«Исповедь приговоренного» — читать онлайн бесплатно

© 2014 Ann Granger

© Перевод, ООО «Гермес Букс», 2026

© Художественное оформление

Пер. с англ. А.В. Кровяковой

От автора

В моем путеводителе 1818 года о Патни говорится следующее: «Деревня в Суррее, в четырех и трех четвертях мили к юго-западу от Лондона, красиво расположена на южном берегу Темзы, через которую перекинут деревянный мост, соединяющий деревню с Фулемом».

Этот деревянный мост построили в 1729 году, несмотря на возмущение паромщиков, которых мост лишил заработка.

Через пятьдесят лет после выхода в свет путеводителя, в 1868 году, когда события привели в Патни Бена Росса и его жену Лиззи, на другой берег они по-прежнему переходили по старому деревянному мосту. Патни оставался большой деревней, несмотря на то, что жителей в нем заметно прибавилось. Хотя отдельные семьи жили в крайней нужде, Патни издавна привлекал людей состоятельных, которые возводили там большие дома и окружали их красивыми садами. Деревянный мост заменили каменным лишь в конце XIX столетия, когда начались неизбежные перемены, вызванные ростом населения.

Тем, кто пишет исторические романы, труднее всего бывает воссоздать место действия так, чтобы сохранить его дух без ущерба для сюжета. Наверное, отдельных тропинок, о которых я пишу, не было на самом деле, хотя кто знает? Во всяком случае, надеюсь, что мне удалось правдиво описать старый Патни, не слишком отклоняясь от истины.

От всей души благодарю за доброту Эйлсу Ньюби и Майкла Булла из прихода Святой Марии. Они очень помогли мне, ответив на многочисленные вопросы о кладбищах Патни Викторианской эпохи.

Глава 1

Инспектор Бенджамин Росс

– Впервые я увидел Фрэнсиса Эпплтона почти сорок лет назад, когда мы с ним учились в Оксфорде, – начал Джеймс Миллс. – Помню, стоял необычно теплый весенний день, и я гулял по берегу Черуэлла, неподалеку от моста Магдалины. Многие тоже вышли погреться на солнышке и погулять по лугам, как и я. Мимо проходили самые разные суда: гребные шлюпки, плоскодонки и так далее. Одни скользили по воде гораздо быстрее других!

Миллс помолчал, взгляд его затуманился; он перенесся в далекое прошлое. Через крошечное окошко почти не проникал свет. На столе тускло горел огарок свечи; две наши тени плясали на стенах. Последний раз я видел Миллса на скамье подсудимых в уголовном суде Олд-Бейли. В тюрьме он изрядно похудел, хотя по-прежнему оставался крепким и выглядел неплохо для своих шестидесяти с лишним лет.

Я надеялся, что на следующий день палач подойдет к делу добросовестно. Не хотелось думать, что Миллсу предстоит последнее страдание, что он будет болтаться в петле, дергаясь и хрипя. Хотя Колкрафт, палач Ньюгейтской тюрьмы, был человеком опытным и казнил очень многих, за ним тянулась дурная слава. Он любил помучить приговоренных. Если казнить Миллса будет он, едва ли несчастного ждет быстрый и безболезненный конец; я слышал, что Колкрафту даже приходилось дергать приговоренных за ноги, чтобы ускорить дело. Возможно, сам он считал, что оказывает казненным услугу. Я придерживался иной точки зрения.

Не только поэтому в тот вечер я так неохотно согласился поехать в Ньюгейт. Тюремный запах проникает во все поры, и избавиться от него удается не сразу – обычно на это нужно дня два. Немытые тела, прогорклый жир, на котором там готовят пищу в огромных котлах, спертый воздух из-за отсутствия вентиляции… Но главная составляющая – отчаяние, оно пахнет по-своему. Все это пропитывает одежду, кожу и волосы. Даже после мытья еще какое-то время ощущаешь характерную вонь… А в камере смертников, куда меня проводили, атмосфера была еще более зловещей и тягостной. Как будто сама смерть сидела с нами в своих гниющих лохмотьях и ухмылялась, слушая наш разговор.

Миллс вздрогнул; он вспомнил, где находится, и раздраженно спросил:

– Инспектор, вы меня слушаете?

Я заверил его, что слушаю, и попросил продолжать рассказ без ненужных проволочек.

– Ну да, – Миллс безрадостно улыбнулся, – вам не терпится поскорее вернуться домой к жене – у вас, наверное, есть жена – и к детям. Хотите скорее сесть за семейный стол…

Я чуть не отрезал: да, в самом деле, я бы сейчас спокойно ужинал дома, если бы Миллс не попросил меня приехать к нему в тюрьму, но промолчал. Миллс держался очень хладнокровно, и я пришел в замешательство. В конце концов, я в любой миг мог выйти оттуда, а он – нет. Поняв, что мне не по себе, Миллс возобновил рассказ:

–Итак, инспектор Росс, я рассказывал, как встретил Эпплтона. Я беззаботно гулял по берегу реки. Вдруг из-под моста показалась плоскодонка. На корме стоял молодой парень и отталкивался шестом. Он ловко подвел плоскодонку к берегу. Парень был моим ровесником – двадцати с чем-то лет, светловолосый, со спортивной фигурой. Откровенно говоря, куда больше внимания я обратил на его пассажирку. Очень хорошенькая девушка сидела на носу и громко смеялась. На ней было белое муслиновое платье, помню, с довольно низким вырезом. В те времена женщины еще не начали уродовать себя кринолинами. Тогда в моде были платья со струящимися многослойными юбками; они очень мило шуршали при ходьбе. На руках у незнакомки были длинные белые перчатки, на голове – широкополая шляпа из итальянской соломки с синими лентами. Шляпа защищала ее от солнца. Из-под шляпки выбивались густые темные кудри. В руках девушка вертела зонтик. Род ее занятий определить было нетрудно. Передо мной была одна из многих девушек легкого поведения. В те времена в Оксфорде таких хватало, и, наверное, хватает до сих пор. Белое платье и перчатки не могли сбить с толку. Она так громко и откровенно хохотала, так лукаво смотрела на своего спутника и вертела зонтиком… Я словно и сегодня вижу ее перед собой. Светловолосый парень улыбался, как моряк в отпуске. Я ему позавидовал… – Миллс снова замолчал и широко улыбнулся. – Ее я, к сожалению, больше не встречал. Зато Эпплтона увидел всего через пару дней; он спешил, видимо опаздывал на лекцию, и был один. Студент, который шел со мной, окликнул его и представил нас друг другу. Вот так я официально познакомился с Фрэнсисом Эпплтоном. То был зловещий день!

