать. – Конни, ты вступилась за сестру?

– Ты предлагаешь мне выслеживать в школьных коридорах обидчиц Джесс и мстить им?

– А что такого? Сестра у тебя одна! – Мать повернулась ко мне: – Джузеппина, умей постоять за себя!

В горле встал ком. Схватившись руками за шею, я попыталась вдохнуть, но воздух не проходил. Такие панические атаки обычно случались после череды провалов, а в тот кошмарный день недостатка в них не было, вообще ничего не шло как надо. Дразнилки стали последней каплей.

– Конни! Пакет! – скомандовала мама. Привыкшая к такому Конни спокойно протянула ей сзади бумажный пакет. Мама быстро открыла его и дала мне: – Дыши в пакет, Джузеппина! Дыши в пакет!

Панические атаки начались еще в детском саду, и педиатр научил меня уловке с пакетом. Пакет сплющивался на вдохе и снова надувался на выдохе, приятно шурша. А потом мысли подстраивались под ритм дыхания. «Бобби Биланча без паники, Бобби Биланча без паники», – повторяла я про себя, пока сердце не переставало так сильно колотиться и дышать не становилось легче.

– Когда я уже перерасту эти приступы? – спросила я маму, смахивая слезинку.

– Врач сказал, у всех по-разному. Потерпи немного.

Мама высадила Джо у стадиона. Перед тем как выйти, он потянулся вперед и ободряюще сжал мне руку. Потом хлопнул дверью, понесся к товарищам по команде и вскоре растворился в море мальчишек в красно-белой полосатой форме, будто в вазочке с карамельными тросточками на кухне бабушки Монте.

Мама же поехала на поиски фургончика с мороженым «Мистер Твисти». Вгрызаясь в толстый слой шоколадной глазури поверх мягких ванильных завитушек, я сразу же почувствовала себя лучше.

* * *

Стоя в пробке, дядя Луи наблюдает, как ученики высаживаются из школьного автобуса. Они строятся в два ряда и синей рекой устремляются ко входу мимо статуи святой Розы Лимской.

– Неужели ты была такой же крохой?

– Коротышкой с самым длинным именем, – отвечаю я, закрывая приложение заметок.

–Я говорил сестре назвать тебя попроще. Но у нее не было выбора, никто больше из семьи не захотел награждать своего бедного ребенка имечком нашей незамужней тетки. Zia[7] Джузеппина, кстати, была верзилой, – дядя Луи задирает руку с вытянутым указательным пальцем, – выше всех в семье Каподимонте, даже мужчин.

Я не застала двоюродную бабушку в живых, но из чужих рассказов поняла, что zia Джузеппина слыла грозой Северного бульвара.

– Женщина-трактор, – продолжает дядя, – и такая громогласная! Краска со стен сыпалась, а слышно было с другого конца озера. От ее поступи все сотрясалось.

Мне для такого имени недостает и роста, и солидности. Оно с самого начала было мне велико. Это все равно что просить восьмилетку надеть в школу папины ботинки или поработать на бетономешалке.

– Почему она не вышла замуж?

– Была у нее любовь, да неугодная.

– Кому?

–Деду-итальянцу и его братьям. Как я слышал, в сорок девятом году в одну зимнюю ночь nonno[8] Монте с братьями устроили спасательную операцию, которую в наши дни, вероятно, назвали бы похищением.

– И откуда же ее похитили?

– Из «Мотеля Шесть» рядом с Одиннадцатой автострадой. Как раз из-за той истории я называю седьмые номера в мотелях грешильнями.

–Zia пришла туда за этим?

–За этим самым, да. Но в решающий момент подоспел nonno с братьями и вытащил дочь из объятий Пити Палмы, красавчика из Манаскуана. Было там что или не было, но Пити вернулся в Манаскуан один.

– Мне про это не рассказывали.

Ничего удивительного. Истории про секс у нас принято закапывать поглубже, как фигурку святого Иосифа во дворе дома на продажу.

–Zia после такого удара совсем отказалась от личной жизни. В ту ночь она и стала старой девой, которая до самого конца пережевывала свой позор, как горькую зелень одуванчика. Но, будучи убежденной католичкой, она искупала грех служением. Zia посвятила свою жизнь помощи бедным, а кроме того, заботилась о пожилых родителях и сидела с нами. Воскресный обед каждую неделю тоже был на ней.

– Вот это судьба…

– Счастливой ее не назвать.

– Оно и понятно. Жизнь моей тезки ей не принадлежала, – заключаю я, откидываясь на спинку сиденья.

– Одно имя еще не значит одна судьба, – успокаивает меня дядя Луи, проезжая мимо спортплощадок к границе города. – Ты не старая дева.

«Это только пока», – отвечаю я про себя. Мы с бабушкой Джузеппиной не встречались, но я ношу ее имя и тоже рискую прожить свою жизнь не так, как хотелось бы. Надо об этом поговорить с психотерапевтом.

На въезде в Спринг-Лейк дорога превращается в узкую полосу между бело-зелеными рядами ив. Лейк-Комо с его простенькими домиками в стиле ранчо и яркими пластмассовыми детскими горками остался позади, нас встречают роскошные особняки Спринг-Лейка, где на ухоженных газонах стоят бронзовые статуи. Дядя Луи прибавляет скорость, чтобы успеть на встречу, а я высовываюсь в окно и вдыхаю свежий запах высоких кедров и пихт.

Мы заезжаем на парковку у церкви Святой Екатерины. Собор в стиле «бозар» и молитвенный сад, достойный семейства Медичи, будто чудесным образом перенесли в Нью-Джерси из самой Флоренции. Полированный белый мрамор, резные шпили и величественно возвышающаяся над озером колокольня – итальянское Возрождение во всей красе. Уже десятки лет именно в этой церкви крестили, женили и хоронили представителей семейств Каподимонте и Баратта.

Выйдя из машины, я пытаюсь расшевелить затекшее тело. Дядя Луи тоже принимается вращать плечами.

– Ай!

– Если болит, не надо.

– Да скоро все заболит. Мне ведь семьдесят три.

– Каждое утро напоминаешь.

– Потому что сам не верю. Еще вчера я был молод и полон сил. Даже рубашку не приходилось надевать. Можно было выйти в одном подгузнике, и то прохожие восхищались.

– Остается только позавидовать.

– Без шуток, я был сложен как статуя Давида, только не такой высокий. А теперь что? Иссох весь.

– Ты еще не старый.

– Посмотрим правде в глаза: чтобы измерить остаток моей жизни, хватит таймера для варки яиц. А то и с запасом. Я мало что еще успею. Это вызывает два вида эмоций – либо парализующее отчаяние, либо побуждение скорее действовать. Вот я и думаю постоянно: что будет с нашим столетним семейным бизнесом? Что ждет «Мрамор и камень Каподимонте»?

У меня аж сердце сжимается. Ну вот. Работа – единственное, ради чего я встаю по утрам. Не знаю, как жить, если ее не будет.

– Ты решил продать фирму?

– Мое дело должно достаться тому, кто им живет. Я не продавать собираюсь, а позаботиться о будущем фирмы. Ты должна быть готова взять бразды правления в свои руки, когда я перестану справляться.

– Я?

Дядя Луи оглядывается по сторонам:

– А здесь есть кто-то еще? Ты, конечно же. Только ты. Но сперва нужно составить представление об общей картине. Увидеть каменоломни Италии. Разве можно управлять нашей фирмой, не зная ничего о добыче каррарского мрамора? Так что давай съездим. Согласна?

Дядя Луи приглашает меня в Италию так буднично, словно мы собираемся в Пассейик за мраморной раковиной.

У меня нет слов. Утром я и подумать не могла, что меня ждет такой разговор. Знала бы, оделась бы понаряднее.

И тут – illuminata! Оранжево-розовые лучи осеннего солнца заливают ступени церкви. Неужели мне и правда явилось чудо? Не иначе. Я всю жизнь стремилась попасть в Италию, но что-то постоянно мешало. На поездку по обмену не хватило денег, хоть я и изучала в университете итальянскую культуру и проходила по баллам. Медовый месяц на Амальфийском побережье забраковал Бобби под предлогом, что в Лас-Вегасе будет веселее. Я думала было поехать с группой, но ведь мне интересны деревни моих предков, а не туристические места. А в одиночку попросту боязно. Приключения героини Кэтрин Хепбёрн в фильме «Лето» или Джеймса Бонда в «Казино „Рояль“» не внушают оптимизма. Дядя Луи считывает мой страх.

– Подумай, Джесс. Я не жду ответа прямо сейчас.

Но теперь я боюсь только того, что поездка в Италию почему-нибудь сорвется.

– Я всеми руками за, дядя Луи! Едем! Едем! Едем!

– Хорошо, хорошо, понял. Съездим, освоишься, поработаешь с тамошними парнями и решишь, как дальше быть с фирмой. Пошли за это помолимся! – полушутливо добавляет дядя Луи, открывая бронзовую дверь церкви.

3 Прошутто, инжир, где жить

Мы входим в церковь Святой Екатерины, не как прихожане, а по деловому вопросу. Наша фирма обслуживает это здание – одну из немногих церквей в Америке, целиком построенных из каррарского мрамора. Итальянского в ней едва ли не больше, чем во мне.

Дорожка к алтарю купается в потоке света. В день моей свадьбы, 28 декабря 2019 года, божественный свет не почтил нас своим присутствием. Улицы заливало дождем, потом они обледенели, а там и вовсе разыгралась метель, из-за которой мы застряли в аэропорту Ньюарка на первые одиннадцать часов медового месяца. Тогда я не увидела в этом дурного знака. Списала буйство стихии на изменения климата.

Главное украшение церкви – фрески работы Гониппо Раджи из Рима и Томаса О’Шонесси из Чикаго. Не зря говорят, что ирландцы и итальянцы друг к другу simpatico. Это сооружение – торжество классицизма: лепные вставки с позолотой, изображения святых, кольцом парящие под сводом, от которого расходятся причудливые арки, и настолько высокие окна, что с некоторых ракурсов видны только облака и пробивающиеся сквозь них лучи солнца.

Мы с дядей Луи встаем на колени в переднем ряду безлюдной церкви и осеняем себя крестным знамением. Члены моей семьи молятся из страха. Нашу нерушимую веру питает ужас перед вечным горением в геенне огненной. Мы читаем молитвы так же часто, как ругаемся или смеемся, то есть постоянно.

– Опять плачешь, что ли? – с ноткой укора спрашивает дядя Луи.

Я спешно утираю слезы.

– Поверить не могу, что мы поедем в Италию.

Дядя Луи протягивает мне платок.

– Ты вроде говорила, что побеждаешь хандру.

– Так и есть. Просто рада новостям.

– Италия лечит все. – Дядя Луи смотрит на часы: – Отец Белейниш обещал уже быть здесь. Доктора и священники вечно опаздывают.

– Еще папа должен подойти. – Я оборачиваюсь на вход, вытягивая шею, но тут сбоку со скрипом открывается дверка исповедальни, и я вижу седую голову отца. Из-за огромного роста ему приходится пригибаться, и кажется, что он выбирается из кукольного домика. Папа сложен как лайнбекер, но бабуля Би не пускала его играть из опасений, что он получит мячом по голове и станет дурачком.

Папа преклоняет колено перед золотой дарохранительницей, а потом мы все садимся на скамью.

– Я приехал пораньше, – поясняет он, – решил исповедаться.

– Любопытно, – замечает дядя Луи, не сводя глаз с дарохранительницы. – И как прошло?

– На душе полегчало, – говорит отец, соединяя руки для молитвы.

– Думаешь, и мне сходить?

– Не помешает.

–Бедный парень запутается в моих грехах. Я не был на исповеди с восемьдесят шестого, когда отец Фуцигамо сбежал с церковной секретаршей, прихватив целевые пожертвования. Ох меня зацепило! Я ему самое страшное выкладывал, а он будто украл мои грехи вместе с теми деньгами. Тоже мне simpatico! А после Фуци итальянцев у нас в священниках не бывало, – с грустью отмечает дядя, – итальянцы закончились.

– Отец Белейниш по духу почти что итальянец, лучше не найти, – оптимистично возражает папа. – Он понимает наш народ. Ему можно раскрываться полностью и не бояться упреков. Я считаю, он наше балийское сокровище.

Отец Белейниш тоже покидает исповедальню и преклоняет колено перед алтарем, а затем поворачивается к нам. Молодой, стройный и свежевыбритый, он будто сошел с обложки брошюры миссионерского общества Мэринолл – такие оставляют на краю каждой скамьи в неделю молитв о призвании к священству. Святых отцов в Америке поубавилось, поэтому их стали выписывать из других краев, как невест во времена золотой лихорадки.

Дядя Луи поднимается со скамьи:

– Так что случилось, падре?

Широкая белозубая улыбка исчезает с лица священника.

– Купель протекает.

Я достаю из сумочки блокнот, и мы идем за отцом Белейнишем к приделу. Там я делаю набросок купели с указанием размеров, пока дядя Луи, стоя на коленях, изучает ее основание. После чего извлекает из кармана небольшой фонарик и включает.

– Да, небольшая трещина. Джесс, ты пишешь? На первое время заделаем герметиком и закажем из Италии замену.

– Точно такую же? – тревожится священник. Ему вовсе не хочется, чтобы его запомнили как человека, рискнувшего хоть в чем-то поменять облик церкви Святой Екатерины.

– Один в один. Джо, что по твоей части? – обращается дядя к моему отцу, которого мы привлекаем как страхового оценщика. Папа тоже опускается на колени и с фонариком осматривает трещину.

– Похоже, внешнее воздействие. Я попробую выжать побольше.

– Что не покроет страховка, то с меня, – заверяет дядя Луи.

Отец Белейниш лучится благодарностью.

– Епископ обрадуется.

– Все ради счастья епископа, – отвечает дядя.

Двери церкви резко распахиваются, и высокое полуденное солнце врывается внутрь огненным шаром, заставляя неф, алтарь и нишу за ним пылать. Сощурившись, я вглядываюсь в идущих в потоке света. Их четверо, все мужчины. Шагают дружно, будто музыканты к сцене. Когда глаза привыкают, я узнаю своего бывшего мужа Бобби и трех его работников в фирменных фартуках мясной лавки Биланчи. Ребята несут не гитары и микрофоны, а ящики вина, бокалы и тарелки – видимо, для какого-то мероприятия, потому что замыкает шествие ветеран мясной индустрии весельчак Пичи с огромным подносом.

– Прошу прощения, – подает голос папа, – сегодня у нас собрание «Рыцарей Колумба».

– Съестные негодники! – восклицает дядя Луи. – Вино как воду хлестать собрались.

Священник вознаграждает дядю слабой улыбкой. Папа встречается глазами с Бобби, тот переводит взгляд на дядю Луи, а потом все вдруг таращатся на меня. Обычная манера поведения в маленьком городе: оценить реакцию, перед тем как проявить вежливость по отношению к моему бывшему.

Бобби Биланча накачан и широкоплеч, ведь он ворочает говяжьи полутуши и филигранно разделывает их по схеме для весьма прибыльной продажи. Высоким ростом и рельефной мускулатурой мой бывший муж напоминает статую святого Михаила в нише придела, и не сказать даже, что после развода Бобби себя запустил – совсем наоборот. Могучие бицепсы так и выпирают из-под рукавов футболки, словно поддутые велосипедным насосом. Лицо не менее прекрасно, чем тело: у Бобби ярко-синие глаза, черные волосы, прямой ирландский нос и чувственные итальянские губы.

– Привет, Джесс.

Когда Бобби нервничает, он вытягивается и выпячивает грудь, становясь похожим на воздушный шарик в процессе скручивания в собачку.

– Привет, Бобби. Ничего себе поднос.

– Их вообще два. Много нарезки. Ты еще у родителей?

– Ага.

– А я купил дом, – говорит он полушепотом, будто исповедуется. – На старом месте все напоминало о тебе.

Любопытно, что мой бывший муж все-таки переехал из съемной односпальной квартиры в свое жилье. Пока мы были женаты, он не торопился приобретать недвижимость. «Заныкаем денежек, отложим на дом», – говорил Бобби. Видать, уже заныкал достаточно, чтобы хватило на первый взнос.

– Розочки из прошутто с инжиром и капиколой, твои любимые, – с улыбкой замечает Пичи. – Куда поставить мясные тарелки, падре?

– Я покажу.

Бобби уходит за священником, а я легонько машу рукой на прощанье и смотрю, как мясники хвостиком тянутся за ним через ризницу в зал для собраний.

Дядя Луи поворачивается на каблуках и смотрит на меня:

– Бобби мы не ждали.

– Я бы все равно столкнулась с ним рано или поздно.

– Но чтоб прямо на месте преступления?.. – Дядя Луи заглядывает в телефон. – Мне пора в Кейп-Мей на церемонию прощания. Извини, что бросаю. На сегодня ты свободна, займись своими делами. Джо, ты подвезешь Джесс?

– Конечно. А тебе не нужно домой переодеться?

– Колумбовские смокинг и меч у меня в багажнике. Мы все в таком возрасте, что постепенно уходим, как мыльная вода в раковине. Близок тот день, когда останется лишь один рыцарь Колумба в сияющих доспехах. Надеюсь, это буду я, – посмеивается дядя Луи, идя к выходу.

* * *

Я сажусь в машину, и папа заводит двигатель.

– Ты как, Джесс?

Встреча с Бобби Биланчей была неожиданной, но, живя в маленьком городе, к такому привыкаешь.

– Ничего. Спасибо, что подвозишь.

– Я ведь еду туда же, – пожимает плечами папа.

Мой отец – прагматик, но если уж что-то любит, то всем сердцем. Он такой родитель, к которому можно обратиться в трудной ситуации. Решив уйти от Бобби, я первым делом пошла к папе, чтобы он посоветовал, как быть с мамой.

– Свою-то машину починишь когда-нибудь? – интересуется он.

– Мне нравится ездить с дядей Луи. Мы почти все вопросы решаем в дороге. И обедаем вместе.

– Луи живет, чтобы есть, – посмеивается папа. – Однажды он увез меня аж в Пенсильванию ради пары хот-догов в «Поттс». Два часа в один конец, и даже не предупредил. До Чикаго быстрей бы доехали. Твоя мама до сих пор мне тот случай припоминает.

Именно в машине у нас с папой всегда случались самые задушевные разговоры. И раз уж теперь я прохожу психотерапию, пора задать ему пару непростых вопросов.

– А вы с мамой счастливы?

– Я в общении с ней выработал особую тактику – не усугублять. На том и держимся.

– То есть ты ей потакаешь.

– Да. Слишком крепко держась за веревку, рискуешь заработать мозоль. Или стереть руки до крови. Не всем выпадает безоблачная семейная жизнь, как у Чака и Джун Пиола. Эти двое как парочка ангелочков, за тридцать шесть лет ни одной ссоры. Я раньше думал, что странно это как-то, а теперь ногу отдал бы за подобную безмятежность.

От разговора меня отвлекает жужжание телефона. Пришло сообщение.

БОББИ: Прости, Джесс. Неловко вышло.

ДЖЕСС: Да ничего. А нарезка просто шик!

Продолжения нет. Я убираю телефон в карман.

– Ты очень похожа на мою мать, Джесс. Ты вдумчивая. Вы с ней понимали друг друга. Потому она и выбрала тебя в свидетельницы ее смерти.

Я откидываюсь на спинку кресла и уношусь мыслями в тот день, когда Бобби Биланча сделал мне предложение. На мне тогда, похоже, были розовые очки. Первым делом я отправилась к бабушке Монте хвастаться кольцом, потому что Монте больше любят пускать пыль в глаза и количество каратов для нее было важно. Получив одобрение, я пошла к бабуле Би.

– Бабуля, хочешь новость? – пропела я, впорхнув в кухню. Салатовые и оранжевые шкафчики сверкали чистотой. Свежевымытый деревянный пол пах лимонным маслом. Бабуля Би спала в кресле-качалке. После смерти дедушки она переставила его кресло в кухню. Еще заменила стол на более компактный и обустроила себе пекарню в качестве отдушины. Отвлекалась от горя делом. Пекла пироги, торты, печенье, лепила ньокки, месила тесто для домашней пасты. Когда-то бабуля заготавливала пасту в подвале, но потом у нее разболелись колени, так что все стало делаться в кухне наверху. Мне так хотелось скорей все рассказать. Сев за стол напротив бабули, я ждала, когда она проснется, как вдруг поняла, что она вовсе не спит. Я запаниковала, а дальше все расплывается. Помню только, как перехватило дыхание.

Папин голос врывается в мои мысли:

– Я был в гараже, и тут пришла ты. Можно было даже не говорить ничего. Я сразу все понял.

– Она была мудрой женщиной.

– Биланчи ей никогда не нравились.

– И ты только сейчас решил сказать мне об этом?

– А толку было говорить? Ты обожала Бобби.

– А тебе он нравился?

– Хороший парень.

– Это да. Я имею в виду, нравился ли как пара для меня?

– У тебя запросы невысокие. Вещи тебе не нужны, только музеи да книжки. Что я могу сказать? У Биланчей с этим проблема. Они красоту не видят, хоть их Моной Лизой по голове тресни. Кошелек важнее. Они как реликвию ценят первый доллар, что заработали в мясной лавке.

– Свое дело открывают ради прибыли, – напоминаю я папе.

– В ней у Биланчей недостатка нет, это уж точно. Мне отношение их не нравится, вот что. Они не раз намекали, что мы не потянем большую свадьбу без помощи. Но я у них ничего не взял. Хотел показать, что нас не купишь, а моя дочь – бесценное сокровище.

– Видать, мы не были созданы друг для друга.

– Ты сама сделала выбор.

Мы подъезжаем к дому. В окне я вижу маму, стоящую у плиты. Мы заходим в кухню, пропитанную ароматами масла, лимона и чеснока. Мама обваливает куриную отбивную в панировке и выкладывает ее на сковородку. Слышно тихое шипение оливкового масла.

– Бобби Биланча дом купил, – говорит мама, не поднимая глаз.

– Мы слышали, – отвечает папа и чмокает ее в щеку, – столкнулись с ним в церкви.

– Надо было на ужин пригласить, я как раз готовлю его любимые отбивные. – Мама взмахивает кухонной лопаткой, как волшебной палочкой. – Помнишь, как раньше было? Бобби так любил мои отбивные, что отнимал у нашей дочки обед.

– Филли! – обрывает ее папа.

– Шутки все еще неуместны? Нам бы полезно посмеяться, чтобы не плакать от сожаления. Джузеппина, а ты что думаешь о Бобби и его доме?

– Я рада за него.

Правда рада? Думаю, да.

– Почему он созрел купить жилье только после развода? Не понимаю я этого. Даже его мать озадачена. – Мама качает головой. – Разноуровневый дом на Оушен-авеню стоит недешево. Странно это все.

– Со стороны бульвара лучше, – подмигивает мне папа, – у нас озеро есть.

– Зато летом полно насекомых, – парирует мама, – а Биланча-ленд сплошь бетонный.

Папа смотрит на меня и прикладывает палец к губам, намекая не вестись. Он ненавидит ссоры еще больше, чем я. Ничего не замечая и будто вообще забыв о моем присутствии, мама продолжает:

–Бобби сказал Бейб, что всегда хотел купить Джузеппине дом. А теперь в этом доме будут только он и роскошный фарфоровый сервиз «Хэддон-холл»[9], что мы подарили на свадьбу. Зачем ему сервиз на двенадцать персон?!

Папа делает себе холодный чай с бурбоном.

– Не начинай, Филли. Это всего лишь тарелки.

– С тех пор как появился институт брака, женщины не уходили с одним чемоданом и мобильником. – Она оборачивается и сверлит меня взглядом: – Свадебные подарки заброшены, как сироты войны! Фоторамки от Майкла Арама! Пылесос «Шарк»! Модель «делюкс», у меня такой нет! Миксер «Китчен Эйд»! Самый последний!

– Ну хватит, Фил, – тихо говорит папа. – Много раз уже все обсуждали.

Самое время покинуть кухню до того, как мамин гнев накроет меня лавиной. Мне не быть погребенной под альпийским снегом – мама скорее обваляет меня в сухарях со специями и зажарит, как куриную отбивную.

Я ускользаю в свою подвальную комнатку. С каждой ступенькой узкой лестницы воздух становится холоднее. Порой ночью здесь так зябко, что я сворачиваюсь во сне, как колечко болонской колбасы. Подвал обустроили как жилой для бабушки Монте, но она умерла за две недели до того, как должна была перебраться сюда. Бабушка сказала мне по секрету, что лучше умереть, чем жить у нас в подвале, и так оно и вышло.

Спустившись в мрачный сырой подвал, я ношусь от выключателя к выключателю. Включаю все отопление и освещение, даже лампу на потолке, перевешенную из гаража. И пускай она уличная и такая яркая, что хоть сама себе аппендикс вырезай. Свет холодный и синеватый, как в башенной парковке в торговом центре. Лицо в зеркале кажется нездорово сизым, цвета варикозной вены.

Подвалы у нас служат двум целям. Если там не ютится пожилой или недавно разведенный родственник, подвал – это дополнительная кухня и кладовка. Ни один италоамериканец не станет арендовать помещение для хранения. Считается, что это пустая трата денег, поскольку все можно сложить внизу. В нашей семье берегут любые мелочи, ведь все когда-нибудь обязательно пригодится, будь то вощеная бумага из пачек хлопьев (идеальный размер, чтобы остужать блинчики для маникотти[10]), полиэтиленовые пакеты (лежащие под раковиной в огромном мешке размером с глобус Всемирной выставки 1964 года) или квадратики фольги (которую мы в последний раз покупали в 2009-м). Италоамериканцы не верят в переработку мусора, потому что ничего не выбрасывают. Мама до сих пор надеется, что мы с Бобби сойдемся обратно. Людей мы тоже не выбрасываем.

Я сажусь на кровать и подкладываю под ноутбук подушку. Открываю его и захожу в «Тирами». Хочется поскорее рассказать доктору Шэрон про свой насыщенный день. Перед тем как ввести пароль, я на секунду задумываюсь. Незнакомке, которая неизвестно где, я готова сообщить, что еду в Италию, а родителям – нет. Почему же?

В этом пусть доктор разбирается, хотя я уже знаю ответ. Страшно, что родители отговорят меня. Побоятся отпустить в другую страну. Да они меня в соседний округ отпускать боятся. Скорее убьют еще до приезда в аэропорт. Но жизнь в их подвале меня тоже понемногу убивает. Мне нужно с кем-то поделиться, чтобы поверить в эту поездку, я давно уже не радовалась ничему так сильно. Так что ввожу пароль. Выговориться незнакомке с медицинским образованием – лучше, чем молчать.

Подтверждаю отправку.

Мне приходит картиночка с мозгом, внутри которого коротенькое сообщение:

Доктор Шэрон не может ответить. Нажмите, чтобы назначить сеанс с доктором Рэймондом. Не забудьте выполнить упражнение 2.

Я захлопываю крышку ноутбука. Доктор Шэрон не предупреждала, что скинет меня на доктора Рэймонда. Ее предательство толкает меня на вредительство себе. Я беру телефон и захожу в Инстаграм Бобби. Закончив оформление развода, я отключила показ его обновлений в ленте. На странице Бобби все еще висят наши свадебные фотографии.

Приятно было тебя увидеть, Бобби.

Я придирчиво изучаю сообщение, будто оцениваю, на сколько карат тянет бриллиант, и дописываю:

Скучаю.

4 Воскресный обед

Кухню дома Баратт наполняет запах воскресного обеда a la Puglia[11]. Подливка бурлит на плите несколько часов и порождает симфонию ароматов: нотки сливочного масла, нежного базилика и свежего чеснока оттеняют насыщенную томатную основу. Маринару мы заготавливаем всей семьей из свежих помидоров, выращенных собственноручно. Каждый год в августе кузины стекаются в наш дом с урожаем и стеклянными банками и варят соус на плите в подвале. У каждой семьи на берегу озера особый рецепт. Подливка сразу покажет своих.

В сотейнике томятся аккуратные тефтельки ручной работы, свиные ребрышки, куриные бедра с хрустящей корочкой и острые колбаски. Мясо на ребрышках уже такое нежное, что отстает от кости при помешивании. Perfetto! Бабуля Би любила погрызть косточку, оставляя мясо для других,– быть может, сегодня я тоже так сделаю в память о ней. На задней конфорке высокая металлическая кастрюля с кипящей подсоленной водой ждет равиоли. На медленном огне под крышкой в оливковом масле тушится рапини[12]. В духовке стоит противень фаршированных артишоков, приготовленных утром на пару и укрытых слоем промасленных хлебных крошек со свежими травами и стружкой пармиджано реджано – половина круга привезена из самой Пармы и занимает в холодильнике как раз половину полки. Я фотографирую все это изобилие и выкладываю с тэгом #моремаринары. Глядишь, получи дзиа Джузеппина возможность постить свои воскресные обеды в Инсту, она бы не была такой угрюмой.

– Мам, а мы сколько гостей ждем?

Мама гладит бабушкину итальянскую кружевную скатерть на обеденном столе в соседней комнате. Серия «Аббатства Даунтон», где слуги утюжили полотно прямо на столе, стала для нас настоящим откровением. С тех пор мы тоже обходимся в этом случае без гладильной доски.

– А сколько у нас равиоли? – раздается в ответ громкий выкрик.

– Сначала ты ответь.

– Я накрываю на четырнадцать персон.

Утюг отправляется остывать на тумбочку. Взяв стопку парадных фарфоровых тарелок («Леди Карлайл» с розово-золотой каймой), мама расставляет их на столе. Она прибавляет звук и, пританцовывая под хиты Джима Кроче, выкладывает полотняные салфетки и серебряные приборы ровненько, как на картинке. Предчувствует ли она, что это мой последний воскресный обед с ними? Пока рапини доходит, я присаживаюсь рядом, беру телефон и описываю момент, когда решилась на глобальные изменения.

* * *

На набережной реки Гудзон в Хобокене стояли высокие деревья с густыми зелеными кронами. Их листья трепетали на ветру как перышки, а позади на том берегу серебрились небоскребы Манхэттена. Комья облаков на сером небе были такими же белыми, как невысокие пенные гребни реки, несущейся к океану.

– Этот вид никогда не надоест. – Облокотясь на ограждение, дядя Луи любовался очертаниями Нью-Йорка, будто давней возлюбленной, по-прежнему сохранившей и красоту, и чувства. – Только красивее становится. Города как женщины. Если представить Нью-Йорк женщиной, то осенью это Софи Лорен. Летом – Клаудия Кардинале. Весной – Джульетта Мазина. А зимой – Кэй Баллард, повязавшая платок.

– Встретимся после обеда.

– Куда идешь?

– Хочу прогуляться, подышать.

Но это ложь. Я впервые вру дяде Луи.

–А я схожу в «Рокко» за кальцоне[13]. Тебе взять?

– Не откажусь.

– Ты отлично поработала. До встречи через час.

Мы с дядей только что сдали мраморный стенной фонтан во дворе жилого комплекса «Ривервью». Заканчивать работу было грустно, потому что я прикипела душой к этому району.

Приехавшие в 1920 году из Италии мужчины Каподимонте сперва жили именно в Хобокене, это уже потом они продвинулись дальше по побережью и основали семейное дело. Женщины – прабабушка и бабушка (которая была тогда совсем малышкой) – переселились в США в 1936-м, когда прадед выслал деньги на дорогу. Они бросили все в Карраре и отплыли в спешке, спасаясь от надвигающейся войны. Быть может, образ Хобокена как убежища у меня в крови. Здесь на сияющем фоне Манхэттена жили наши мечты.

Швейцар крутанул дверь, будто колесо Фортуны. Риелтор, Маргарита Картенья, была в черном брючном костюме, на ее шее на золотой цепочке висели очки.

– Мисс Баратта? Я могу показать вам две студии. Предпочтительнее вид на двор или на реку?

– Лучше бы на реку.

Миссис Картенья явно удивилась:

– Я думала, вы захотите любоваться фонтаном.

Сделав эскиз, подобрав материалы, обсудив все с каменщиком, сантехником и электриком и проследив за реализацией проекта, я двигаюсь дальше. Фонтан во дворе комплекса великолепен, но смотреть на него каждый день мне ни к чему.

Мы вышли из лифта на 17-м этаже. Миссис Картенья открыла дверь квартиры номер 17C и пропустила меня вперед. Квартира в форме буквы «L» стояла совершенно пустой – ничего, кроме окон и света. Мы были так высоко, что до облаков, казалось, можно дотянуться рукой.

– Свободных квартир с одной спальней сейчас нет, но, по-моему, студии просторнее. И если честно, стенные шкафы в них даже больше…

Она говорила без передышки, но я различала ее слова все хуже, пока осматривала квартиру, цокая каблуками по паркету. Миссис Картенья как могла расхваливала кухонный уголок и туалет, но мне было все равно. Я распахнула дверь балкончика и вышла. Небо! Воздух! Свет! Осенний холод пустил по телу дрожь. Но я стояла и зачарованно смотрела, как белый сухогруз медленно движется по зеленой реке к морю.

Сзади подошла миссис Картенья:

– Это еще листья не пожелтели! Отсюда они будто лоскутки золотистого бархата. – Она оперлась на перила, окинула взглядом реку Гудзон и тяжело вздохнула. – Сейчас самое время вселяться в квартиру мечты, потому что после рождения детей с балконом придется попрощаться в первую очередь. Только одиночки снимают жилье, где есть балкон.