– И теперь, – подхватил я, – вы вызвали меня сюда, чтобы в последний момент заявить, что не вы убили его с особой жестокостью на прошлый Михайлов день и я арестовал не того человека!

–Нет-нет, инспектор Росс.– Миллс поднял руку, пресекая мои возражения.– Ни в коем случае. Вы арестовали того, кого надо. Я не отрицаю, что перерезал ему горло ножом для мяса. Чуть раньше тем же ножом мы нарезали традиционного гуся, которого нам принесли из трактира… Холодные остатки нашего ужина стояли на столе. Сначала я схватил нож в приступе ярости и ударил его в горло, но он не умер, и мне пришлось продолжать. Я несколько раз ткнул его в дыхательное горло, а он хрипел и размахивал руками, и на губах у него пузырилась кровавая пена. Наконец мне удалось перерезать артерию, и ему пришел конец. Кто бы мог подумать, что убить человека так трудно? Да, я убийца, и завтра утром меня ждет последняя прогулка. От моей камеры до эшафота совсем недалеко… Я слышал, как сколачивали помост – в тюремном дворе, а не на улице. Верно?

– Да. Во исполнение недавнего указа вас одного из первых казнят в стенах тюрьмы, а не публично, так что радуйтесь…

Подходя к тюрьме, я не увидел выкрашенных в черное барьеров, которые раньше ставили за день до казни, чтобы сдерживать толпу, пришедшую поглазеть на представление. Не было и жадных до зрелищ зевак, которые нарочно приходили загодя, чтобы занять лучшие места, и всю ночь пили и играли в азартные игры. И все же я не сомневался, что с рассветом у тюрьмы все равно соберется толпа. Зеваки будут жадно прислушиваться к тому, что творится за толстыми стенами – пусть даже самой казни они не увидят. Они будут ждать, пока кто-нибудь не выйдет и не прибьет к воротам извещение о состоявшейся казни. Потом они, наверное, прокричат «ура!». Может быть, палач Колкрафт сделает свое дело быстро – ведь у него теперь не будет зрителей. Он, несомненно, работал на публику, а толпе всегда нравилось смотреть, как жертва дергается в петле.

– Радоваться? – хмыкнул Миллс.

Я вспыхнул и подосадовал на себя.

– Простите, неудачное слово. Я хотел сказать: хорошо, что на вас не будут глазеть.

– Какой вы вежливый, Росс! – Миллс благосклонно кивнул, но тут же нахмурился. – Вскоре после того, как я сюда попал, в мае, состоялась публичная казнь. Я слышал, как толпа ревела от восторга, некоторые даже пели.

– В мае повесили Баррета, который устроил взрывы в Клеркенуэлле, – вспомнил я. – На его казнь пришло более двух тысяч человек – неудивительно, что вы слышали шум.

–Ах да, Баррет, фений… По его вине погибли двенадцать человек, которых он совершенно не знал и которые не сделали лично ему ничего дурного. Я убил только одного – он причинил мне много зла…– Миллс улыбнулся одними губами.– Конечно, мне легче оттого, что завтра я буду болтаться в петле, не слыша радостных криков пьяной, вонючей толпы.– Он прислонился к стене.– Утром я слышал стук молотков и скрежет пил. Во дворе сколачивали эшафот. Шум слышен во всех здешних камерах. До вас ко мне приходил тюремный священник, он страшный зануда. Бубнил что-то о раскаянии. Я сказал ему, что исповедался, но вовсе не обязан также и раскаиваться! Он настаивал на том, что я должен раскаяться. Ну а я больше всего на свете раскаиваюсь в том, что доверился человеку, которого считал своим ближайшим и старейшим другом, и отдал ему все свои деньги. Я и представить себе не мог, что этот человек бессовестно обманет меня, растратит мое состояние и погубит мое доброе имя, навлечет позор на мою жену и детей, бросит их в нищете…

Миллс все больше волновался, хотя в самом начале держался неестественно спокойно. Откровенно говоря, его деланое хладнокровие беспокоило меня куда больше, чем его волнение. Другие в его положении, как правило, ругаются или что-то бессвязно бормочут. Миллс старался сосредоточиться. Я невольно посочувствовал тюремному священнику.

– Зачем же вы заставили меня ехать к вам через весь Лондон? – досадливо спросил я. – По вашей милости я остался без ужина. Вы что же, хотите еще раз исповедаться? Я и так знаю, что вы убийца; я не сомневался в вашей виновности с тех самых пор, как арестовал вас.

Миллс снова успокоился и поднял руку, призывая меня к молчанию.

– Мне очень жаль, что по моей милости вы остались без ужина. Меня спросили, что я хочу получить на свой последний ужин. Я ответил, что у меня нет аппетита, и попросил только хорошего, крепкого кофе – мне его принесли. Наверное, надо было попросить пирога с бифштексом и отдать его вам. Зато здешние власти выполнили мою последнюю просьбу. Я попросил вызвать ко мне вас, потому что должен кое в чем признаться. Сам я прийти к вам не мог, увы! Вот почему вам пришлось приехать.

– Так выкладывайте, что там у вас! – отрезал я. Мне показалось, что Миллс нарочно тянет время, желая мне отомстить. Пусть такая месть мелка, ни на что другое он сейчас не способен…

Я ошибался.

Миллс снова взял себя в руки и заговорил отрывисто и деловито:

– Кажется, суд принимает показания человека, данные им на смертном одре?

– Я еще не сталкивался ни с чем подобным, но слышал о таком, – осторожно ответил я. – Видимо, суды рассматривают такие показания в крайних случаях. Я не юрист. Наверное, все зависит от того, что сказано, были ли свидетели, пребывал ли умирающий в здравом уме, не бредил ли он…

– Я в здравом уме, и то, что я собираюсь вам сказать, не бред. Я стал свидетелем убийства. – Увидев, что я открыл рот, Миллс снова поднял руку. – Нет, не того, что совершил я сам. Я видел убийство, совершенное другим лицом. В то время мне не хотелось ни о чем сообщать – это было не в моих интересах. Но увиденное тогда обременяло мою душу. – Он замолчал и нахмурился. – Возможно, меня мучила совесть. И теперь я считаю своим долгом все вам рассказать, чтобы кое-что исправить. Да, пожалуй, лучше всего объяснить все именно так.