Здорово, что миссис Картенья сама догадалась, что я одиночка. Не пришлось объясняться, землистый цвет лица меня выдал. Наверное, я так долго жила в полутьме, что на свету просто расцвела, и это не укрылось от ее глаз. И я еще верила, что могу принимать взвешенные решения, а сама охотно спряталась в подвале, будто сломанный прибор, ни на что больше не годный? Я напомнила себе, что вернулась домой не просто так: родителям нужна была помощь. Пока шел развод и я разваливалась, родители разваливались физически. Маме заменили коленный сустав, папе сделали операцию на плечевом. Я должна была служить им опорой. Они даже верили, что уход за ними отвлечет меня от «неурядиц». Ах, если бы…

По примеру риелторши я тоже облокотилась на перила и высунулась подальше.

– У меня есть карта желаний. Я взяла вырезки из самых разных журналов про дизайн интерьера и сделала коллаж. Тут все совсем как там. Я видела себя близко к небу, высоко над деревьями. Как здесь. Разве что у меня на картинке была роскошная ванна, но и без ванной ничего.

– Она есть. – Миссис Картенья помахала пальцем перед моим лицом, хитро улыбаясь, а потом указала вверх: – На крыше джакузи и бассейн. Я покажу. Все удобства. И парковка. Вы водите машину?

– Она сломалась.

– Не страшно. Станция вниз по улице. Электричка домчит куда угодно.

– Куда угодно я как раз и хочу.

Мы вернулись в комнату. С улицы не доносилось ни звука. Я смогу спать не под свист дренажного насоса, гул осушителя воздуха и топот родителей наверху. У меня будет много книг и диван с узором «пейсли» в сочетании кораллового, павлиново-зеленого и индиго. А стены? Оттенок яичной скорлупы с добавлением пары капель кобальта синего для легкого намека на небо Италии.

– Можно попросить управляющего перекрасить стены в любой цвет. – Риелторша будто прочитала мои мысли.

Впервые в жизни выбор за мной. Конфетно-лиловый для стен нашей общей детской заказала Конни. Сделать потолок подвала желточно-желтым, никого не спрашивая, решил отец. Наверное, у него просто осталась краска с того лета в 80-х, когда он разметил бордюр у дома, чтобы слетающиеся на пляж бездельники думали, что там нельзя парковаться. И даже в браке я уступила право выбора цветовой гаммы Бобби, согласившись на его любимые белый с бежевым, серебристый и черный. Я притворялась, что мне нравится эта мужская палитра, но на деле квартира казалась мне коробкой бритвенных лезвий.

– Прямо в любой цвет? – переспросила я с недоверием. – Правда, что ли?

* * *

– Надеюсь, равиоли хватит на всех, – говорит мама, заглядывая на кухню.

Я аж подпрыгиваю.

– Ох, прости, что напугала. Ты будто мыслями где-то далеко.

– Да нет. Ответственный по подливке на месте, – уверяю я ее, откладывая телефон и возвращаясь к плите. Но это ложь. Я и правда перенеслась в Хобокен, в ту высотную новостройку, и медленно размешивала мартини для себя одной. Нужно всего лишь внести залог – и прощай, подвал.

– Газ-то укрути, – с улыбкой советует она. – Не зря говорят, что подгоревшую подливку не спасешь. Можно только выкинуть и начать заново.

Вряд ли мама когда-либо говорила мне что-то более мудрое. Так и есть. Испортишь – придется начинать с нуля, будь то маринара или собственная жизнь.

– Если равиоли мало, есть запас на экстренный случай. Я в «Петрини» брала.

В небольшой сковородке на сливочном масле обжариваются чесночные стрелки. Я помешиваю и смотрю, как они приобретают глянец.

– Следи внимательней. – Мать заглядывает через мое плечо, перед тем как взять с кухонного стола хрустальную вазу с подсолнухами и унести в столовую. – Нет ничего хуже горелого чеснока.

– Пара вещей найдется, – бормочу я себе под нос. Выключив конфорку и отставив чеснок в сторону, я отправляюсь в гараж. Там стоит промышленный холодильник, и когда я открываю верхнюю створку, в лицо мне бьет холодное облако. Белая дымка рассеивается, и я сразу вижу фамилию бывшего мужа. «Мясная лавка Биланчи» – написано на пакетах мороженой говядины. Любопытно (а то и немного странно?), что родители остались его постоянными клиентами даже после нашего развода. Я не рассчитывала, конечно, что они ради меня станут вегетарианцами, но можно было мясо и в супермаркете покупать.

Равиоли лежат, где и положено экстренному запасу. Гелевая подушечка для коленного ортеза из Центра специализированной хирургической помощи в Нью-Йорке покоится рядом на пакете с двумя дюжинами куриных грудок. Будто у нас убежище на случай вторжения канадцев. Надеюсь, захватчики из Торонто придут со своей маринарой. Ведь там живут в том числе и папины кузены из Апулии.

– Можешь разлить напитки? – еле слышно говорит мама, когда я вхожу в столовую с пачкой равиоли. – Папа в душе, а тут дядя с тетей уже заявились. – На ее лице появляется недовольная гримаса.

– Ну и ничего страшного, – успокаивающе шепчу я в ответ.

Когда что-то идет не по-маминому, разыгрывается буря и кому-то в семье приходится брать на себя роль героя, который подавит ее в зачатке. Приготовление обеда для большой компании нервирует маму вплоть до паники, но она все равно зовет гостей. Зачем, я не понимаю, я вообще плохо ее понимаю. Она рисует себе сценарии катастроф, с которыми не сможет справиться, и психует. Вместо того чтобы учесть пределы своих возможностей, она притворяется, что может все. Мы худо-бедно научились жить с ее завышенными ожиданиями. Успокаивать маму надо сразу, до того, как она сама себе выдернет чеку и взорвется, как граната, а нам придется подавать с крекерами паштет из ее гнева в качестве закуски.

– Мам. Не нагнетай. Сходи подкрась губы. Я всем налью.

– Что бы я делала без своей Джузеппиночки! – восклицает она и отправляется наверх.

– Давно не виделись, – встречает меня шуткой дядя Луи, сидящий на диванчике за кухонным столом.

– С начальником проблем нет?

Дядя Луи переводит взгляд на жену:

– Что скажешь, Лил? У нас с тобой нет проблем?

Тетя Лил уютно устроилась рядом на том же диванчике. Я целую ее в щеку. На тетином лице ни единой морщинки, хоть ей и семьдесят шесть. «Бездетных видно сразу, – любит говорить мама, – как и женщин, желающих скрыть, что они на пару лет старше мужа». Но я о тете Лил так не думаю. Она очень сильная. Как раз хорошо знает границы своих возможностей и не лезет из кожи вон, лишь бы кому-то угодить. Тетя Лил себя ценит даже в общении с семьей мужа.

– От тебя, как всегда, чудесно пахнет! – говорю я тете.

– Этот парфюм называется «Втридорога», – язвит дядя Луи.

– Это «Уайт даймондс» от Элизабет Тейлор, – поправляет его тетя Лил.

Одета она просто: темно-синий велюровый спортивный костюм и кроссовки на платформе, помогающие ей пересечь отметку в 150 сантиметров. Зато короткая стрижка со светлым мелированием совсем свежая. Руки, шея и уши сплошь в бриллиантах, как у Бейонсе. Самых настоящих. И ради них тете даже не пришлось прыгать в толпу зрителей в ковбойской шляпе и расшитом кристаллами боди, ей вообще не пришлось выходить из дома.

– Ну что, ребятки, по «Хайболу Баратт»? – предлагаю я, смешиваю в двух высоких стаканах джин, имбирный эль и немного «Дюбонне», добавляю в изобилии лед и украшаю бортики лимонной кожурой.

– Хорошо, что вы пришли пораньше! – притворно радуется мама. – Давайте, что ли, в гостиной выпьем? Культурно чтоб.

– В другой раз, сестричка. Все самое интересное творится в кухне.

Дядя Луи высоко поднимает стакан, а потом делает глоток. Мама ставит на стол поднос с пармезаном, салями и таралли[14] и берет с верха стопки две тисненые салфетки с надписью «Не пей много – дурачком станешь».

– Присядь, Филли. Чувствуй себя как дома. А выпечка чья?

– Я сама пекла таралли, – отвечает мама, разглаживая руками скатерть в красную клетку. – Ничего?

Вместо ответа дядя Луи здоровается с отцом:

– А вот и ты!

Папа вплывает в кухню в облаке одеколона «Аква Велва», волосы его зализаны назад, будто у школьника в первый день учебного года.

– Как поживаешь, Лил?

– Потихоньку, Джо.

– Тебе налить, пап?

– Не откажусь.

Папа опускается в полукресло во главе стола. Он всегда там сидит: на диване ему неудобно, а от обычных стульев стреляет в бедро.

– Какие новости?

Дядя Луи бросает взгляд на меня и, прежде чем я успеваю его остановить, объявляет:

– Мы с Джесс едем в Италию. В командировку. Лил остается. Она без своих сериалов не проживет, а я не знаю, ловит ли там спутниковое телевидение.

– Сериалы и записать можно, – вставляет тетя Лил. – Просто настроения нет. Осенью хочется залечь в берлогу.

Тетя обхватывает себя руками, словно мерзнет даже в кухонной жаре, я же горю, будто тифозная.

Мама хлопает в ладоши:

– Мы с папой тоже поедем! Берлога не для нас!

– Мы едем по делу и… – начинает было дядя Луи, но мама перебивает его:

– Позовем Конни и Джо! И детей пусть берут, пока они маленькие и могут пропускать учебу без последствий. Будем останавливаться в мини-гостиничках. А можно поехать в круиз по Средиземноморью! Я видела предложения для всей семьи. Хочешь сидеть на корабле – сиди! Хочешь сойти на берег и все осмотреть – сходи! Семейное возвращение к итальянским корням! Я всегда об этом мечтала. Даже кинозвезды стекаются на родину! Лоррейн Бракко купила дом в Сицилии. Стэнли Туччи устроил кулинарное путешествие по всей стране. Италия в тренде! На что еще тратить соцпособие? Жизнь коротка.

– Вас никто не звал.

Со всех сторон на меня устремляются подозрительные взгляды. Может, родные думают, что я пьяна (женщинам Монте и Баратта случалось выпивать в процессе приготовления воскресного обеда)? Да и пусть! Эта поездка – мое итальянское приключение и ничье больше! Уж слишком она важна. Если выбирать самое пугающее словосочетание, это будет не «внезапная турбулентность», «несчастный случай» или «обвисшая кожа». Это будет «семейная поездка».

– Вот, значит, как, – бормочет мать, кладя руки на колени.

– Я не шучу.

В кухне воцаряется мертвая тишина. Единственные звуки – бульканье подливки.

– Мы никого не берем. Я еду в Италию впервые. Она только моя.

В одной руке у меня шумовка, в другой – сервировочная вилка, я воинственно сжимаю их.

– Господи, да это страна, она общая! – уязвленно протестует мать.

– В другой раз. Мы едем в командировку. Слоняться по магазинам и туристическим местам будет некогда. Правда, дядя Луи?

Голос дрожит. Мне нужно подкрепление. Дядя дает знак опустить мое кухонное оружие и приходит на помощь:

– Переговоры с поставщиками – страшное дело. Лучше нам с Джесс поехать пока одним. Это все только ради фирмы, много с чем нужно разобраться.

– Хорошо, хорошо, не поедем мы, – отмахивается мама. – Настолько в лоб мне еще не отказывали. Я думала, с семьей веселее будет.

Филомена Каподимонте-Баратта – черная стрела. Ее густые темные брови ничуть не менее выразительны, чем прямой нос и полные губы. Она не поддалась моде в 70-х, не выщипала их в ниточку, и теперь, в пожилом возрасте, это играет ей на руку. С ними мама выглядит молодо, даже когда забывает вовремя сходить в салон «Мона Лиза» закрасить седину и ее волосы начинают напоминать мрамор «неро маркина», черный с белыми прожилками.

– Филли, мы с Джесс там все разведаем, а потом можно будет уже и всей семьей ехать. Увидишь ты Италию, обещаю. Но пока что у нас миссия на двоих.

К счастью, в этот момент в дом входят Конни, ее муж и три дочки, отвлекая на себя всеобщее внимание.

– А вот и Домингесы! Давайте разувайтесь! – кричит мама им из кухни, а потом тихо цедит в мою сторону: – Думаешь, обрадуется твоя сестра, что ты собралась в Италию без них? Что-то я сомневаюсь.

Я бросаю на дядю Луи взгляд, полный отчаяния. Он делает движение пальцами, будто разглаживает пласт теста. «Не глотай наживку, Джесс. Не надо».

– Боже, как трудно собрать трех девчонок на воскресный обед! – возвещает Конни, впархивая в кухню в простых, но элегантных бежевых брюках и шелковой блузке; даже после трех родов живот у сестры впалый, как ямка, которую мы делаем в горке муки на мраморной разделочной доске, когда готовим тесто на пасту. – Мам, ты святая. Не знаю, как ты справилась.

– Через силу, врать не буду.

Мама отхлебывает коктейль. Конни по очереди целует всех в щеку. Ее идеально выпрямленные темно-русые волосы ниспадают на плечи, и ни одна прядь не выбивается. Диего жмет руку отцу и целует мать. Муж Конни высок и строен. У него небольшой нос и кустистые брови, а очки такие, что в них он кажется профессором, хотя на самом деле работает в сфере финансов.

–Спасибо за приглашение!– говорит он.– Девочки, поздоровайтесь с nonna и nonno, zio Луи и zia Лил.

Алекса, Алисия и Эбби могли бы сойти за тройняшек, хотя на самом деле погодки, младшей восемь. У них карие глаза и буйные темные кудряшки, как у меня.

– И тетю Джесс не забудьте, – напоминает Диего дочерям.

– Только к плите не подходите, я сама подойду!

– Это в нее у вас такие волосы, – добавляет он.

– Простите уж, – ласково говорю я и, присев, обнимаю всех трех девчонок сразу.

Конни зыркает на меня.

– Да мы обожаем кудряшки, ведь правда? Это Господь, посылая мне с небес дочек, наградил их завитушками, как у лент на подарках. Вы мои подарочки!

– Я не хотела обидеть. Люблю своих племяшек-кудряшек! – говорю я, прижимая их к себе.

Папа подносит тарелку:

– Берите таралли!

– Подсолить бы немного, – жуя, тактично замечает Диего, – а текстура идеальна.

– Диего, ты почти что итальянец, – заключает мама.

– Почему не говорят, что итальянцы почти что колумбийцы? Послушать итальянцев, они лучше всех, – смеется Диего.

– Так и есть, – отвечает с улыбкой дядя Луи.

Пока пикировка не продолжилась, я вручаю Диего коктейль. Пусть сгладит острые углы – отношениям большой семьи шлифовки и полировки нужно не меньше, чем мрамору. Конни и Диего женаты уже двенадцать лет, а он все еще будто на испытательном сроке. Так уж в нашей семье обстоят дела с новой родней. Породнился – будь готов, что примут тебя не скоро, если ты, конечно, не Бобби Биланча, самый завидный жених Лейк-Комо.

Диего поднимает бокал:

– За итальянцев!

Диего управляет небольшим хедж-фондом и когда-нибудь обязательно разбогатеет, вот тогда-то его слова в этом доме будут иметь вес.

– Мы на месте, мам! – слышится от входной двери голос моего брата. Уж его мнение всегда на вес золота. Брат не снимает лакированных туфель фирмы «Тод», пусть дома так не принято, но ему можно. Его жена Кэти, дизайнер интерьеров с большой буквы, и их двое детей чинно разуваются и выстраивают обувь в рядок под банкеткой.

– Начинай варить равиоли, – распоряжается мама. – Твой брат уже здесь.

Открой НАСА звезду жарче и ярче солнца, об этом вряд ли объявили бы так же торжественно, как она возвещает о прибытии Джозефа Баратты-младшего.

Джо, как всегда, в пиджаке и галстуке, в последний раз он носил что-то другое, когда играл за бейсбольную команду школы Святой Розы. Внешностью брат пошел в Монте: большой прямой нос, пухлые губы и холодные карие глаза. У его невысокой подтянутой жены Кэти глаза ярко-голубые, на носу россыпь веснушек, волосы огненно-рыжие. Их сын и дочь – парочка горящих спичек. Эти рыжеволосые голубоглазки ничуть не похожи ни на брата, ни на кого из нашей семьи.

– Тебя как звать? Вроде Раттиган? – спрашивает дядя Луи залезшего на диванчик рядом с ним сына Джо.

– Рафферти, – хихикает мой семилетний племяш.

– Ну а ты кто? – указывает дядя Луи на выглядывающую из-за спины Кэти шестилетнюю девочку.

– Это моя сестра! – кричит Рафферти. – Она боится.

– Зовут ее, кажись, Макдугал? – серьезным голосом спрашивает дядя Луи.

– Маккензи! – хором отвечают дети.

– В семье Кэти это традиционное имя, – сердито поясняет Джо.

– Да шучу я, Джоуи, не кипятись. Просто ищу итальянские корни. Но с твоими ребятами, пока найдешь, вилкой до некрополя этрусков докопаться можно.

Кэти спешит на помощь мужу:

– Зачем копать, дядя Луи? Наши дети – Баратты, итальянские корни читаются в фамилии.

– И то верно, – добродушно соглашается дядя. – Вы уж простите. В мои времена итальянских детей называли в честь давно умерших родственников. Такая была традиция. А вы даете имена в честь ирландских пабов. Прогресс налицо.

Я ставлю на стол поднос кростини[15]. Со всех сторон сразу тянутся руки, будто мы играем в блэкджек в Вегасе и наступило время делать ставки. Вскоре дети всей кучей несутся к двери подвала, распахивают ее и бегут вниз.

– Не трогайте ничего! – кричит мама им вслед. – Там полно электроприборов и провода торчат!

– Да нормально все будет, – успокаиваю я маму. Значит, детям играть небезопасно, а мне жить в помещении с повышенным риском удара током вполне можно?

– Ладно, отставим шутки. Кэти, Джо, у вас славные дети. После обеда я их позабавлю, – говорит дядя Луи. – Монеток захватил.

– Сейчас детям монетки не интересны, Лу, – укоряет его тетя Лил. – У них есть видеоигры и айфоны.

– Смартфон фокусы не покажет! – И дядя Луи достает блестящий четвертак из уха тети Лил.

Дети поднимаются обратно. В руках Алексы, высоко поднятых над головой, моя карта желаний.

– Тетя Джесс, что это такое?

Вся семья оборачивается посмотреть на мою доску с журнальными вырезками и воодушевляющими словами. Мама прищуривается.

– Что там за сапог?

– Уже Италию не узнаешь, сестра? – говорит дядя Луи.

– Это карта желаний, – срывающимся голосом отвечаю я. Для человека, который зарабатывает рисованием, эта попытка осмыслить свою жизнь в коллаже выглядит жалко. Я раскрыта. Я у всех на виду.

– Алекса, копаться в тетиных вещах некрасиво. Положи где взяла, – отчитывает дочку Конни. Девочка чуть не плачет.

– Ничего страшного, Алекса. Потом научу, как такую сделать.

Я выуживаю равиоли из кипятка и выкладываю их на блюдо.

– Что за карта такая? – любопытствует мама.

Раз уж все вопреки моим желаниям увидели карту, можно и признаться, что я ищу просветления, хотя это дело личное.

– Задание на визуализацию. От психотерапевта.

– От кого?! – вскрикивает мать.

– Мама, психотерапевты полезны, – говорит Кэти.

Диего кивает:

– Смотря какой специалист, конечно. Но если он коллажи задает, значит, подходит творчески.

– Она. Мой врач – женщина. Общаемся по Сети.

Я поливаю равиоли маринарой. Мама промокает лоб салфеткой.

– Ты изливаешь свои проблемы незнакомцам в Сети? Почему не отцу Белейнишу? Он рядом. Почему бы с ним не поговорить?

– Не пойду я к священнику!

– Каких только печалей они не выслушивали, – встревает папа.

– Мою не выслушивали.

– Священник хотя бы денег не берет.

– Вряд ли дело в деньгах. Все совсем плохо, Джесс? – заботливо спрашивает брат.

На помощь мне приходит сестра:

– А что, хорошая затея. Джесс нелегко пришлось. Иногда как раз полезнее взгляд со стороны, от незнакомца, который не опознает тебя среди подозреваемых, если что.

– Спасибо, Конни.

Сестра всегда за сохранение душевного здоровья. После рождения Алексы она ходила в камеру сенсорной депривации. Но мои проблемы никакими солевыми ваннами не решишь. Семья ничего обо мне не знает.

– Доска доской, а Джесс собирается в Италию с Луи и никого больше не берет, – объявляет мама.

– Съездим еще. Италия никуда не денется.

– Не понимаю, чем мы провинились.

Я взглядом умоляю Конни переключить маму, пока я не вышла из себя.

– А я полностью за, – вставляет сестра. – Джесс никогда не была в Италии. И всю жизнь о ней мечтала. Когда мы делили комнату в детстве, над кроватью Джесс висела карта Италии, а на шкафу – постер итальянской сборной по футболу. Ты хоть раз футбол-то смотрела?

Я мотаю головой:

– Просто футболисты были красавчиками.

– Постеры по разным причинам вешают, – дипломатично заключает дядя Луи. – У меня в кабинете раньше висел портрет актрисы Лони Андерсон.

– Но я заставила его снять, – подмигивает тетя Лил.

Конни продолжает:

– Джесс отучилась на специалиста по итальянской культуре. Но даже по обмену не выезжала. Пора уже. Пусть летит.

Я остервенело натираю пармиджано реджано сверху на равиоли.

– Обед готов! Прошу к столу.

Вся семья рассаживается. Кроме меня, конечно, ведь я не только повариха, но и официантка. Отец занимает место во главе стола. Я ставлю равиоли в центр и кладу сервировочную ложку рядом с Конни. Беру с бокового столика блюдо рапини, чтобы тоже предложить гостям. Мама поднимается со стула:

– Чем помочь?

– Ничем, я справлюсь.

У дальнего конца стола забираются на сиденья дети.

– Разве не здорово, что дети уже выросли и сидят со всеми? – восторгается мама. – Малыши, конечно, сладкие, но эти высокие стульчики… Как же я была счастлива, когда выставила наши на распродажу старья в школе Святой Розы.

– Думаю, вы поторопились, – подает голос Диего.

– У тебя новости, Конни? – с надеждой спрашивает мама.

– Нет. Можно даже не ждать.

– От нас тоже новостей не будет. Больше никогда, – машет рукой Кэти, сидящая напротив.

– А вдруг ребенок появится у Джесс? – высказывает предположение Диего. – Так что всю эту пластиковую фигню лучше оставить. Пригодится еще.

Тетя Лил спешит выручить меня:

– Джесс, тебе помочь на кухне?

– Даже не думай, Лил. Сиди, – улыбается мама. – Сегодня бенефис Джузеппины.

Я выдавливаю улыбку.

–Рада отвечать за воскресный обед, как zia Джузеппина.

Дядя Луи вилкой разделяет нежную подушечку равиоли пополам. Прикрыв глаза, пробует кусочек.

–Джесс, ты похожа на zia Джузеппину лишь в одном. Всегда вкусно готовишь подливку.

– Уметь готовить неплохо. Но есть вещи поважнее. Надеюсь, все мои дети и внуки унаследуют хотя бы каплю истовой тетиной веры. У нее были строгие нравственные принципы.

С этими словами мама выпрямляется, как акробаты в основании пирамиды, удерживающие над собой на стульях всю свою семью.

– Носить ее имя и готовить по ее рецептам – большая честь. Нет ничего важнее семьи, – говорю я, раскладывая детям еду.

– Что-то нас я на твоей карте желаний не видела, – еле слышно бормочет мама.

Папа бросается мне на помощь:

– Артишоки просто восторг! Хлебных крошек ровно сколько нужно.

– Спасибо, пап.

– Ты столько сил вложила. Я это ценю. У тебя ведь работа есть и свои дела.

– Вношу посильный вклад. Вы ведь с меня за проживание не берете.

– С родной-то дочери? – встревает мама.

– Не переживайте, скоро подвал можно будет сдать. Я ищу квартиру.

Мама опускает вилку:

– Квартиру? Где?

– В Хобокене.

– В Хобокене?! Монте сбежали из этой дыры, как только хоть немного встали на ноги. Зачем туда возвращаться?

– Филли, это всего в часе езды, – вступается за меня папа.

– Выбор остается за Джесс. Ей уже за тридцать, – добавляет Конни.

– Не труби только об этом на всю округу. Часики-то тикают.

– А мне Хобокен нравится, – подмигивает дядя Луи.

– Хобокен – это не выбор! Это приговор! – беснуется мама.

Отец переглядывается с дядей Луи и тетей Лил. Как бы я ни старалась спасти положение, чека выдернута. Секреты вырвались наружу. Пусть и только три. Италия, Хобокен и занятия с психотерапевтом поданы к столу горячими, как мясное ассорти. Мои решения рассмотрят, наколют и сожрут, как тефтели, ребрышки и куриные бедра.

– Уезжаешь, значит, доча? – говорит папа с грустью.

* * *

Я никогда не рассказываю семье заранее ничего важного, потому что мой выбор, как правило, осуждают. Но всего за один сеанс доктор Шэрон преподала мне важный урок: ну и пусть. Утаивать необязательно. Можно отпустить свои тайны, как связку красных шариков к солнцу, и пусть себе летят, ведь главное высказать правду, а куда ее занесет – не наша забота. Скорей бы первое ноября.

– Выходит, уже все решила. И когда переезд? – интересуется мама дрожащим голосом.

– При первой же возможности.

– Ты многое не учла. В Северном Джерси вечно пробки, – брюзжит мама.

Я смотрю ей прямо в глаза и стараюсь говорить как можно тверже:

– Хобокен очень изменился. Там красиво.

– И супермаркеты, говорят, хорошие, – поддерживает меня сестра. – Очень даже приятный город.

– Спасибо, Конни. Пора мне вылететь из гнезда. Правда, не могу припомнить птиц, которые жили бы в подвалах.

Я иду на кухню и возвращаюсь с серебряным подносом, на котором стоят кофейные чашки, блюдца, два графина с кофе разной крепости, сливочник и сахарница. Выходим на финишную прямую воскресного обеда. Тирамису в прямоугольной форме напоминает маленькое футбольное поле, присыпанное какао-порошком. Я помещаю его в центр стола под бурные восторги. Кэти забирает у меня поднос и подает кофе. Я ставлю с обоих концов стола по большой деревянной миске с разными орехами в скорлупе и раскладываю веером щипцы для орехов и лопаточки для извлечения ядер.

– Зови детей, милая, – просит мама.

– Я уже дала каждому по мороженому. Они на заднем дворе, вне себя от счастья.

– Расскажите про поездку-то. – Кэти раскалывает грецкий орех. – Что на повестке дня, дядя Луи?

– Сперва поедем на каменоломню в Каррару. Туда, где я работал. В каком году это было, Лил?

– Не знаю, это было до нашей встречи.

– Значит, в семьдесят первом или семьдесят втором.

– Не позже, мы познакомились в семьдесят третьем.

– Уж я-то не забуду. Когда на городском празднике я увидел тебя в том сарафане, жизнь перевернулась навсегда.

– Да ты одержим, дядя Луи, – улыбается Конни, передавая мужу сливки. – Видишь, как бывает? Всю жизнь женаты и все так же влюблены.

– Это прекрасно, – закатывает глаза Диего. – Думаю, все дело в том, что у них нет детей.

В столовой воцаряется тишина, слышен только хруст крепкого ореха, с которым борется мой отец.

– Мы бы порадовались, будь у нас малыш, – раздается тихий голос тети Лил, – но небеса не послали нам его.

– Я не хотел обидеть. Мне жаль, – искренне извиняется Диего.

– Ну так вот, – возвращается к своему рассказу дядя Луи, – когда я жил в Италии, то чего только в карьере не делал. Сначала транспортировкой занимался. Потом обучили пилить камень. Горнорабочие ничего не боятся. Они всегда на высоте. Буквально. Висят в воздухе на тросах, как акробаты.

– Еще в беготне за юбками попрактиковался, – язвительно добавляет тетя Лил, – цеплял девушек своим ломаным итальянским.

– Вообще-то он и правда серьезно работал, Лил. Ты ведь чуть не умер там, правда, Лу? – спрашивает мама.

– Да, но обошлось. Ради Италии я готов и не такие опасности переживать, – подмигивает мне дядя Луи.

– Мы с Кэти помоем посуду за тебя, – с улыбкой обещает Конни и осушает свой бокал.

– Спасибо вам.

Почему «за меня», если мы все из этой посуды ели, а я еще и готовила? Ну да ладно. Я беру форму с тирамису, отрезаю внушительный кусок и кладу его на тарелку. Интересно, как родные справятся в следующее воскресенье, когда вся готовка, подача и уборка лягут на их плечи. Но это не моя проблема. Я пересаживаюсь поближе к тете Лил и дяде Луи.

– Ты сама готовила? – спрашивает дядя Луи, съев кусочек. – Амаретто ровно сколько нужно – пропитался, но не размок. – Он откладывает вилку и обращается к Конни: – Зови детей! Пришло время волшебства!

– Только чур не учить их итальянским ругательствам! – оборачивается Конни по пути во двор.

–Конни, ты моя племянница, и я тебя люблю. Но ты своими правилами лишаешь жизнь всех красок. Будь проще. Одним из моих самых счастливых дней стал тот, когда дядюшка Майк научил меня слову fongool[16]. Всякий раз, произнося это, я чту его память.

– Нашел способ! – возмущается мать. – Чтил бы лучше его память, разбирая и собирая моторы, как он умел!

– Лу, сделай как просит Конни, – уговаривает мужа тетя Лил. – Это ее дети.

Дядя Луи отодвигает стул подальше от стола. Когда сбегается малышня, он снова садится.

– Кому четвертак? – С этими словами дядя Луи вытаскивает из уха Алексы сияющую новенькую монетку и протягивает ее девочке. Дети визжат от восторга.

– И мне, и мне! – нетерпеливо подпрыгивает Рафферти.

Дядя Луи по очереди щекочет каждому уши и как по волшебству достает оттуда четвертаки. Я собираюсь взять графин на кухню и снова наполнить его кофе, как вдруг Маккензи спрашивает:

– Дядя Луи заболел?

Оборачиваюсь. Дядя свесил голову на грудь. Монетки высыпаются из разжавшегося кулака и катятся по полу.

Отец резко встает и задвигает стул.

– Что с тобой, Лу? – верещит тетя Лил. – Лу!

– Мам, проводи тетю Лил в гостиную, – без тени волнения распоряжается Джо. – Срочно все на выход. В гостиную.

Диего подталкивает к дверям Конни, Кэти и детей. Впервые за весь вечер племянники притихли. Зато тетя Лил отчаянно рыдает и выкрикивает имя мужа. Наконец маме удается вывести ее из комнаты. Джо тыкает пальцем в экран телефона:

– Я звоню в «скорую».

– Лу, ты как? – спрашивает папа, пытаясь вернуть дядю Луи в нормальное положение.

Ответа нет. Дядя Луи смотрит в пустоту стеклянными глазами.

Довольно скоро прибывают парамедики. Конни провожает их в столовую. Двое, совсем молодые, чуть за двадцать. Встав на колени, они проверяют пульс и дыхание дяди Луи. Входят еще два человека с разным оборудованием и в считаные секунды поднимают дядю на каталку. Один из них спокойным голосом объясняет пациенту, что происходит, но вряд ли тот что-то слышит. Лицо дяди Луи приобрело такой же серый цвет, как пестрый терраццо, который он положил в столовой в 1992 году.

Страшно взволнованная мама подталкивает меня к входной двери, вслед за каталкой.

– Будь с ним, – велит она. – Я поеду за вами вместе с Лил. Она в истерике.

5 Луи, Луи[17]

Дядя Луи лежит на спине на больничной койке, накрытый тонким одеялом цвета лаймового сорбета. Я радуюсь его похрапыванию, ритмичному, как тихий писк аппаратуры сверху. Врач обещал, что результаты анализов будут готовы к утру. Жду не дождусь восхода солнца.

О чем только думала моя мать, когда привезла нам еду? Ее брат перенес сердечный приступ. Тефтели, колбаски и свинина с подливкой человеку с закупоренными артериями не очень годятся. Весь подоконник заставлен квадратными пластиковыми контейнерами с остатками воскресного обеда, и я переставляю их, будто десятилетняя девочка, играющая в лего. Мне вспоминаются кран и грузоподъемные тали в порту, где мы в последний раз принимали мрамор из Италии. Сон не идет, так что я открываю заметки и начинаю набирать текст. Хочется запечатлеть каждую деталь моих дней с Луи Монте.

* * *

На берегу широкого залива Атлантического океана стоит крохотный городок Перт-Эмбой, где расположен один из самых оживленных грузовых портов Нью-Джерси. Дважды в год сюда прибывает судно из Италии с каррарским мрамором и тосканским гранитом. Присутствие на разгрузке – семейная традиция Каподимонте, начало которой положил мой прадед. По подсчетам дяди Луи, весной 2024 года он приехал сюда уже в девяносто шестой раз.

Стоя на безопасном расстоянии, дядя наблюдал, как слэб «каррара боргини» закрепляют с помощью крюков и тросов и тянут с палубы ввысь. Белый мрамор с серыми и золотистыми прожилками медленно плыл по воздуху по воле работников дока, управлявших подъемным механизмом. Плита была так велика (двадцать футов в высоту и почти столько же в ширину), что погрузила док в тень.