– Продолжайте, – предложил я, не скрывая недоверия. Возможно, Миллс все же хотел мне отомстить. Он ведь понимал, что я из любопытства начну его расспрашивать. А если его цель – не снять камень с души, а обременить меня? – Где и когда? – спросил я. – Кто убийца? Кто жертва?

– Терпение, Росс. Умоляю вас! Подозреваю, вы мне не верите. Поверьте, мне стоит огромных усилий сохранять хладнокровие. Нужно, чтобы мои слова приравняли к признанию на смертном одре. Правда, я сижу за столом, а не лежу на вонючей койке вон там, в углу. Да и здоровье у меня для моего возраста превосходное. Тем не менее прошу вас считать меня умирающим. Я все равно что умирающий, ведь утром меня повесят. – Узника передернуло. – Росс, прошу вас отнестись к моим словам серьезно. Запишите мои показания, а я их подпишу, как полицейский протокол.

Не скрою, его серьезность произвела на меня впечатление. Я не знал, как поступить.

– Н-ну ладно, – выдавил я из себя, гадая, не напрасно ли обнадеживаю своего собеседника. Однако оказалось, что ему больше ничего не было нужно.

– Итак, начинайте, – приказал он и придвинул ко мне лист бумаги, чернильницу и перо, которые, видимо, приготовил заранее именно с такой целью. – Я, Джеймс Миллс, будучи в здравом уме и понимая, что утром встречусь с Создателем, заявляю… – Он вдруг замолчал и нахмурился. – Нужен свидетель! Позовите надзирателя!

Надзиратель тут же распахнул дверь камеры. По-моему, он подслушивал в коридоре, потому что на его лице, когда он вошел, отражалось живое любопытство.

– Под вечер 15 июня 1852 года я возвращался один, верхом, из деловой поездки в Патни, – продолжал Миллс. – Был вторник. Вот видите, как я все хорошо запомнил! Мне пришлось пересечь вересковую пустошь Патни-Хит. Там бывает очень неприятно. Шестнадцать лет назад на пустоши еще можно было встретить шайку преступников; я ехал, внимательно высматривая подозрительных – воров или бродяг. Однако в хорошую погоду там гуляют и обычные люди. Гуляют или едут по делу, как я. В тот день я даже встретил на пустоши загонщика, который гнал скот на смитфилдские бойни. Как известно, погода в июне очень переменчива. В тот день было жарко и душно. И вот, когда я отправился домой, началась летняя гроза. Можно сказать, что мне не повезло. Небеса разверзлись, полил сильный дождь, сопровождавшийся ужасным ветром и глухими раскатами грома. На пустоши никого не было. Все другие путники, наверное, спрятались. Я понял, что должен поступить так же. Мне с трудом удавалось сдерживать испуганную лошадь. Заметив неподалеку рощицу, я поскакал туда.

Роща оказалась небольшой. На опушке я спешился и повел лошадь под деревья. Правда, их кроны почти не закрывали нас от дождя. И вдруг за деревьями я увидел дом. Я привязал лошадь к толстой ветке, надеясь, что за рощей окажется постоялый двор; по моим прикидкам, я оказался совсем рядом с Портсмутской дорогой. На постоялом дворе я надеялся пересидеть сам и успокоить лошадь. Но дом оказался частным; судя по стилю, его построили в первой половине прошлого века. Я запомнил низкую покатую крышу и маленькие окошки. Когда ветер сносил дождь в сторону, из трубы поднимался дым. Когда же дождь падал отвесно, он, наверное, попадал в очаг и гасил огонь. Небо потемнело – не из-за позднего часа, а из-за непогоды, – и все вокруг помрачнело. В комнате на первом этаже горела лампа. Сначала я постучал в парадную дверь. Но никто не открыл, и я решил, что из-за шума грозы в доме никто меня не слышит. Поэтому я подошел к освещенному окну и заглянул внутрь.

– Подождите, не успеваю! – попросил я, стараясь записывать его слова как можно быстрее, но свеча почти догорела, а чернила оказались плохими. Я боялся, что полстраницы окажется в кляксах.

Миллс выслушал то, что я успел записать, и удовлетворенно кивнул. Надзиратель, которого позвали как свидетеля, сипло дышал и с интересом ждал продолжения.

– Я увидел маленькую гостиную с низким потолком и балками в старинном стиле. Она была уютно обставлена. Помню, справа у стены стояли большие напольные часы. В очаге горел огонь.

Я перебил его:

– Грозы обычно начинаются в жаркие, душные дни, да ведь вы и сами упоминали, что было жарко и душно до того, как началась гроза. И все же в гостиной горел огонь?

– Я рассказываю только о том, что видел! – раздраженно ответил Миллс. – Да, в камине горел огонь. Дождь в самом деле попадал в дом через трубу, и пламя мерцало, то разрастаясь, то уменьшаясь; иногда оно почти гасло. Учтите, не только огонь был источником света. На столике горела и керосиновая лампа. Мерцание лампы – вот что привлекло меня с улицы. Поверьте, я различал все, что происходило внутри, довольно ясно. Это важно, я видел то, что видел, а не придумал!

–Что же вы видели?– спросил я.– Давайте покороче, не то у меня скоро кончится бумага.– Несмотря на резкие слова, я уже был захвачен его рассказом. Я и сам словно очутился на продуваемой всеми ветрами вересковой пустоши. Я слышал, как капли дождя стучат по пересохшей земле, и прижимался носом к мокрому стеклу. Что же такого ужасного увидел он, если теперь не хотел встретиться со смертью, не сняв камень с души?

Моя досада нисколько не задела Миллса. Он знал, что рыбка – то есть я – попалась на крючок, и неторопливо подсекал.

– Я увидел, что в кресле дремлет пожилой джентльмен. У него были седые волосы; у подлокотника стояла трость. Несомненно, камин затопили ради него. Я постучал, но он не проснулся, да я и не особенно надеялся его разбудить. И вдруг дверь отворилась, и в комнату вошла молодая женщина. Я надеялся, что кто-нибудь, возможно горничная, придет, чтобы подбросить дров в камин. Но сразу понял, что передо мной не горничная, а молодая дама из общества. На вид ей было лет двадцать с небольшим. Я запомнил ее платье, бежевое или светло-розовое, с кружевным воротником и манжетами. Волосы у нее были завиты по моде того времени – наверное, вы можете себе представить ее прическу. Она немного постояла в дверях, глядя на спящего пожилого джентльмена. Потом подошла к камину.