Рабочие в перчатках сбежались к грузу. Отсоединив тросы, они осторожно задвинули плиту в ящик, где она должна была вертикально стоять в полной безопасности, пока материал не развезут по всему Нью-Джерси. Один за одним слэбы взмывали в воздух, и вскоре дощатый причал уже скрипел под весом выгруженного мрамора. Все было как в сцене постройки небоскреба в фильме «Источник», который бабушка Монте любила больше всего остального старого кино с канала Ти-си-эм. Не хватало только Гэри Купера с дрелью.

Дядя Луи всегда оставался комком нервов до самого конца транспортировки. Мрамор долговечен, но хрупок. Ударишь в уязвимое место – расколется и останутся одни обломки. В этом он совсем как люди.

В конце дока появился черный кроссовер «кадиллак» и аккуратно проскользнул на место рядом с дядиной «импалой».

– Гульо! – помахала я рукой, завидев знакомый силуэт. – Мы здесь!

Периодически активизирующийся деловой партнер дяди Луи двинулся к нам. На нем были белая рубашка, ярко-розовый галстук и темно-синий костюм в тонкую полоску. Седые волосы он зачесал назад при помощи геля. Брыли делали его похожим на итальянского бульдога.

– Ну как тут все? – Прищурившись, Гульо смотрел, как плывет по воздуху в док последняя мраморная плита.

– Вроде ничего, проблем нет.

– Пока нет, – буркнул Гульо.

Он двинулся на причал к дяде Луи, я пошла следом.

– Где тебя черти носили? – поприветствовал дядя партнера.

– Бумагами занимался, Лу. Их просто море.

– А ты в нем акула, – сказал дядя Луи, не сводя глаз с мраморной плиты у себя над головой. – Какая же в этом «неро адзурро» бесподобная золотая прожилка. Идеальный срез, как на торте. Тут всего половина от оговоренного, но с итальянцами всегда так. Шлют что вздумается, каким бы ни был заказ.

– Я все улажу, не волнуйся. Керриган – парень нормальный. Если недогрузили – он там поправит.

Дядя Луи почмокал губами, как обычно делал, когда в процессе размышлений приходил к неутешительному выводу. Заложив большие пальцы в карманы жилета, он пошел в конец причала, где стоял главный такелажник в рабочем комбинезоне. Тали поскрипывали, опуская плиту все ниже. Наблюдая за окончанием разгрузки, дядя Луи покачивался с пятки на носок. Гульо прошмыгнул за ним и остановился совсем рядом, стараясь краем уха уловить разговор между дядей и такелажником.

Дядя Луи гнался за эксклюзивностью. Он уверял клиентов, что такого каррарского мрамора они ни у кого больше не найдут. Иногда нам привозили слишком много. Мы старались рассчитывать потребность и не допускать излишков, но как ни считай, мрамор часто оставался. В каждом туалете в каждом доме на озере стоит раковина из «арабескато», розового мрамора с бежевыми узорами, избыток которого дядя Луи не стал выставлять на продажу.

Дядя Луи договорился провести полную инвентаризацию вместе с Гульо, и тот кивнул.

Решив все вопросы, дядя и Гульо пошли к рабочим, выстроившимся перед ящиками с мрамором. Правой рукой дядя Луи пожал руку бригадира, а левой вытащил из нагрудного кармана пиджака белый конверт. Бригадир взял конверт и убрал его в задний карман, чтобы потом разделить деньги. Даже Удивительный Крескин[18] со своими фокусами не смог бы обращаться с конвертом ловчее.

Внутри были чаевые – хрустящие купюры, такие же чистенькие, как в тот день, когда сошли с печатного станка. Я-то знаю, я сама занималась пересчетом денег и запечатыванием конвертов. Дядя пожал руку всем рабочим без исключения и лично поблагодарил каждого за работу. Гульо двигался вдоль шеренги вместе с дядей и кивал, стоя за его спиной. В такие моменты в дяде проглядывало благородство минувших времен, когда было принято заботиться о работниках и выражать благодарность так, чтобы это правда имело значение.

– Не пообедать ли нам? – спросила я, когда оба вернулись.

– А есть чем пообедать? Умираю с голоду. – Дядя Луи хлопнул в ладоши и потер руки, будто обрабатывая их невидимым санитайзером.

– Мама дала нам еду с собой.

– Тогда уговаривать не придется. Моя сестра отлично готовит. Поедим на воздухе? – кивнул дядя Луи на столики у причала. – Ты с нами, Гульо?

– Спасибо за приглашение, но у меня дела в Бриэле.

– Вопрос какой категории предпочтет наш участник? Животные, растения, женщины? – подколол приятеля дядя Луи.

– Гравий, – улыбнулся Гульо, отдал честь и пошел к машине.

– Гульо никогда не ест с нами, – заметила я, доставая термосумку с заднего сиденья «импалы».

– Он голоден только до женщин. «Гравий», так я и поверил…

– Вроде его прибыли это не вредит.

– Он хороший бизнесмен.

О бизнесменах дядя Луи говорил так: «Если кто-то называет себя хорошим человеком, обычно верно обратное». В «Мраморе и камне Каподимонте» сделками заведовал он, а я отвечала за дизайн, работу с клиентами и иногда за обед.

Дядя Луи сел за старый стол для пикника, весь растрескавшийся и потемневший.

– Хлипкий, конечно, но сойдет.

Вдруг раздался звонок его телефона.

– Надо ответить. Италия.

Дядя включил видеосвязь с нашим поставщиком Конором Керриганом.

–Да, Конор. Ничего, да. «Боргини» как-то маловато. Уладь по возможности. Мне есть куда пристроить четыре тонны, если столько найдется. Ясно. Va bene[19]. Поздоровайся с моей племянницей, – сказал дядя и развернул экран ко мне.

–Ciao, Джузеппина.

Тридцатипятилетний Конор Керриган – просто красавчик. Его отец начал сотрудничать с нашей компанией примерно в те времена, когда дядя Луи возглавил ее вместо деда. Конор стал заведовать импортом пару лет назад, после смерти отца. Мрамор – семейное дело, и не только у итальянцев.

– Мы когда-нибудь встретимся лично? – спросила я.

– Конечно. Я сообщу, если буду в Джерси, – добродушно ответил он.

Пока дядя Луи и Конор обсуждали поставки, я доставала разносолы. Завернутые в вощеную бумагу свежие булочки, щедро сдобренные маслом и укрытые тончайшими ломтиками пряной капиколы. Баночку консервированного красного перца, термос лимонада и по сахарному печенью каждому на сладкое. Наконец дядя Луи завершил видеозвонок. Он аккуратно развернул булочку и внимательно ее рассмотрел. Откусил, принялся жевать и вдруг подозрительно сощурился:

– Это мой любимый сэндвич. Чего же хочет моя сестра? Она явно что-то задумала.

– Думаю, просто решила порадовать брата. Ты считаешь, тут есть тайный умысел?

– У нее он всегда есть.

Дядя Луи отхлебнул лимонад.

– Все такое вкусное, но наступает период в жизни, когда как раньше вкусно уже не будет.

– Звучит печально.

– Пожалуй. Но не будем унывать. – С этими словами дядя Луи выудил пластиковой вилкой ломтик красного перца и отправил в рот. – Филли сама их закрывала? – спросил он, одобрительно кивнув. – Моей сестре нужно было открыть ресторан. Я предлагал с этим помочь, но она так и не простила, что я не дал ей работать в мраморном бизнесе.

– А что было не так?

– Итальянские семейные фирмы долго не живут.

– Ты ведь шутишь? Как же «Феррагамо»? «Прада»? «Дому Гуччи» сто лет.

–Думаешь, все эти люди работают с кожей и шьют обувь? Mannaggia[20]. Думаешь, горбатятся, как мы с тобой? Да ничуть! Все производится на фабриках, а они только лепят свое имя. А сами сидят на террасе где-нибудь на Капри, попивают вино и прохлаждаются, любуясь на плывущие мимо яхты олигархов. Работают они, как же. Денежки считают, вот и вся их работа. Потому мне и нравится иметь дело с этим Керриганом. Он мои глаза и уши в Италии, на него можно положиться, как когда-то на его отца. Нет ничего полезнее для бизнеса, чем взять в партнеры хорошего ирландца.

– А с мамой у вас что случилось?

– Работа с клиентурой – это не ее. – Дядя Луи выбирал слова так осторожно, будто должен был взять лишь одно печенье из горы сладостей. – Филли не умеет налаживать контакт. Вместо того чтобы уговаривать людей, она их отговаривала. Работай она в «Мраморе и камне Монте», компания превратилась бы в пыль. Ну нет у нее хватки.

– Мы спрашивали, почему она ушла. Ответ был всегда разный.

– Я ее уволил.

– Мы думали, она уволилась сама. После ухода она сказала только: «В жизни больше не заговорю со своим братом».

– Ну вот и это тоже. Филли не умела конфликтовать. Точнее, разрешать конфликты. Затеять спор-то могла, но никогда не знала, ради чего. Все принимала близко к сердцу и обижалась. А в бизнесе надо уметь договариваться. Слышала, как я беседовал с Конором? Мы обсуждаем, планируем, договариваемся. А моя сестра так не может. Стоило нам разойтись во мнениях, как Филли взрывалась, отгораживалась и отправляла меня на Остров без обратного билета.

Остров в семье Монте – это воображаемое место, куда отправляют тех, с кем не хотят больше разговаривать. В некоторых семьях такое поведение называют бойкотом или игрой в молчанку. Иногда ты сам не понимаешь, почему оказался на Острове. А когда обстоятельства меняются и с тобой снова заговаривают – не знаешь, как так вышло, да и не спрашиваешь, потому что не хочешь обратно на Остров.

Я задумчиво жевала сэндвич. Моя мама отослала на Остров столько людей, будто посезонно арендовала там домик.

– Она говорила, изгнание из семейного дела было предопределено. Будто бы дедушка всегда любил тебя больше, чем ее.

– Тут не поспоришь. Наш отец был хорошим человеком, но при этом типичным иммигрантом. Уезжая, он взял Италию с собой в чемодане. А у итальянцев сын-первенец непогрешим. Так что во всех грехах всегда винили твою мать. Так уж повелось. А еще папа говорил, что с сыном переживаешь из-за одного членоносца, а с дочерью – из-за всех членоносцев в городе. У него были и сын и дочь, так что уж он-то знал, – усмехнулся дядя Луи.

Он высвободил из вощеной бумаги печенье и разломил его пополам.

– Пекла тоже Филли?

– Каролина Джованнини.

– У нее лучшее печенье в Лейк-Комо, – похвалил дядя, стряхивая крошки с рук бумажной салфеткой. – Но хватит о бискотти. Пришло время Джесс. И я это искренне, пора уже починиться. Пересобрать себя заново. Выдам тебе на этой неделе небольшую премию. Купи себе не черную одежду. Развод не повод для траура.

– Я строго одеваюсь для работы.

– Как будто ты монашка. Надо уже за себя взяться. Мы с Лил всегда говорим, что ты в семье Баратта самая хорошенькая. Лицом уж вышла точно. Теперь бы только наряд к лицу.

Я бросила взгляд на свои простецкие черные брюки на резинке и удобную обувь – не портить же лучшие туфли на объекте. Дядя прав. Я одеваюсь, как девушка на раздаче лекарств в психиатрической больнице.

Я прибралась на столе и вернула термос в сумку.

– В выходные иду стричься. Может, челку забабахаю.

Прозвучало довольно жалко.

– Хватит уже накручивать косичку вокруг головы. Альпийский стиль – это для нюнь, ну или чтоб на лыжах кататься.

Я слегка обиженно погладила длинную каштановую косу, спускающуюся мне на плечо, как ручная змейка.

– Это коса-водопад, – пояснила я. – Привыкла к ней уже.

– Пора меняться. Упускаешь лучшие годы. Придет время, и тебе совсем не будет дела до сумочек и туфель. Плюнешь на все, начнешь хранить купюры в лифчике и носить резиновые сандалии на липучках.

– Пока до такого не дошло.

Он нарисовал в воздухе пальцем букву «О».

– Вода уже крутится у слива.

* * *

Я начинаю осознавать важность ведения дневника. Записи помогают мне вспомнить, какие слова подбирал дядя, как их произносил и что в них вкладывал.

Дядя Луи храпит на больничной койке так громко, что рано или поздно сам себя разбудит. Большие ноздри раздуваются и снова сдуваются. Выглядит он совсем болезненно. Может быть, все из-за сероватого света ламп и желтизны стен. В голову так и лезет наихудший вариант развития событий. Не могу представить себе жизнь без дяди Луи. Знать бы заранее, чтобы подготовиться, но у нас в семье люди не борются подолгу – вздохнут да умрут.

Слышу жужжание телефона с вершины башни из пластиковых контейнеров на подоконнике. Захожу в сообщения.

БОББИ: Как Луи? Мне мама звонила.

ДЖЕСС: Спит. Ждем результатов обследований.

БОББИ:

ДЖЕСС: Спасибо.

БОББИ:

Слушай, я не ответил, потому что не знал, что сказать. Не думал, что ты по мне скучаешь. Давай позже поговорим.

ДЖЕСС: ОК.

Заняться в больнице совершенно нечем, только изводить себя. Неожиданно мне становится жаль, что у нас с Бобби не сложилось, ведь нет ничего хуже, чем бояться в одиночестве. И вот я уже снова открываю заметки и вспоминаю день, когда впервые поняла, что люблю Бобби Биланчу.

* * *

Я стояла на возвышении в правой части сцены с кучкой девчонок, обладавших, как и я, красивыми певческими голосами. Нам предстояло петь в хоре в ежегодном школьном спектакле, в 2004 году это был мюзикл «Красавица и чудовище». Никто из хористок не пробовался на роли со словами, потому что конкуренция слишком пугала. Но все же нам было по тринадцать, и мы не могли упустить возможность наштукатуриться по полной наперекор матерям – под предлогом, что это для сцены. Я так густо накрасила ресницы, что веки чуть ли не опускались. Розовые румяна и блеск для губ клюквенного цвета делали меня похожей на глазастое яблоко в карамели, но я хотела, чтобы лицо можно было различить с задних рядов.

Девочки из хора изображали горожанок и нарядились в платья подружек невесты, выпрошенные у мам. Бабушка Монте снабдила всех передниками из своих запасов, придавшими нам вид кухонной прислуги стародавних времен. Я собиралась выступать в платье из тафты мятного цвета с рукавами-крылышками и глубоким вырезом сзади. Чтобы я не сверкала голой спиной, меня заставили надеть под платье футболку, без шуток. На переднике волнистой тесьмой был вышит контур Италии, а на месте Каррары краснела одинокая фетровая звездочка.

Сестра Тереза замахала мне рукой:

– Джесс, почитаешь по ролям с Бобби Биланчей?

Девчонки ошарашенно уставились на меня.

– Тебе посчастливилось репетировать с самим Бобби?! – Ханна Мальпьедо едва не задыхалась от восторга.

– Я ему с домашкой по математике помогаю, – объяснила я. Примерно в то время, когда Бобби перестал таскать у меня еду, он начал отставать по математике, а поскольку мы жили через две улицы, меня назначили ему в помощь. Мы занимались то у меня на кухне, то у него. Обе мамы подкармливали нас тефтельками в булочках, бульоном с мелкой пастой или полосками куриных отбивных с соусом маринара.

– Математика – это не мое, – вздохнула Пьера Кашано. – Но я могу помочь Бобби с английским! – крикнула она мне вслед, пока я спускалась в зал за сестрой Терезой.

Бобби в костюме Гастона[21] сидел в коридоре перед залом прямо на полу. На нем была старая отцовская белая рубашка с обрезанными рукавами. Штанины Бобби закатал до колен и подпоясался веревкой. «Помпадур», в который зачесали его черные волосы, был такой высокий, что смахивал на шапку. За ухом торчал простой карандаш.

Монахиня отдала мне свой экземпляр сценария, где были все реплики, а не только страницы для хора, как в моем.

– Бобби, Джесс прогонит с тобой текст. К субботе чтобы от зубов отлетало!

– Да, сестра.

Бросив на меня выразительный взгляд, сестра Тереза вернулась в зал. Толстый сценарий с ее пометками придавал мне вес. Наделял авторитетом. Мне поручили работать с исполнителем одной из главных ролей. Уверенность так и наполняла меня. Я села рядом с Бобби.

– Я не могу запомнить слова, – с грустью признался он.

– Все получится. Не унывай. Вместе справимся.

Он улыбнулся:

– С тобой всегда спокойнее, Джесс.

Глаза Бобби были такого же цвета, как глянцевая небесно-голубая масляная краска на школьных стенах. Правду говорили девчонки из хора. Бобби Биланча в школе Святой Розы первый красавчик. Он побарабанил карандашом по листам сценария. Потом посмотрел на меня, протянул руку с карандашом и продел его в кудряшку, выбившуюся у меня из-под косынки.