Может быть, она пришла посмотреть на огонь. Но, проходя мимо кресла, она на минуту-другую остановилась и посмотрела на пожилого джентльмена. Поверьте, Росс, на ее лице не было ни заботы, ни любви. Ее лицо выражало горечь. Ее выражение и удивило, и потрясло меня. Однако раздумывать мне было некогда, по шее стекали струйки дождя, было очень неприятно, поэтому я снова поднял руку, собираясь постучать в стекло. Я надеялся, что мое внезапное появление и лицо за стек лом ее не испугают. Если она закричит, пожилой джентльмен проснется, испугается и поднимется суматоха. Однако, прежде чем я постучал, она вдруг резко отвернулась. Решительно схватила со второго кресла, стоявшего напротив, подушку. Я подумал, что она собирается устроить старика поудобнее, и не стал стучать, чтобы не отвлекать ее. По недомыслию я совершил серьезную ошибку!

Миллс замолчал. Хриплое дыхание надзирателя в тишине казалось неестественно громким. Я записал последние несколько слов и кивнул ему, подавая знак продолжать. Миллс тяжело вздохнул.

– Она накрыла подушкой лицо старика и держала, пока он не умер!

– Хр-рм, – прохрипел надзиратель.

– Вы уверены? – спросил я.

– Так же, как и то, что сейчас, когда мы беседуем, палач проверяет веревку на прочность! Она прижала подушку обеими руками, потом отняла ее и нагнулась к лицу старика – посмотреть, жив ли он. Она даже поднесла ладонь к его носу, чтобы проверить, дышит он или нет.

– Он не сопротивлялся?

– По-моему, он не успел понять, что происходит. Когда она только прижала к нему подушку, он вздрогнул и вскинул руки. Потом слабо дернулся один или два раза – и все было кончено.

– А что же вы? Вы никак этому не помешали? – спросил я.

Миллс пожал плечами:

– Я оцепенел от ужаса. И потом, как мог я ей помешать? Я ведь стоял на улице, и кругом бушевала гроза.

– Вы могли закричать, сильно ударить в стекло, если нужно, разбить окно.

Миллс раздраженно отмахнулся:

– Да-да, как говорится, хорошо махать кулаками после драки. Все мы задним умом крепки. Но все произошло так неожиданно, так внезапно и так быстро… Меньше всего я ожидал увидеть нечто подобное. Согласитесь, подходя к почтенному семейному дому, не ожидаешь стать свидетелем убийства! Я бы, конечно, дал понять, что я рядом, поступил бы так, как вы говорите, если бы догадывался о ее намерениях!

Я кивнул, показывая, что принимаю его объяснения. Миллс глубоко вздохнул и продолжал:

– Довольная тем, что дело сделано, она быстро вышла из комнаты. Входя, она оставила дверь открытой, но потом закрыла ее за собой. Покойник остался один – если не считать меня, нечаянного свидетеля. Я так и стоял, прижавшись лицом к стеклу, словно примерз к нему. Голова старика завалилась набок. Одна рука свесилась с подлокотника, столкнув стоявшую там палку. Росс, он умер, а я словно прирос к месту!

– Вы ведь приехали верхом… Могли бы поскакать в ближайший поселок и поднять тревогу.

– Так я и собирался поступить, клянусь. Я побежал туда, где оставил лошадь, вывел несчастное животное из убежища, где оно немного ободрилось, и вскарабкался в седло. Но из-за грозы я заблудился, и потом, такое видишь нечасто… Должно быть, я скакал кругами, а потом едва не свалился в реку… Прошло довольно много времени, прежде чем я увидел впереди колокольню церкви Святой Марии, лавки и дома.

– Там вы тоже могли поднять тревогу или обратиться к властям.

– Росс, вы не понимаете. По пути у меня было время обо всем подумать. Во-первых, в тех краях живут в основном люди состоятельные. Они не любят, когда их покой нарушают чем-то очень неприятным вроде убийства! Поэтому нелегко было бы достучаться до кого-нибудь и рассказать, что произошло. Я не знал, куда обратиться.

– В Столичную полицию! – отрезал я. – Согласен, в Патни вы могли не сразу найти дежурного констебля. Но помилуйте, вы же добрались до моста! Вам оставалось лишь переправиться на другой берег и сообщить обо всем, что вы видели, первому встречному полицейскому!

– По-вашему, все выходит очень просто, – сердито возразил Миллс. – Допустим, нашел бы я констебля – на том берегу Темзы или на этом. Начались бы вопросы, проволочки. Меня попросили бы вернуться на место происшествия вместе с полицейскими. Я вовсе не был уверен в том, что сразу отыщу нужный дом. Стражи порядка, скорее всего, решили бы, что я вожу их за нос. Ну, нашли бы мы дом и мертвого старика – и что дальше? Новые вопросы. Новые отсрочки. Что, если они попросили бы моих знакомых из Патни поручиться за меня? Кроме того, я понимал, что дело неизбежно окажется в газетах. Так и видел, как репортеры потирают руки от радости! Мне не хотелось, чтобы представители прессы караулили меня у дома и требовали рассказа очевидца. Этого я допустить не мог. Дело, по которому я ездил в Патни, было очень щекотливого свойства. Я… не мог признаться, что побывал в том месте.

Мы с надзирателем переглянулись. Судя по всему, наши с ним мнения совпали. Мы решили, что в Патни Миллс ездил не совсем по делам, точнее, по делам амурного свойства. Миллс не пропускал ни одной хорошенькой женщины. Скорее всего, в Патни он навещал замужнюю даму, может быть, даже жену кого-то из своих знакомых. Замечание Миллса о состоятельных людях, которые там жили и не желали слышать об убийстве, относилось к одному конкретному дому.

Словно прочитав мои мысли, Миллс принялся защищаться:

– Старик умер. Вернуть его к жизни я не мог. Надо было думать о себе…

– И теперь вы хотите, чтобы я расследовал убийство, которое произошло шестнадцать лет назад? Возможно, смерть пожилого джентльмена расследовали по горячим следам…

Миллс покачал головой:

– Я потом довольно долго следил за новостями в газетах. Если бы следствие открыли еще тогда, дело широко освещалось бы в прессе. Наверное, решили, что старик умер естественной смертью. В свидетельстве записали разрыв сердца или еще что-то в таком же роде.