– Я слишком кудрявая.

– Мне нравится, – сказал он с улыбкой. – У меня дурацкий костюм?

– Рубашку не помешало бы вымочить в чае, состарить.

– Я скажу маме. – Бобби посмотрел мне прямо в глаза, и от этого вдруг стало не по себе. – Ты бы не сказала, будь он дурацким. Ты ни о ком плохого не говоришь.

– А ты бы сказал, смотрись я глупо в этом платье?

– Не глупо ты смотришься.

Кровь так и прилила к моим щекам.

– Мама надевала это платье на чью-то свадьбу в конце восьмидесятых. На плечах столько поролона, будто там грудь растет.

Бобби рассмеялся:

– Ну ты шутница!

Я открыла сценарий.

– Давай с первой сцены, – сказала я и подала реплику.

БЕЛЛЬ

С дороги, Гастон!

Бобби не сводил с меня глаз. Я не понимала, симпатична я ему или он просто вжился в роль, но мне эта игра определенно нравилась.

Бобби произнес слова своего героя.

ГАСТОН

Ты моя, Белль.

– Хорошо, дальше.

ГАСТОН

Не ходи в лес одна, Белль. Там опасно.

– «Тебе нужен…» – подсказала я.

– Тебе нужен сильный мужчина, который приглядит за тобой.

– Давай еще разок повторим.

Сестра Тереза переделывала текст самостоятельно, и вышло ужасно. Меня тянуло высказать Бобби свое мнение, но было страшно, что тогда он занервничает. Я перевернула страницу на начало сцены.

– У тебя красивые глаза, Джесс.

Я нашла строчку и приготовилась, но не успела сказать ни слова, как Бобби поцеловал меня. Соприкосновение губ было мимолетным, но так взволновало меня, что по ощущениям длилось часа полтора. Мой первый поцелуй! Хотелось подскочить, вбежать в зал и прокричать об этом всему хору. Но я вперилась глазами в текст.

– Прости. Не смог удержаться, – с улыбкой проговорил он.

Я сдвинулась так, чтобы сидеть напротив него, а не рядом.

– Надо сосредоточиться, – сказала я, но на мюзикл мне уже было плевать, ведь меня только что поцеловал Бобби Биланча.

* * *

– Вечно ты в своем телефоне. – Дядя Луи проснулся и пытается сесть на кровати. – Я скучаю по проводным телефонам. Они приковывали к месту, но не отбирали свободу.

– Тебе надо отдыхать, – говорю я, отрываясь. – А я просто в дневник пишу.

– Эта психотерапия у тебя уже как подработка.

– И то правда, – хихикаю я.

– Смейся, как бы плакать не пришлось, – подкалывает дядя Луи.

Я поправляю больничное одеяло, чтобы он был укрыт от шеи до пят.

– Где Лил?

– Мама повезла ее домой, отдохнуть.

– Давно я тут валяюсь?

– Точно не скажу.

– Есть всего два места на земле, где теряешь счет времени, – бар по соседству и больница. На третье место я бы поставил долгий брак.

Дядя Луи откидывается на подушку. Я смотрю на настенные часы.

– Тебя госпитализировали вчера днем. Сейчас два часа ночи. Понедельник.

Он тяжело вздыхает. Я крепко сжимаю спинку кровати.

– Как себя чувствуешь?

– Как будто на меня холодильник упал.

– Врачи тебя подлатают.

Голос у меня хриплый, сказываются усталость и вчерашняя нервотрепка. Дядя разглядывает палату.

– Больница-то хорошая?

– Кто ее знает.

– Спасибо за честность. Я в больнице впервые в жизни. Когда мне было одиннадцать, я сломал руку. Сам изолентой зафиксировал, так и срослась. Можешь у матери спросить.

– В детстве она пугала нас этой историей. Чтоб так не делали.

– С тех пор у меня локоть и не на месте. Левый который. Хорошо хоть спереди локтей не видно. Филли и сейчас еще сердится, что я тогда не пошел в больницу. Думает, будто другие знают тебя лучше, чем ты сам. Вот и на докторов надеется.

– Я погуглила твоего врача. В приложении «Стар Доктор» у него четыре звезды.

– Спасибо, но с фактами не поспоришь. Все дело в генах. Мой отец после третьего инфаркта умер. Два дома перенес. А с третьим повезли в больницу, да не довезли.

– У тебя инфарктов раньше не было.

– Ты помнишь моего отца?

– Смутно. Он выглядел как человечек из «Монополии».

– Это про него, про Луи Монте-старшего. Седые усы и волосы. Невысокий, но крепкий, как наковальня. Он тоже ненавидел больницы. Наверное, потому и умер в «скорой» по дороге. Не вынес мысли, что придется умирать в больнице. – Дядя Луи недовольно морщится. – Грустно, если это и есть мое последнее пристанище перед могилой. Погляди только. Лежу в коробке от «Флорсхайм», хотя всю жизнь носил обувь «Гуччи».

– Потому что у тебя узкая нога.

– Приятно, что ты подмечаешь детали, – улыбается он.

– Ты выберешься отсюда.

– Так или иначе. И если иначе, то ты должна кое-что узнать. Лил будет на что жить. А после ее смерти оставшееся достанется тебе. Ты наша единственная наследнца.

– Я? – Мысли в голове рассыпаются, будто конфетти.

– Еще ты исполнительница моего завещания. И в случае моей кончины фирма отходит тебе. Я все хотел поговорить об этом, но мы были заняты на объектах, руки так и не дошли. Кстати, у Гвидо и Риты Баттальини насос накрылся. Закажи замену. Они в Спринг-Лейке.

– Я разберусь.

– Придется со всем разбираться. Когда моя смена закончится, кто-то должен управлять аттракционом за меня.

– Я еще не готова, дядя Луи.

– Я тебе доверяю, поэтому и оставляю все тебе.

– Давай не будем о грустном. Ты поправишься! – уверяю я его.

– Только дураки закрывают глаза на правду. Отнесись к этому как к пожарным учениям. К инструктажу на случай неизбежного происшествия.

– Ладно, так пойдет.

Я ставлю стул у его кровати и сажусь.

– Дни Луи Монте сочтены. Время ускользает из рук, как атласная ночнушка проститутки по имени Слим в мой восемнадцатый день рождения.

– Ты обязательно выкарабкаешься!

– Не знаю, как-то не верится.

Я вскакиваю со стула. Дядя говорит совершенно серьезно. Он думает, что умирает, а со мной он всегда был искренним.

– Ты боишься?

– Нет. И ты тоже не бойся. Таков круговорот жизни. Я наблюдал его на своих родителях, а ты увидишь на своих. Люди болеют, стареют и умирают, хорошо еще если есть семья, чтобы проводить в последний путь. Мне жаль тех, кто в конце одинок. Какое счастье, что ты рядом.

– Ты веришь в загробную жизнь?

– Всем Рыцарям Колумба положено в нее верить. Так что да.

– Хочешь поговорить со священником? – срывающимся голосом спрашиваю я.

– Когда он будет обходить палаты, не раньше. Есть у меня одно правило: не звони в дом священника среди ночи, если только ты не разносчик пиццы. Ни к чему мне тут рассерженный церковник. Хочу уйти из этого мира как пришел, без всякой фигни.

– Тогда не буду никого звать.

Я начинаю потеть так, будто стою над фритюрницей в ярмарочной лавке с пончиками-цепполе в самую жаркую неделю июля.

– И еще насчет имущества. Украшения Лил. Когда придет время, пусть отойдут ее родне. Двинутой сестре Кармеле и ее странной дочке, помнишь ее? Марина, она еще никуда не ходит, потому что якобы на солнце аллергия. Ей-то зачем броши? Где ими щеголять?

– Хорошо, я прослежу.

– Ты мне как дочь, а фирма должна остаться в семье. Ты со школьных лет мне помогала.

– С университета, – уточняю я, – и то потому что поступила в ближайший и ездила на учебу из дома.

– Ну да, так и есть. Ты побоялась учиться слишком далеко, а мне оно и на руку вышло.

– Деньги на мою учебу съел финансовый кризис две тысячи восьмого, забыл? (Даже дядя Луи путает подробности моей жизни.) Хотя ты и не мог помнить, мама тогда держала тебя на Острове.

– Да все равно. Пришла бы за помощью. Знай я, что ты хотела учиться в другом месте, оплатил бы без вопросов.

– Я не могла обратиться к тебе. Мама отреклась бы от меня.

– Ну да, точно, – кивает дядя Луи. – Ох уж эта Филли с ее обидками. Огонь просто.

Всякий раз, когда мама с дядей ссорились, что, скажу честно, случалось не так уж редко, меня мучили угрызения совести. Я должна была оставаться на стороне матери, но внутри просто разрывалась. Дядя Луи с тетей Лил – мои крестные. Я гостила у них при любой возможности. В их доме было тихо, тепло зимой и прохладно летом. Ничего не требовало починки. Каждую комнату устилали мягкие ковры. Холодная газировка и чипсы никогда не кончались. Если я приходила, мы с тетей Лил обязательно смотрели в три часа дня серию «Главной больницы». Люк с Лорой и Сонни и Карли Коринтос были нам как семья, хотя с волосами им повезло больше.

Это дядя Луи сводил меня на концерт «Джонас Бразерс» в Джонс-Бич, когда мне было пятнадцать. Это с дядей Луи я впервые в жизни побывала на ледовом шоу труппы «Холидей он айс» в Атлантик-Сити. Там выступал Брайан Бойтано. Я мечтала когда-нибудь выйти за него замуж. Это дядя Луи объяснил мне, почему любимый фигурист вряд ли захочет на мне жениться.

Это дядя Луи подарил мне первое в жизни кольцо с бриллиантом. Камушек был так мал, что приходилось долго крутить руку под ярким полуденным солнцем, чтобы уловить блеск, зато настоящий бриллиант. Когда колечко перестало налезать, я повесила его на цепочку и до сих пор ношу на шее. Это дядя Луи плакал всю церемонию на моей свадьбе, а потом оттанцевал с каждой гостьей и затянул плясать «в змейку» даже нашего передвигающегося на инвалидной коляске почти столетнего кузена Романо по прозвищу Хитрец.

Дядя всю жизнь меня холил и лелеял и никогда не обижал. Неудивительно, что шестнадцать лет работы под его началом кажутся шестнадцатью минутами. Он всегда болеет за меня, хотя мог бы, как типичный итало-американский крестный отец, отделаться подарками на праздники: чеком на день рождения, хрустящей пятидесятидолларовой купюрой в белой сумочке с перламутровой ручкой на первое причастие, открыткой с молитвами и жемчужиной на золотой цепочке[22] на конфирмацию и сберегательной облигацией и деньгами, покрывающими стоимость угощения, на свадьбу. Дядя Луи выходил далеко за рамки обязаловки – он верил в меня, когда я сама в себя не верила.

Это он отдал меня в подмастерья к проектировщику, чтобы я научилась рисовать. Дядя Луи рассказал мне про мрамор все: как его закупать, как обрабатывать, как монтировать. Только благодаря дяде я научилась общаться с людьми. Он помог мне преодолеть тревогу и страх. А когда моя нервозность осталась в прошлом, подметил, что я умею выслушать собеседника и наладить контакт. На глаза наворачиваются слезы.

–Не плачь, Джесс. Какая теперь разница? Было и было. Что такого в этом универе? Ты не пропустила ничего, кроме попоек на парковках[23], бирпонга[24] и оргий.

– В Университете Монтклер не устраивают вечеринки на парковках.

Неужели дядя Луи не понимает: я так боюсь потерять его, что на потерянное в прошлом мне наплевать?

– Ну, значит, еще меньше пропустила. Да и вообще, кому нужен лежавший в багажнике чизстейк в размокшей булке? Ерунда какая-то. Это не про нас. Хоть мы и не королевских кровей, но едим как короли. Со мной ты на практике научилась большему, чем дают в любом университете. И обедала лучше, это точно. Но давай к делу. Тебе нужно узнать пару важных вещей. Особенно по финансовой части.

– Твой бухгалтер – Сэл Мартино, верно?

– Он ведет наши учетные книги, да. Но кроме этих книг, есть и другие.

– Это как?

– Есть «Мрамор и камень Каподимонте», а есть «Стильный гангстер».

– И кто он?

– Это фирма. Она осуществляет доверительное управление в дополнение к основной компании.

Мысли так и скачут, в голове гудит тревожная сирена.

– Почему у тебя две фирмы? И почему я впервые об этом слышу?

Дядя Луи убеждается, что рядом ни медсестер, ни посетителей, а потом говорит:

–Uno per me, uno per Cesare. Одна для меня, одна для кесаря. В смысле, для Дяди Сэма. Я уже много лет держусь на плаву благодаря такой двойной бизнес-модели. Служу многим господам, но и стране тоже. Ничего плохого не делаю.

– Налоговая с тобой не согласится.

Мне срочно нужен бумажный пакет. Я уже представляю, как мы погорим, и будто задыхаюсь от дыма.

– Спокойно, спокойно. Держи, пей маленькими глотками.

Я беру протянутый мне одноразовый стаканчик и делаю глоток. Вода леденит горло, как правда душу.

– Виски сейчас пригодился бы больше.

– Мне тоже. Так вот, «Стильный гангстер» был создан для перепродажи неиспользованного мрамора. Остатков, так сказать. Что еще нам с ними делать? Обратно отправлять?

– Нам – это кому?

– Мне и Гульо. Он пристраивает то, что нам не пригодилось.

– Но это же двойной навар!

Я вытираю пот со лба рукавом. Дядя Луи наживается на сбыте уже проданных материалов. Они ему не принадлежат, они принадлежат клиенту. Так вот почему он закупает вдвое, а то и втрое больше, чем нужно для проекта. Я-то думала, дядя просто боится, что запасы иссякнут и работа встанет, а оказалось, это холодный расчет.

– Тебе платят за мрамор дважды, – наседаю я.

– Но разные люди. Чего ты так напрягаешься? Обычное дело для малого бизнеса. Двойной навар, говоришь? Я бы назвал это рациональным использованием ценных природных ресурсов.

– И как ты декларируешь дополнительную прибыль?

– Никак. Сделки мы заключаем в нейтральных водах. Налогом они не облагаются.

– Но доки-то у нас в Нью-Джерси! А куда зачисляются деньги?

– Есть пара офшорных счетов на Каймановых островах.

– Господи боже!

Я на грани обморока.

– Расходов и так полно. А налоги – это кабала. На первом круге я их исправно плачу, а дважды не стану. Кесари дураками не были, и Луи Монте тоже не дурак. У меня котелок варит. Думаешь, легко содержать дом со всеми прибамбасами? А мы живем с комфортом. Тетю ты своими глазами видела. Ее не просто так прозвали бриллиантовой Лил. Парилку обустроить тоже недешево.

– А она нужна? Можно и в фитнес-клубе париться! Тетя Лил-то знает про «Бесподобного гангстера»?

– «Стильного», – поправляет меня дядя Луи. – Нет. Не хотелось ее тревожить. Да она и не спрашивала про дела, а я старался обеспечить ей беззаботную жизнь. Хоть как-то порадовать. Ей и так тяжко пришлось. Детей нам бог не послал, жили для себя. Я для жены ничего не жалел. Были у нее и украшения, и роскошные люстры, и машины, и гардеробная. И поездки тоже.

– В этом-то вы не шиковали. Ездили раз в год во Флориду, и все, – оправдываю я дядю, будто тренируясь для дачи показаний. – Даже машину в аренду не брали. Везли «импалу» с собой в специальном вагоне.

– Просто Лил в другие места ехать не хотела. Она любит, чтобы все было привычно. Неспроста нас в Майами-Бич называют каквсегдашками. С семьдесят девятого года мы всегда селимся в гостинице «Фонтенбло» в одном и том же номере 317 с видом на океан. Распорядок такой: с одиннадцати до трех Лил загорает, в три уходит в номер смотреть сериал, потом принимает душ и одевается к обеду. В гостиничном ресторане «Мирабелла» она всегда заказывает одно и то же, могу запросто все перечислить. Виски с содовой, три вишенки. Каре ягненка с хрустящей корочкой. Шпинат в сливочном соусе. На десерт шоколадный пудинг фламбе. Когда его поджигают, ее глаза всякий раз загораются, как в рождественское утро, когда личный Санта приносит очередное бриллиантовое кольцо. Я хотел показать Лил весь мир, а доехали мы только до Майами-Бич. Я хотел показать тебе Италию, и вот как обернулось.

Дядя Луи устало опускает голову на подушку.

– В Италию мы еще съездим.

Мне нужно подышать. Встаю у окна и хватаю воздух ртом.

– Была у меня любовь в Италии…

– Наверняка и не одна.

– Одна. Помидорка по имени Клаудия.