– Тем труднее заниматься вашим делом сейчас! – заметил я. – Возможно, весть об убийстве просто не просочилась в прессу и не стала достоянием гласности. Но смерть констатирует врач; коронер должен вынести вердикт. Значит, сейчас люди, признавшие смерть естественной, должны признать, что могли ошибаться. Зачем им это? Скорее всего, врач, подписавший свидетельство о смерти, будет настаивать, что никакой ошибки не было! И даже если удастся получить ордер на эксгумацию, прошло слишком много времени. И кого сейчас заинтересуют такие давние события?

На сей раз Миллс оскалился по-волчьи:

– Я думал, мой дорогой Росс, полиции всегда есть дело до таких событий!

Я вздохнул.

– Где находится тот дом? У вас есть адрес?

– Конечно нет! – заорал он. – Дом стоял на краю пустоши! Рядом была роща… По моим прикидкам, построили его около ста двадцати лет назад. Я постарался описать его как можно подробнее.

– И вы хотите, чтобы я его нашел?

– Я сказал вам день, когда произошло убийство, – парировал Миллс. – Вы приблизительно знаете, где находится дом. Проклятие! Ведь вы сыщик! Неужели мне еще и понукать вас? Дом показался мне довольно старым; возможно, когда-то там в самом деле был постоялый двор, а потом там поселился тот старик… Скорее всего, дела его шли неплохо, но он уже давно ушел на покой. Во всяком случае, обстановка в гостиной была дорогой. Да и девушка явно не бедствовала, была из хорошего общества…

Надзиратель расхохотался:

– Ну да, девушка из хорошего общества придушила старичка подушкой!

Миллс смерил его испепеляющим взглядом и повернулся ко мне:

– Теперь я подпишу документ. Вы с ним… – он ткнул пальцем в надзирателя, – тоже распишитесь как свиде тели.

Мы расписались.

– Больше я вас не задерживаю. – Миллс внезапно сделался усталым. – Я все рассказал, очистил совесть. Теперь все зависит от вас.

Я сложил признание и сунул его в нагрудный карман.

– Может быть, вам что-нибудь принести? Хотите книгу?

– Нет-нет. – Миллс покачал головой. – Вот только… если можно, еще кофе. – Он вскинул на меня глаза. – Не хочу засыпать, – пояснил он, – особенно сейчас. Скоро я усну навеки. – Он помолчал. – И потом, он за мной следит.

– Я обязан за тобой следить! – обиженно ответил надзиратель. – Работа у меня такая. Типы вроде тебя способны и палача обдурить. – Повернувшись ко мне, надзиратель объяснил: – Бьются головой о стену или разрывают рубаху на полосы, плетут веревку и вешаются сами, если их не удержать.

– Да я не о тебе, – отмахнулся Миллс. – Я вот о ком! – И он указал на противоположную стену.

– Совсем спятил, – доверительно прошептал мне надзиратель и постучал себя по лбу грязным пальцем. – Такое тоже случается, знаете ли.

Но я знал, кого видит Миллс.

– Принесите ему еще кофе, – тихо распорядился я.

Надзиратель кивнул.

– Эй, Росс! – окликнул меня Миллс, когда мы уже стояли на пороге. – Я еще кое-что вспомнил. На крыше дома я заметил флюгер в виде какого-то зверя, может быть лисицы с вытянутым хвостом. В грозу он все крутился и крутился.

Надзиратель закрыл камеру и запер ее на ключ. Потом вопросительно посмотрел на меня.

– Ну, и что нам теперь делать, сэр?

– Я должен немедленно поговорить с начальником тюрьмы, – ответил я.

– Да что вы, мистер Росс, начальник уже ушел домой. Сейчас он, наверное, ужинает или решил после службы выпить стаканчик бренди…

– Тем не менее придется его побеспокоить. Он должен узнать обо всем сегодня, сейчас же. Завтра будет уже поздно.

– Да, – глубокомысленно заметил надзиратель, кивая. – Это уж точно.

Глава 2

Инспектор Бенджамин Росс

Начальник тюрьмы в самом деле оказался дома. Более того, у него были гости. Так что я не только побеспокоил его в неурочный час, но и вытащил из-за стола. Дамы уже удалились в гостиную, а джентльменам подали портвейн и сигары. И тут появился я, растрепанный и взъерошенный, и потребовал, чтобы меня немедленно проводили к хозяину. Надо отдать должное начальнику тюрьмы: он согласился принять меня в своем кабинете и уделить мне десять минут.

И вот он сидел передо мной, в ослепительно-белой накрахмаленной рубашке с запонками и безупречном черном фраке. Лицо у него разрумянилось от сытной еды и хорошего вина; кроме того, погода стояла промозглая, и в кабинете горел камин. Потянув ноздрями, я уловил аромат сигары и невольно вспомнил «Рождественскую песнь» Диккенса – моя жена Лиззи очень любит ее читать. Конечно, время года было другое, и на лбу у него не было венка из остролиста, но во всем остальном начальник тюрьмы напомнил мне духа нынешних Святок.

А я олицетворял святочного духа прошлых лет и духа будущих Святок, ведь я рассказывал о старом убийстве и скорой казни.

Начальник тюрьмы внимательно выслушал меня, а затем прочел показания Миллса. Потом положил их на стол и тяжело вздохнул.

– Дорогой мой, – сказал он, – похоже, вечер у вас выдался трудный. Хотите бренди?

– Вы очень добры, но я вынужден отказаться. Я и так поздно попаду домой; не хватало еще, чтобы от меня пахло бренди! – сокрушенно ответил я.

Начальник тюрьмы расплылся в улыбке.

– Послушайте, инспектор Росс. Вы совершенно правильно поступили, что поставили меня в известность. Но сейчас настоятельно прошу вас ехать домой, к жене, к остывшему ужину. А потом ложитесь спать и выкиньте все из головы. Откровенно говоря, здесь ничего не поделаешь.

– Утром Миллса необходимо еще раз допросить, – возразил я. – И под надежной охраной отвезти в Патни, чтобы он помог нам найти тот дом…

Начальник тюрьмы взмахнул холеной рукой:

– Дорогой мой, никакого дома нет! И никакого убийства он в окно не видел. Как там говорил добрый доктор Джонсон? Когда человек знает, что через две недели его повесят, у него чудесным образом обостряется ум. Похоже, у мистера Миллса разыгралась фантазия.

Я протестующе кашлянул.

Начальник тюрьмы покачал головой:

– Послушайте, Росс, заключенного Миллса повесят завтра утром. Возможно, он в самом деле неплохо держится и скрывает страх. Но последний миг близок, и все его чувства обострились. Он готов на что угодно, лишь бы отсрочить ужасное событие. Выиграть несколько часов, несколько дней… Даже такая малость для человека в его положении существенна… Допустим, – продолжал он, – Миллс сделал свое признание не в камере смертников, а на свободе, когда еще не был запятнан преступлением. Допустим, шестнадцать лет назад он пошел в ближайший полицейский участок и сообщил обо всем, что, по его словам, видел в Патни. Надеюсь, вы со мной согласитесь: даже в том случае любой полицейский первым делом постарался бы понять, что за человек выдвигает такое необычное и серьезное обвинение. Хорошая ли у него репутация? Пользуется ли он уважением в своих кругах? В трезвом ли он уме? Способен ли он на опрометчивые поступки? И только если представитель закона придет к выводу, что верить такому свидетелю можно, что он не пьян, не безумен и никому не хочет отомстить, – только в таком случае полиция бросит на расследование дела значительные силы и средства. Разве я не прав?

– Вы правы, – нехотя согласился я.

– Итак, как же вы сами сегодня ответили бы на мои вопросы о личности Миллса? Достоин ли он доверия?

– Ваши доводы весомы, сэр, – ответил я. – Скорее всего, я бы тоже не спешил верить ему на слово. Но я не могу не обращать внимания на слова любых свидетелей, которые сообщают об убийстве.

– А я не могу беспокоить министра внутренних дел в такое время с вашим делом! – Начальник тюрьмы помахал передо мной показаниями Миллса. – Перед нами домыслы отчаявшегося человека. Инспектор Росс, ваша добросовестность делает вам честь. Но я привык иметь дело с людьми, которым вынесли смертный приговор. Поверьте, все они боятся. Они похожи на утопающих, которые барахтаются в воде и хватаются за любые обломки, лишь бы остаться на поверхности и не умереть. Поверьте, мой дорогой Росс, это так, и расследовать здесь нечего.

Наверное, начальник тюрьмы понял, что его доводы меня не убедили. Он наклонился вперед и серьезно продолжал:

– Миллс умный малый. За последние несколько недель я успел немного узнать его. У него любопытный характер; можно подумать, что он последний, кто очутился в таком положении. Вы, Росс, тоже узнали его за время следствия и суда. Но вот что главное… – Начальник поднял палец. – Он тоже успел узнать вас!

Так оно и было. Я почувствовал, что заливаюсь краской. Начальник развалился в кресле и продолжал, размахивая правой рукой, как фокусник:

– «Росс парень добросовестный, – внушает себе Миллс, сидя в камере смертников. – Если я поделюсь с ним своей выдумкой, постаравшись все изложить как можно правдоподобнее, он почувствует себя обязанным что-нибудь сделать и поможет отсрочить мою казнь». И он оказался прав. Вы начали действовать. Принесли его показания мне. Я, в свою очередь, тоже выполнил свой долг и прочел их. Разве не так?

Я чувствовал, что лицо у меня уже пылает, и надеялся, что начальник припишет это теплу от очага. Но он, конечно, знает, что прав. Многие умные воры или убийцы пытаются нащупать в своих следователях слабую струнку, на которой можно сыграть. Моя уверенность быстро таяла. Мне уже казалось, что я позволил себя одурачить. Не нужно было верить Миллсу. Конечно, он всеми силами хочет отсрочить завтрашнее ужасное событие.

– Извините, что побеспокоил вас, сэр, – неловко выговорил я.

– Что вы, что вы, мой дорогой инспектор, вы поступили правильно. Ваша совесть может быть спокойна.

В кабинете воцарилась тишина, лишь огонь потрескивал в камине. На румяном лице начальника тюрьмы отразилась борьба противоречивых чувств. Он снова посмотрел на признание, которое держал в руке.

Возможно, совесть его не мучила, зато беспокоило собственное будущее. В конце концов, он только что произнес великолепную речь, в которой приказывал стражу порядка не обращать внимания на сообщение об убийстве. А что, если это важное решение в будущем еще аукнется ему?

Он продолжил примирительным тоном:

– По здравом размышлении мне кажется, что я должен что-то предпринять в связи с тем, что вы сообщили. Вот как я поступлю. Утром напишу депешу министру внутренних дел, приложу этот документ и пошлю его с курьером, приказав передать депешу лично в руки. Тогда мы с вами можем считать, что сделали все, что от нас зависело, и забудем об этом деле.

«А министр внутренних дел прикажет сдать признание в архив или бросит его в огонь», – подумал я, но вслух ничего не сказал. Скоро появятся и другие дела; министр забудет об убийстве шестнадцатилетней давности. И даже если он решит дать делу ход, будет поздно, ведь Миллса к тому времени уже повесят.

Я снова поблагодарил начальника тюрьмы за то, что он меня выслушал, и встал, собираясь уходить. На пороге я развернулся и спросил:

– Насколько я понимаю, казнь будет проводить Колкрафт?

Мне показалось, что начальник тюрьмы смутился; стараясь не смотреть на меня, он ответил:

– Да-да, Колкрафт. Он палач в Ньюгейтской тюрьме.

– Он плохо делает свое дело, то ли в силу неспособности, то ли умышленно, – сказал я. – Его надо уволить. Таково мое личное мнение.

– Он скоро выйдет в отставку, – сухо ответил начальник, – но он много лет прослужил у нас, а прежде в других тюрьмах. Не забывайте, он выполняет работу, за которую по своему желанию возьмутся немногие. Вы, Уильям Колкрафт и я – все мы по-своему служим правосудию в нашей стране. И наши личные мнения тут ни при чем. Долг! Вот что нами руководит. Спокойной ночи, инспектор Росс.

Когда дворецкий закрывал за мной входную дверь, я услышал из столовой мужской смех. Начальник тюрьмы вернулся к своим гостям и, наверное, уже забыл о Миллсе.

Я медленно направился домой, все еще думая, что мне делать. Оставить все как есть? В конце концов, я выполнил просьбу Миллса и доложил обо всем начальству. Я обещал, что не оставлю его просьбу – и не оставлю, даже если мои действия будут запоздалыми. Что еще? Доложить напрямую начальнику полиции? В полиции существует своя иерархия – я не могу ее нарушить. Значит, придется побеспокоить суперинтендента Данна, который сейчас наверняка дома, в Кемдене, и попросить его, в свою очередь, через голову его непосредственного начальства побеспокоить комиссара Столичной полиции.