Я пыталась втолковать дяде, что такие эпитеты граничат с сексизмом, но дядя Луи неисправим. Красивые женщины у него помидорки, дураки – артишоки, подозрительные типы – scungilli, моллюски. Сложного в общении человека он назовет schiaccianoci, щелкунчиком, а того, кто долго говорит и никак не доберется до сути,– patata, картофаном, хотя картошкой он может обозвать и какую-нибудь невзрачную особу.

– Красивая была эта Клаудия?

– Тогда она казалась той самой. Впервые я увидел ее на Пьяцца Альберика в Карраре. Попросил рассказать про статую – какую-то женщину с орлом. Так я Клаудию и зацепил. Притворился, что интересуюсь историей. Вот бы увидеть ее снова.

– Ты женат.

– Тогда был холост. Те, кого любил до встречи с любимым человеком, не в счет. Как свободное поле в бинго. Я выбрал в жены Лил, но были и другие самородки в шахте.

– М-да.

– Чего мдакать? Она тоже любила других. Просто я оказался лучшим.

– А что такого было в итальянке Клаудии?

– Не знаю. В молодости не копаешься в причинах любви или даже специально закрываешь на них глаза. Любовь, если все складывается, – чудесная загадка мироздания.

– Но у вас не сложилось.

–В Италии неважно, чего хочет девушка, важно, что разрешит ее отец. Он меня возненавидел и услал домой. Не хотел отдавать дочь за горнорабочего. Недостоин ее какой-то Amerigan.

– Но твои предки из Каррары. Ты такой же итальянец!

– Ее папаша плевать на это хотел. Янки-дудл-Луи, вот кого он видел перед собой. Я даже не попрощался с Клаудией и назад уже не вернулся, потому что встретил свою судьбу – Лил.

Дядя косится на меня, не поднимая головы:

– Ты как вообще?

– Надо все переварить. Слишком много ты на меня вывалил.

Я так туго намотала шнур жалюзи на указательный палец, что его кончик начинает синеть. Высвобождаю фалангу из петель.

– Кто знает, как бы все повернулось, останься я в Италии.

– Ты прожил хорошую жизнь. Даже отличную. Но как только выберешься отсюда, «Стильный гангстер» должен уйти в прошлое. Впредь будем вести дела в открытую. И я не шучу.

– Как скажешь.

Я тяжело вздыхаю.

– Это не моя прихоть, это закон. И вот еще что. Ты будешь слушаться врачей, поправишься и думать забудешь про больницу, чтоб тебя!

– Вот, возьми мой телефон, – говорит он. – Если будут еще вопросы про фирму, звони Гульо. До него иногда тяжело достучаться, но ты не сдавайся.

– Вопросы про какую из фирм? – язвлю я и тут же чувствую стыд.

Дядя очень бледен. Я стискиваю его руку.

– Слушай внимательно, пока я не начал ходить под себя.

– Выходить из себя?

– И это тоже. В шкафу с костюмами, наверху в спальне, ты найдешь ноутбук. В туалете рядом с кухней, куда никто не ходит, в аптечке лежит накопитель.

– В том, что со странными обоями?

– Ага, – отвечает дядя Луи. – «Скаламандр» четыреста двенадцать, без повтора рисунка. Сто семьдесят пять баксов за рулон, и не жалко. Открой аптечку. Внешний диск в коробке от духов, вот такого размера, – показывает он большим и указательным пальцами. – То ли «Лунный ветер», то ли «Дикая роза». Там все набито остатками с тех времен, когда Лил распространяла «Эйвон».

Не у одного дяди Луи, как погляжу, двойной навар.

– Найди накопитель. Вставь в мой ноутбук. В свой не надо, а то на тебя выйдут.

– Кто?

– Федералы. Они могут не понять мою бизнес-модель.

– Я ее тоже не понимаю! – восклицаю я, задыхаясь.

– Подыши, Джесс. Там несложно. Полная информация на диске. Необходимые списки. Людей, счетов, поставок. Все-все. Разберешься.

Я медленно вдыхаю и выдыхаю, расправляя одеяло, а потом обхожу кровать, чтобы заняться другой стороной.

– Дела подождут до завтра, – вполголоса говорю я заснувшему дяде. Наклоняюсь, чтобы взбить подушку, и вдруг слышу писк прямоугольного серебристого аппарата над кроватью. Звуки раздаются все чаще и громче, а потом сливаются в тревожный сигнал, как при пожаре. В панике я смотрю, не отсоединились ли датчики на груди и на месте ли капельница, но тут в палату врываются медсестры.

– На выход! – кричит мне одна из них, несясь к дяде. Остальные встают вокруг кровати, кто-то держит дефибриллятор.

– Что? Зачем?.. – Но мой голос теряется в суматохе, меня оттесняют к стене.

Медсестра встает коленями прямо на кровать, откидывает простыню и накладывает электроды на грудь дяди Луи. Черные пластины кажутся огромными, а дядя Луи – совсем маленьким. Команда: разряд. Его торс подскакивает. Но толку нет. Машины замолкают. Сестра слезает с кровати.

– Нам очень жаль, – возвращает меня в реальность чей-то голос. – Вы его дочь?

– Племянница.

Другая медсестра смотрит на часы:

– Три тринадцать.

Я смотрю на дядю. Краски сходят с его лица. Оно становится таким же бледным, как больничная рубаха.

– Его больше нет?

– Мы сделали что могли. Примите наши соболезнования, – участливо говорит сестра. – Мы дадим вам время попрощаться. Можете не торопиться.

– Мне нужно позвонить тете! И маме! Родным! Все были тут совсем недавно. Они хотели быть рядом! – тараторю я.

Она берет меня под руку:

– По моему опыту, пациент сам выбирает, кому быть рядом в последние минуты. Он выбрал тебя, милая. Соболезную.

Все кажется нереальным. Я поднимаю глаза, будто надеясь увидеть витающую под потолком душу дяди Луи, ухватить ее и вернуть в тело. Он бы хитро подмигнул мне, и этот тайный знак поняли бы только мы двое. Но над головой лишь белые прессованные панели. По коже пробегает странный холодок, и я вздрагиваю. Где ты теперь, дядя Луи? Снова смотрю на него. На дядином лице застыла легкая улыбка. Не ехидная, теплая, но в ней можно прочесть слова: «А я говорил, что мой мотор выдыхается».

Трясущимися руками набираю мамин номер. Не отвечает. Пишу отцу, чтобы разбудил мать, сообщил ей новость и велел привезти тетю Лил в больницу. Пишу сестре, чтобы поддержала мать. Пишу брату, чтобы поддержал сестру. Пишу отцу еще раз, чтобы позаботился о маме, сестре и брате, когда в голову приходит мысль, что можно было просто сообщить в общий чат.

Дяди Луи больше нет. Он ушел во сне в 3:13.

Медсестры возвращаются, чтобы подготовить тело к отправке в похоронное бюро Фрэнка Р. Кортезе. Я точно знаю, куда его повезут, потому что сама вчера указала это в больничной анкете по просьбе дяди Луи. Поблагодарив медсестер за работу, я в оцепенении выхожу в коридор. Опираюсь спиной о стену и сползаю прямо на сверкающий идеальной чистотой линолеум.

Дядя Луи говорил, что в серьезных учреждениях полы делают непременно из мрамора, потому что только он выдерживает испытание временем. «Колизей ведь все еще стоит. И церкви Ватикана. И нью-йоркский Центральный вокзал. И туалет в вашем доме».

В память о дяде Луи я пытаюсь найти тут мрамор. Вот он, в виде обрамляющих коридор белых плинтусов с закругленными краями. Это знак. Еще дядя Луи говорил, что весь мрамор, какой только есть в Нью-Джерси, вез из Италии он, как рабочий ослик. Луи Каподимонте ослом не был и если в чем-то разбирался, то на совесть. А в мраморе уж он разбирался.

6 Перелетные птицы

Некоторые из итальянцев, эмигрировавших в Америку на рубеже двадцатого века, в конце концов отправились обратно в Италию. Они работали, копили и вернулись на родину, приумножив свое благосостояние. Этим перелетным птицам американская мечта не заслонила любовь к Италии. Монте и Баратты остались, выбрав для себя новый дом. У нас верят, что души умерших летят к своему Создателю. Получается, в каком-то смысле все мы перелетные птицы, даже дядя Луи. Имел ли он представление, какой след оставил в жизни людей, которым посчастливилось его знать? Он был из тех, кого всегда рады видеть.

Каждый, кто был рядом с дядей, когда ему стало плохо, сохранит в памяти что-то свое, особенное. Дети будут помнить монетки и волшебство. Конни не забудет, как дядя Луи сказал, что любит ее, а для Джо важнее всего, что он подхватил дядю и уложил его на пол, чтобы тот не разбил голову. Диего не перестанет жалеть, что зря ляпнул про бездетность дяди Луи и тети Лил. Отец будет сокрушаться, что не смог помочь своему шурину. Мать затаит обиду на брата, который не позвал ее в Италию и помер, прежде чем успел восстановить справедливость. Для тети Лил этот день станет датой окончания ее счастливого брака. Я же буду вспоминать наш воскресный обед как последнюю трапезу, ознаменовавшую конец прежней жизни на озере Комо. Этой ночью вместе с единственным человеком, который всегда стоял за меня горой, умерла моя мечта об Италии.

Салон красоты «Мона Лиза»

– Что делаем? – наклоняется ко мне Лиза Наталицио. В ярко подсвеченном зеркале я вижу ее лицо совсем рядом с моим. Она со своими сине-зелеными глазами и стратегически высветленными прядками так и сияет, я же вся бледная и линялая, будто грязная тряпка на дне ведра после мытья машины. После бессонной ночи даже не хочется на себя смотреть.

– Спасибо, что задерживаешься ради меня. Хочу прихорошиться для дяди Луи. Он просил меня об этом перед смертью.

– Рада помочь, – отвечает она, увеличивая высоту стула, пока моя голова не оказывается на уровне ее ножниц. Салон «Мона Лиза» в белмарском торговом центре пользуется большой популярностью. «Классические образы для современных женщин!» – гласит надпись на двери. Лиза очень заботится о семье и друзьях. Салон носит имя ее матери, Моны (ну и самой владелицы, конечно). Я не единственная выпускница школы Святой Розы, ушедшая в семейный бизнес.

Рабочий день уже закончился, но Лиза осталась принять меня. Подготовка к прощанию и похоронам отнимает все силы. Хорошие парикмахеры знают, что их искусство больше всего нужно в те дни, когда мысли женщины заняты совсем не заботой о внешнем виде. С Лизой мы дружим с детского сада, я стригусь у нее с тех пор, как в двадцать один год она получила лицензию парикмахера. Даже Лиза училась далеко от дома, в нью-йоркском салоне «Бамбл энд Бамбл».

– Можем преобразить тебя как угодно. Хотя в трауре лучше без радикальных перемен. Что ты наденешь?

– Даже не думала об этом.

– У меня есть маленькое черное. Просто шик. Заброшу его к вам.

– Отпад, – подхватываю я Лизину краткость.

– Я в нем хожу на все поминки, похороны и на ежегодный визит к бухгалтеру, – продолжает Лиза. – Поделиться им – честь для меня. Дядя у тебя был что надо. Всегда находил повод пошутить, делал жизнь светлее, – добавляет она, щурясь на меня в зеркало. – Подумать только, я знала его так же долго, как и тебя. Давай в память о нем и тебя высветлим. Выделим прядки у лица. Садись к раковине, будем красить.

– Крась как хочешь. Главное, не сделай мне фирменную стрижку «первоклашка из школы Святой Розы».

– У меня были ужасные инструменты, – оправдывается Лиза. – Теми тупыми ножницами только мохнатую проволоку для поделок резать.

– Но ты справилась. Покромсала от души. Я была похожа на девочку из фильма «Убить пересмешника».

– Ты простишь меня когда-нибудь?

– Давно простила. Но моя мать не простит.

– Отросло же.

– Как сорная трава. – Впервые после смерти дяди Луи я улыбаюсь. – Ты еще встречаешься с тем электриком?

Лиза корчит гримасу:

– Перегорело.

– Встретишь еще кого-нибудь.

– Сходила вот на два свидания с владельцем пекарни «Кифл Китчен». Но со второго курса в Мэривуде никакие чужеземные завоеватели не вторгались в мои итальянские недра.

Клочья волос летят на пол. Я напрягаюсь.

– Хочу укоротить до плеч. Придать легкость, – успокаивает меня Лиза, щелкая ножницами. – Тут такие дела. Бобби Биланча снова живет на Оушен-авеню.

– Да, слышала.

– Дом купил.

– Я в курсе.

– После вашего развода все надежды вдребезги. Если даже у вас не получилось, на что надеяться остальным?

– Надеяться в отношениях нужно на себя, не глядя на других.

– И то верно. Но я стараюсь. Не прячусь. Не сдаюсь. Сижу во всех этих дурацких приложениях. Не сосчитать, сколько я выпила остывшего кофе в компании постылых мужчин. Ты уже завела аккаунт?

– Не-а.

Я еще не готова ходить на свидания. Даже думать о них не готова, но не хочу расстраивать единственную одинокую ровесницу во всем округе Монмут, так что молчу об этом.

– Может, стоит забыть прежние обиды и еще раз попробовать с Бобби?

– Кто знает, все возможно.

Я не решусь разрушить Лизину мечту, особенно пока у нее в руках ножницы.

* * *

Похоронное бюро Фрэнка Р. Кортезе в Белмаре – величественное белое кирпичное здание в колониальном стиле с черными ставнями – подсвечено мощными прожекторами, как на премьере фильма в золотой век Голливуда. По обеим сторонам от входа стоят большие, украшенные белыми лентами глиняные горшки, из которых торчат розовые гладиолусы. Уже несколько поколений нашей семьи провожают почивших в последний путь с помощью Кортезе. И Монте, и Баратты предпочитают оплачивать свои похороны еще до того, как купят машину или дом. Отложи, пока жив.

Фойе в похоронном бюро – младший брат Вестминстерского аббатства, мраморный пол в черно-белый ромбик уложен дядей Луи в 1984 году. Тут снова гладиолусы в матовых золотых урнах и жардиньерка с цветами лилейника.

В рамке на мольберте перед входом объявление о прощании с дядей Луи, выбитое белыми буквами на черном бархате. На столике с книгой записи гостей мятные конфетки в хрустальной вазочке и стойка поминальных молитвенных карточек с датами рождения и смерти дяди Луи и словами святого Иуды Фаддея. Скоро усилиями вереницы гостей эти карточки сменятся на конверты. Деньги родственникам усопшего – традиция сродни подъемным на свадьбу. Родные и близкие раскошеливаются, чтобы возместить затраты на похороны и заупокойную мессу. За вознесение бессмертной души дяди Луи в рай будет молиться столько людей, что он должен пронестись через чистилище, как автобус по полосе для общественного транспорта платной автомагистрали Нью-Джерси в пятничный час пик.

Комнаты для прощания от пола до потолка выкрашены в нежно-розовый. И ковролин в цвет стен. Дядя Луи лежит в гробу красного дерева под таким же розовым светом, как у ламп, под которыми подогревают говядину на кости на пасхальных обедах «Сынов Италии»[25].

Маленькое черное платье Лизы Наталицио – самое то. Немного тесновато, если честно, но кто будет приглядываться? Я одергиваю подол и принимаюсь читать карточки на цветах. Профсоюз прислал арку из белых гвоздик, напоминающую мрамор. Рядом с ней циферблат, выложенный красными гвоздиками, а стрелки из желтых показывают время смерти дяди Луи. Карточка подписана Гульо: «Вспомним славные времена». Дядя Луи уже не с нами, чтобы вспомнить. Но я помню все. Никакой больше пиццы, когда под вечер ему хочется заморить червячка. Никаких пончиков с джемом в автоокне «Данкин донатс», когда у него падает сахар. Его пищевые причуды и повторяющиеся истории не были в тягость. А теперь никто не расскажет, как столкнулся в лифте в Вегасе со Стивом и Эйди[26] в 1982 году, никто не назовет всех членов семьи на старых фотографиях, никто не споет песню American Pie без единой ошибки, никто не покажет фокусы. Луи Монте больше нет.

Тетя Лил в черном костюме из букле кажется совсем Дюймовочкой, Джо приобнимает ее за талию, они у открытого гроба. Конни берет тетю за руку. Мама и папа стоят чуть позади. В черной лаковой сумочке у мамы припасен нашатырь на случай, если тете Лил станет плохо.

Когда тетя отходит от гроба, мои брат с сестрой усаживают ее в первый ряд принимать соболезнования. Мы втроем садимся во втором ряду, но тут я чувствую тычок под ребра.

Я смотрю на Конни и Джо. Мы уже не дети, всем за тридцать, но в этот момент будто снова девять, одиннадцать и четырнадцать.

– Все должно быть как на похоронах принцессы Грейс. Очень изысканно, – шепчет мама. Мы вытягиваемся в струнку, как члены королевской семьи Монако на балконе перед пушечными залпами. Мама с папой занимают места у прохода в нашем ряду.