На то, чтобы попасть к Данну домой, уйдет много времени, даже если я возьму кеб. Данн честный человек и хороший полицейский, но он вспыльчив; кроме того, он привык соблюдать субординацию и уважать старших по званию. Придется сообщить ему, что начальник Ньюгейтской тюрьмы обещал утром написать министру внутренних дел. Услышав это, Данн встревожится. Он также не захочет беспокоить комиссара Столичной полиции сэра Ричарда Мейна. Сэр Ричард – выдающийся человек, но всем известно, что у него не слишком хорошие отношения с министерством внутренних дел. Все из-за недоразумения при расследовании клеркенуэллских взрывов, за которыми стоял Баррет, тот самый, кого последним казнили публично, на глазах у ликующей толпы; во время его казни Миллс слышал крики в своей камере. Короче говоря, мне не нужно было ехать к Данну, чтобы узнать, что суперинтендент с таким же успехом передаст дело сэру Ричарду, как и лично постучит в дверь министра.

Я не мог сделать больше того, что уже сделал. И потом, вполне возможно, я, что называется, попал пальцем в небо: Миллс рассказал мне сказку о нераскрытом убийстве, чтобы отсрочить собственную заслуженную казнь.

– Да, – сказал я вслух, – вот именно!

Мой голос гулко прозвучал на пустынной улице. Я дошел до набережной и зашагал вдоль реки. Путь мой лежал мимо арок, поддерживавших кирпичные своды вокзала Ватерлоо. Наступил час прилива; в нескольких шагах от меня вода плескала в каменную облицовку. Идущий от Темзы пряный, резкий запах не перебивал даже запах дыма с вокзала. Кругом никого не было видно, и я не ожидал, что на мои слова ответят. И все же я уловил тихий звук, доносившийся из-под одной арки. Голос был женский, в этом я не сомневался. Слов я не разобрал, их произнесли слишком тихо, и, насколько я понял, говорившая обращалась не ко мне. Значит, это не работающая на набережной проститутка, которая приняла меня за клиента. Там кто-то прячется.

Как известно, под арками обычно ночуют бездомные. Будь голос мужским, я бы решил, что он принадлежит одному из несчастных и не стал бы им интересоваться. Но голос был женским, и почти сразу же я услышал детский плач. Любопытство мое усилилось. Так плачут дети, просыпаясь после страшного сна. Я подошел к арке и вгляделся во мрак.

Напуганные моим появлением, обитатели убежища зашевелились. Зашуршала одежда. Снова заплакал ребенок.

– Кто здесь? – спросил я.

Ответа не последовало; я услышал лишь учащенное дыхание. Я чиркнул серной спичкой и успел заметить испуганное женское лицо. Она съежилась на земле, завернувшись в какую-то шаль или одеяло. Перед тем как пламя спички погасло, я заметил, как одеяло шевельнулось и из-под него показалась маленькая босая ножка.

– Не бойтесь, – сказал я, – я полицейский, правда, не линейный, и все же я страж порядка. Я инспектор Росс из Скотленд-Ярда.

– Я не попрошайничаю, сэр, – прошептала женщина в ответ.

– Знаю. Вы просто ночуете на улице, что по нашим законам приравнивается к бродяжничеству. Неужели вам некуда пойти? Вам следует обратиться в ночлежный дом для бедняков и попроситься переночевать.

– Вы видели эти ночлежки? – прошептала она в ответ. – Наверное, нет, сэр, иначе не посоветовали бы мне обратиться туда.

У меня еще не было случая осмотреть женские ночлежные дома. Зато не раз приходилось проводить обыск в ночлежках для мужчин. Ночлежки показались мне ужасными: там было душно, страшно воняло, они были переполнены пьяными, больными и отчаявшимися людьми, молодыми и старыми. Как-то раз мне даже пришлось распахнуть дверь нужника в углу, чтобы проверить, не там ли спрятался беглец. В жизни не забуду жуткой дыры в полу, покрытом экскрементами.

– Но с вами ребенок, – возразил я. – Вы не можете спать на улице!

– Здесь нам ничто не угрожает, – упрямо возразила моя собеседница.

– Что довело вас до такого состояния? – спросил я как можно участливее.

Почти неслышно, как будто ей стыдно было признаваться, она прошептала:

– Муж нас бросил. Я не знаю, куда он ушел. У меня нет денег, чтобы платить за жилье и еду… Нам пришлось уйти оттуда, где мы жили.

– Так обратитесь к приходским властям! – воскликнул я.

– Нас отправят в работный дом. У меня отберут ребенка. – Незнакомка обняла ребенка, укрытого шалью. – Прошу вас, инспектор Росс, не арестовывайте меня за бродяжничество. Я ничего плохого не делаю.

– Но не годится… – Я замолчал. Ночлежка – такое же неподходящее место для ребенка, как и набережная. – Сегодня, так и быть, оставайтесь здесь, – сказал я. – Но завтра непременно приходите в Скотленд-Ярд и спросите меня или сержанта Морриса. Мы постараемся поместить вас в подходящее благотворительное учреждение.

Я решил, что предупрежу Морриса – на него можно положиться. И все же неплохо будет, если суперинтендент Данн никогда не узнает, что я занимаюсь благотворительностью в своем кабинете.

– Как вас зовут?

– Джейн Стивенс, – ответила моя собеседница после паузы.

– Разве у вас нет родственников? – спросил я. – За исключением сбежавшего мужа…

– Они очень далеко отсюда, сэр.

– Ну что ж… приходите в Скотленд-Ярд завтра утром. Не забудьте, спросите инспектора Росса или сержанта Морриса. – Порывшись в кармане, я извлек несколько монет и протянул их новой знакомой. – Возьмите. Я не пытаюсь вас подловить, чтобы потом обвинить в попрошайничестве. Купите себе и ребенку что-нибудь горячее на завтрак.

Она прошептала «Спасибо» и взяла деньги, коснувшись моей ладони нежными пальцами. Ее руки не были загрубелыми, как у женщины, которой приходится заниматься тяжелым физическим трудом.

– Послушайте, – продолжал я, – раз муж бросил вас и отказывается содержать своего ребенка, вы можете заявить на него в полицию.

Еще не договорив, я понял: именно поэтому она не обратилась к приходским властям и не стала просить помощи, положенной ей по закону о бедных. У нее ребенок; ей придется назвать имя отца, чтобы его нашли и заставили возместить средства, истраченные приходом на его родных. Но она не хотела, чтобы его нашли, в том-то и дело! Я усомнился в ее правдивости. Скорее всего, она назвалась вымышленным именем. Во всяком случае, муж ее не бросил. Все наоборот: она сама от него сбежала и теперь боится, что ее заставят вернуться к нему. Наверное, он настоящий зверь, если его жена считает арку на набережной более безопасным местом для себя и ребенка, чем его дом.