Первой подходит Лиза Наталицио.

– На мне это платье никогда так хорошо не смотрелось, как на тебе, – говорит она, убирая поминальную карточку в сумку. Я провожаю ее к скамеечке для коленопреклонения перед гробом. – Выглядит Луи великолепно, – шепчет она.

Из уст сертифицированного косметолога эта похвала не пустой звук.

– Ему уже можно молиться о помощи? Я иду на третье свидание с Блейном Гундерсеном из «Кифл Китчен».

– Дядя Луи поможет тебе с небес, – обещаю я. – Новое приходит, только если освободить место.

Вот, значит, как я буду проживать горе. Повторяя цитаты дяди Луи, похожие на мотивирующие фразы с магнитов на холодильнике.

– Уже выплакала все слезы? – приглядывается Лиза к моему лицу.

– Пока слез нет.

– Поплачь. Полегчает, правда, – уверяет она, сжимая мою руку. – Пойду распишусь в книге.

Лиза спешно крестится и возвращается в фойе. У входа в зал появляется Почетный отряд Рыцарей Колумба в черных смокингах с бело-красными шелковыми лентами, мантиях, лаковых туфлях и треуголках времен Наполеона, украшенных белыми страусиными перьями[27]. Кто-то возраста дяди Луи, другие старше. Опечаленные Рыцари четвертой степени маршируют к гробу и выстраиваются за ним полукругом. Заняв позицию, они поднимают свои мечи, будто римские центурионы четвертого века, ждущие команды атаковать Авеллино.

Я наконец чувствую подступающие слезы, но тут сестра толкает меня в бок.

– Бобби пришел! – шепчет она.

Мой бывший муж возвышается над всеми гостями, и я не преувеличиваю, ведь большинство из них – сгорбленные старички за восемьдесят. При здешнем освещении его загар отливает золотом. Бобби Биланча свеж и отутюжен, на нем темно-синий костюм, белая рубашка и галстук в бело-синюю полоску. Он почтительно не сводит глаз с гроба, но все женщины смотрят только на Бобби.

Конни могла даже не возвещать о приходе моего бывшего, еще раньше его выдал восхитительный аромат. Этот мужчина от природы благоухает мятой и лесом после дождя, и хоть я и не думаю, что уходить было ошибкой, мне жаль, что нельзя было забрать с собой волшебный запах Бобби Биланчи. К сожалению, он шел только в комплекте с нашими проблемами.

Как хорошо, что я надела замшевые туфли на шпильках вместо балеток. Позже надо будет обдумать, почему в трауре я забочусь о своей привлекательности для бывшего. Бобби проталкивается от тети Лил ко мне, не забывая выражать всем соболезнования. По тому, какие взгляды бросают гости на меня и Бобби, я понимаю, что пересудами о моем разводе провонял весь Нью-Джерси, совсем как из-за выбросов нью-аркского клеевого завода. Все считают, что я дура, раз ушла от него.

– Солнце, ты как, держишься? – шепчет Бобби мне на ухо, укутывая меня в объятия, как в теплое одеяло.

– Спасибо, что пришел.

– Как я мог не прийти.

– Никак, – едва слышно отвечаю я.

Бобби не мастер писать сообщения и не особый любитель книг, но он стал важной частью моей жизни – ее первой трети, случись мне дожить до девяноста. Я клялась любить этого мужчину до конца своих дней, и в каком-то смысле так и будет. Бобби Биланча не затаивает обиды.

– Луи Монте был хорошим человеком, – говорит Бобби. – Он любил тебя, Джесс.

После чего выпускает меня и легонько гладит по щеке, прежде чем опуститься на колени перед гробом. Плечи у моего бывшего такие широкие, что на спине хоть ужин на восьмерых подавай. Бобби поднимает правую руку, чтобы перекреститься. От лба к поясу. От дальнего плеча (еще попробуй дотянись!) к ближнему. Прикладывает пальцы к губам. Крестное знамение выходит у него так ловко, будто он квотербек «Джайентс» и подает тайный сигнал игрокам линии нападения.

Мама смотрит на меня сощурившись и кивает на Бобби. У нее на лице написано, что она до сих пор скорбит о потере своего хорошо сложенного зятя. Она умудряется без единого слова дать мне понять, что упустить такого прекрасного человека в мире, где подобных ему не найдешь, было величайшей ошибкой в моей жизни. Я вдруг вспоминаю, как она танцевала с Бобби на нашей свадьбе. От этого грустно, но не настолько, чтобы заплакать. Похоже, носовой платок вернется к матери в первозданном виде.

Женщины из Сестринства святой Розы плывут друг за другом по центральному проходу похоронного зала и встают в две линии по обе стороны от гроба. Мама поднимается и идет к ним. Шуршание сумочек и постукивание четок сменяются гулом «Аве Мария». Под руководством Бейб Биланчи мы вспоминаем тайны Розария.

Моя бывшая свекровь просто красавица. Кругленькая и аккуратно припудренная, ни дать ни взять пончик-цепполе. В молодости она была изящна как скрипка, теперь же больше напоминает контрабас. Иссиня-черные волосы не знали другой прически, кроме прямого каре до подбородка, сколько я ее помню. В ярко-синих глазах затаилась хитринка, она там еще с наших школьных лет, когда Бейб была самой активной из мам и приносила в школу тридцать шесть капкейков с изображением Бобби даже не в его день рождения.

После окончания молитв папа и тетя Лил встают. Вслед за Сестринством и Рыцарями Колумба тетя Лил в сопровождении моих родителей покидает траурный зал и выходит через фойе на парковку. Вскоре внутри остаемся только я и дядя Луи.

Воздух наполняется запахом роз: либо к нам спустился с небес святой падре Пио[28], либо мистер Кортезе заменил картридж в аромадиффузоре (но я сторонница первой версии). Разъезжая по объектам, дядя Луи порой выражал свое трепетное отношение к святому. «Падре Пио исцелял страждущих одним прикосновением, но не мог исцелить себя, – рассказывал дядя. – Бедняга. Так страдал. Стигматы и все такое. Бывало, сидит ест макароны – и тут кровоточить начинает». Мы надеялись когда-нибудь посетить келью падре Пио в монастыре в Апулии, посидеть на его постели и примерить его перчатку. А теперь я никогда не сделаю всего этого, потому что без дяди Луи будет уже не то и вообще бессмысленно.

Я опускаюсь на колени перед гробом. На дяде Луи его лучший костюм, темно-зеленый из шерсти с шелком в тонкую полоску, белоснежная рубашка и лиловый галстук. Я разглаживаю ленту Рыцарей Колумба на дядиной груди и глажу его холодную руку. Хорошо, что про жилет не забыли. Дядя не хотел бы отправиться в вечную жизнь без его придающего уверенность охвата. Руки сложены на груди, между пальцами черные бусины четок. По счастью, за пару дней до попадания дяди Луи в больницу мы с ним зашли на маникюр в обеденный перерыв, так что ногти у него подстрижены, подпилены и отполированы. Он бы порадовался, что так удачно сошлось.

– Ты бы остался доволен прощанием, – тихонько обращаюсь я к нему. – Много людей пришло. В книге записи гостей не осталось места.

«Воспоминания – драгоценные артефакты», – сказал как-то дядя Луи, когда по просьбе Кристи Ронки мы заменили пол в ее доме точь-в-точь на такой же, какой положил много лет назад дедушка Монте. Я пыталась предложить что-то более современное и интересное, но клиентка хотела, чтобы все выглядело как прежде. Дядя Луи велел мне не наседать. «Воспоминания помогают людям держаться».

– Помоги мне держаться, – прошу я дядю Луи и, перекрестясь, поднимаюсь со скамеечки.

Забегаю в гардероб за сумкой. Есть-то как хочется. Слюнки текут при мысли о сладких подношениях, ждущих меня на маминой кухне. Когда умерла бабуля Би, я съела целый противень техасского шоколадного пирога в одиночку, пусть на это и ушла целая неделя. После пары порций я уже даже не брала тарелку и вилку, просто держала на противне нож и то и дело отрезала по куску, пока не остались только крошки и брешь в моей самооценке.

Когда я добираюсь домой, родители уже в постели. Кухня сплошь заставлена противнями, формами для выпечки и пластиковыми контейнерами. Подносы завалены лимонными полосками, семислойными печеньями и канноли. Тортов на тортовницах столько, что можно устроить с ними торжественную процессию. Два кекса-кольца с ромовой пропиткой наполняют кухню запахом бара во Фрихолде.

Я копаюсь в этом изобилии, пока не нахожу техасский пирог Женевьевы Белькастро. Беру нож для стейка и отрезаю приличный квадратный кусок шоколадно-кокосового лакомства. Потом открываю холодильник, чтобы налить стакан молока. Внутри полно мясных тарелок с капиколой, говядиной и индейкой. Формы для запеканок наставлены друг на друга, в огромной пластмассовой миске гора макаронного салата. Мама готова угощать скорбящих после возвращения с кладбища. Я обычно плачу при виде такой картины, но сейчас слезы не идут.

Взяв молоко и пирог, я спускаюсь в подвал. Ставлю еду на стол, с усилием стягиваю платье и переодеваюсь в пижаму. Пока чищу зубы, разглядываю свое лицо. Для человека, который еще не проронил не слезинки, выгляжу я паршиво.

Забравшись в кровать, пристраиваю ноутбук на коленях. Захожу в «Тирами» и вижу ответ на мою просьбу остаться с доктором Шэрон.

Уважаемая Джесс!

Мы считаем, что переход от одного специалиста к другому идет на пользу пациенту. Эффективность командной работы дает нам возможность оставаться лучшими в сфере онлайн-психотерапии. Пожалуйста, отправьте выполненное упражнение 2 доктору Рэймонду, как только появится возможность.

С наилучшими пожеланиями,

команда «Тирами»

Ну вот…

Уважаемый доктор Рэймонд!

Упражнение 2 прилагаю. Но есть более важная проблема, по поводу которой мне срочно нужен совет. Я только что потеряла самого важного человека в моей жизни, а заплакать не могу. Что со мной не так? Внутри пустота. Помогите, пожалуйста.

Д. К.-Б.

Я бросаю взгляд на пирог и решаю оставить его на завтрак. Перед тем как выключить свет, натягиваю одеяло до самого подбородка. Миссис Картенья обещала придержать для меня квартиру в Хобокене с условием внести залог до конца следующей недели.

Я принимаюсь было читать молитву, но тут снаружи поднимается буйный ветер, от его порывов дребезжат окошки над газоном. Сетчатая дверь резко распахивается, я приподнимаюсь на кровати и вижу, как в комнату несется вихрь опавших листьев. В дверном проеме чей-то силуэт. Мне так знакомы эта голова и широкие мускулистые плечи. Бобби Биланча не говорит ни слова. Он идет к кровати. Как по мановению волшебной палочки я преображаюсь. Волосы гладкие и блестящие, будто по ним ледозаливочная машина проехалась, на веках дымчатые тени, кожа сияет, губы таят соблазн. Я ежусь от холода, и Бобби забирается на кровать, чтобы согреть меня в своих объятьях и унять озноб. Я вдруг начинаю обливаться потом, будто прорубаю себе дорогу в густых жарких джунглях. Красная жидкость в термометре на стене поднимается до самого верха. Стены дрожат, кровать трясется, словно весь дом болтается в блендере на импульсном режиме. Слышен шум волн, хотя мы в полумиле от океана. Комнату заливает свет полной луны, придающий коже бледно-голубой оттенок, как у каррарского мрамора.

Вот я в крепких руках Бобби, а в следующую секунду мы уже стоим у кровати. Налетает ветер, лампочки гаснут, и только луна сияет в небе, а мы на каком-то танцполе под навесом, последние два человека на вечеринке, кроме диджея. Весь мир исчез, но нам плевать, мы по нему не тоскуем.

Придерживая меня за бедра, Бобби принимается целовать мою шею, постепенно продвигаясь все выше. И вот наши губы соприкасаются. Я закрываю глаза и растворяюсь, полностью принадлежа ему. Лучшее чувство в нашей супружеской жизни. Он откидывает с моего лба идеально гладкую и ровную новую челку. Стрижка ему нравится! Верх пижамы соскальзывает, а я даже не почувствовала возни с пуговицами, потому что на мне вовсе и не пижама, а легкое розовое платьице, в котором я ходила на выступление «Цирка дю Солей» в наш медовый месяц в Лас-Вегасе. Бобби опускается на колени, снимает с моих ног пушистые закрытые тапочки и кидает их через плечо. Я снова в пижаме. Она расшита пальмовыми листьями и напоминает диковинные обои в туалете у тети Лил. Бобби раздевает меня, его руки гуляют по всему моему телу. Тепло прикосновений вызывает желание поскорее принять его. Когда сетчатая дверь успела слететь с петель? Почему все трясется? Почему гремит гром и сверкают молнии, а дождя нет?

Я снимаю с Бобби галстук и расстегиваю его рубашку. Осыпая поцелуями грудь, вожусь с ремнем. Бобби крепко прижимает меня к себе, а потом укладывает на кровать. Вдруг он теряет равновесие и накрывает меня всем телом. Мы смеемся, но ничего не говорим. Я не могу произнести ни слова.

Становится чуть темнее. Видимо, луна зашла за облака, но я все равно вижу его глаза, жадно пожирающие меня. Бобби нетерпеливо целует меня и отворачивает покрывало, под которое я и забираюсь. Чувствую прохладу простыней. Бобби притягивает меня к себе, и мы сливаемся в объятиях. Он знает мое тело не хуже своего собственного, знает, как сделать мне приятно. Вот бы снова обрести дар речи. Столько всего хочется ему сказать.

Бобби переворачивается на спину, оказываясь подо мной, и целует меня с такой страстью, будто пытается наверстать упущенное за время разлуки. Кровать начинает подниматься над полом, как тесто в духовке, вылезающее из формы. Я бросаю взгляд на удаляющийся пол. Бобби не прекращает своих ласк, а кровать взмывает все выше и выше к потолку, но останавливается прямо под ним. Я соскальзываю с Бобби на матрас и стараюсь держаться крепче. Пол ужасно далеко. Дыхание перехватывает. Бобби обвивает меня рукой, как мягкой веревкой. Его тело прижато к моему. Матрас под нами скачет вверх-вниз. Я накрываю Бобби покрывалом и обнимаю его посильнее.

– Джузеппина!

Я открываю глаза:

– Мама?

Спросонья я совершенно ничего не понимаю.

– Тебе, видать, сон приснился. Так и металась по кровати.

Мама в халате, но при макияже. Она берет со столика молоко и нетронутый пирог:

– Отнесу наверх, а то еще мыши заведутся.

Моя пижама на месте, какое счастье. Но я все равно закутываюсь в покрывало.

– Сегодня последнее прощание перед мессой, – деловито сообщает Конни, спускаясь по лестнице в черном костюме из букле и винтажных туфлях без каблуков.

– Ты здесь откуда? – удивляюсь я, вылезая из постели.

– Мы с мамой решили дать тебе поспать, да чуть и не забыли вовсе. Что ты наденешь на похороны?

– Я вас наверху подожду, – бросает мама, удаляясь.

Конни копается в моей одежде:

– Выбор большой. Тут все черное.

–Ну и кошмар у меня на голове,– говорю я, увидев себя в зеркале. Волосы торчат во все стороны, как золотые лучи монстранции[29]. Быть может, светлые, будто выгоревшие на солнце прядки просто тянутся к свету. Я приглаживаю челку и обрызгиваю ее спреем для вьющихся волос, который оказывается средством от насекомых.

– Сделай хвостик, – советует Конни. – С каких это пор у тебя челка?

Кто-то из родных вообще смотрит на меня? Вчера я уже была с челкой.

Конни берет в одну руку костюм, а в другую – платье, что дала мне Лиза.

– В чем пойдешь? В платье?

– Я вчера уже его надевала. – Еще одно доказательство, что меня никто не замечает. – В нем дышать невозможно. Лучше уж костюм.

– Маму не порадует, что ты в брюках.

– Да ну? В брюках оплакивать лучшего друга запре-щено?

Присев на край кровати, Конни с грустью спрашивает:

– Дядя Луи был твоим лучшим другом?

Я киваю.

– Теперь я буду твоей подругой, – проникновенно говорит Конни.

– Ты моя сестра. Тебе и так забот хватает.

– Скорее, девочки! – кричит папа из кухни. – Тете Лил нельзя опаздывать.

С помощью Конни я быстро заканчиваю сборы. Мы взбегаем наверх и выскакиваем на крыльцо. Машины кортежем стоят перед домом. Папа усаживает тетю Лил в дядину «импалу», за рулем Диего. Конни помогает дочкам забраться в минивэн Джо и Кэти. Дети теснятся внутри и сидят чуть ли не друг на друге, как пластмассовые стаканчики в стопке.