Я пошел дальше. Многие наверняка осудили бы меня: зачем я дал деньги неизвестной женщине. Скорее всего, она их пропьет. Мне же казалось, что моя новая знакомая первым делом накормит ребенка.

Я добрался домой, чувствуя себя непривычно бесполезным. Я не мог ничем помочь бедняжке, только оставил ее в том убежище, которое она нашла. Может быть, завтра она придет в Скотленд-Ярд. Правда, в последнем я сомневался. Она наверняка испугается. Кроме того, непонятно, как быть с признанием Миллса. Очень может быть, что женщина-убийца много лет гуляет на свободе. В Лондоне много преступников, и любой полицейский, который считает, что он в состоянии исправить хотя бы половину из них, – дурак.

Но попытаться все же можно.

В доме было тихо. Часы в гостиной показывали полночь. Лиззи уже легла спать, как и Бесси, наша прислуга. На кухонном столе я увидел большое блюдо с ломтиками холодного мяса. Блюдо тщательно прикрыли, спасая от мышей. Рядом стояла банка маринованных огурчиков. Есть мне совсем не хотелось. Но на кухне было тепло, уютно, и я немного посидел у плиты, размышляя обо всем, что случилось за день. Утром пойду к Данну и доложу обо всем. Я не особенно надеялся, что делу дадут ход, но обязан был сделать все, что от меня зависело.

Из коридора послышался шорох. Обернувшись, я увидел в дверях Лиззи в ночной рубашке и шали; длинные черные волосы заплетены в косу, в руке огарок свечи; на ее лице плясали тени. Лиззи тридцать с небольшим, но мне она по-прежнему кажется совсем юной. Когда мы с ней познакомились в Дербишире, она была еще девочкой. Мы оба тогда были детьми; Лиззи была дочерью местного доктора, а я – покрытым копотью дверовым с угольной шахты. Благодаря доброте и щедрости ее отца я избавился от такой жизни; он настоял на том, чтобы я получил образование. Правда, вряд ли доктор Мартин предполагал, что в будущем я сумею отблагодарить его, женившись на его дочери.

– Ты нашел мясо? – спросила Лиззи, хотя и видела, что я ничего не съел.

– Я не хочу есть, – ответил я. – Извини, если я тебя разбудил.

– Я не спала, только дремала. – Она села у плиты в кресло напротив меня. – Что случилось в Ньюгейтской тюрьме? Наверное, Миллс очень подавлен. Его можно только пожалеть.

Тогда я рассказал ей все с начала до конца. Лиззи выслушала меня, не перебивая. Когда я замолчал, она решительно заявила:

– Больше ты ничего не мог поделать. Ты должен был пойти к начальнику тюрьмы.

– Может, он прав и Миллс меня дурачил?

– Конечно, и такое возможно! – ответила Лиззи. – Но кто знает?

– Я уже не узнаю, – сухо ответил я.

Лиззи положила руку мне на плечо.

– Ты поступил правильно… Ты сделал все, что мог.

Мне очень хотелось ей поверить.

Глава 3

Элизабет Мартин Росс

Я весь вечер ждала, когда Бен вернется. Потом поднялась в спальню и легла, но мне не спалось.

Мы уже собирались садиться за стол, когда Бена срочно вызвали в Ньюгейтскую тюрьму. Сказали, что один приговоренный к смерти высказал свое последнее желание: он хочет побеседовать с тем, кто его арестовал, то есть с Беном. Мой муж сразу же встал из-за стола, кое-как извинился передо мной и тут же ушел. Я не пыталась ни задержать его, ни предложить, чтобы он сначала поужинал. Но я знала, что, когда Бен вернется, его будет мучить не только голод. Ему наверняка будет не по себе.

Посещение Ньюгейтской тюрьмы всегда угнетало Бена – как, наверное, и любого здравомыслящего человека. Я сама ни разу не бывала в этом ужасном месте, похожем на крепость, хотя время от времени делала покупки на рынке, который находился на соседней с тюрьмой улице. Рыночные торговцы и покупатели, видимо, привыкли к такому соседству. У меня же стены, похожие на крепостные, зарешеченные окна и каменный фриз над главным входом с узором из наручников и цепей неизменно вызывали дрожь.

Странное признание Миллса очень подействовало на Бена. Правда ли это? А может быть, приговоренный к смерти все выдумал, чтобы отсрочить тот миг, когда ему придется взбираться на эшафот? При одной мысли о том, что случится завтра утром, меня передернуло.

Загвоздка в том, что Бен поверил Миллсу. Теперь он уже не сможет забыть его рассказ. Мысль о том, что где-то на свободе гуляет убийца, не будет давать ему покоя; он попытается убедить начальство принять слова смертника всерьез.

Я постаралась утешить его; больше я ничем не могла облегчить его положение. Подчеркнула, что он сделал все, что мог: пошел к начальнику тюрьмы, и не его вина, если начальник отмахнулся от его слов. Жаль, конечно, что Миллс не признался раньше. В конце концов, у него было шестнадцать лет на то, чтобы все обдумать, если, конечно, его странный рассказ – правда. Наконец мы договорились больше не говорить о произошедшем – была уже середина ночи.

Бен спал плохо, а я почти не сомкнула глаз: он все время ворочался рядом с боку на бок. Его состояние передалось мне. Если Миллс все рассказал честно, то что привело к той ужасной сцене, свидетелем которой он стал? Какая ненависть копилась в сердце молодой женщины и что стало ее причиной? Я уже знала, что и мне так же трудно будет оставить вопрос без ответа, как Бену. То есть Бен почти ничего не способен сделать, кроме того, чтобы утром доложить обо всем суперинтенденту Данну. Глядя в потолок, я живо представляла себе несчастного Миллса в его камере. Он дрожал передо мной во мраке.

Под утро я задремала, но вскоре меня разбудил грохот кочерги на кухне. Проснулась Бесси; она растапливала плиту и поставила на огонь чайник. Я выскользнула из кровати, взяла пустой кувшин с умывальника и спустилась вниз, чтобы помочь ей.

От нашей неустрашимой служанки ничего невозможно утаить.

– Миссис, – заметила она, – инспектор вчера вернулся из Ньюгейта очень поздно. – Бесси сняла чайник и вылила почти все его содержимое в кувшин. Повернувшись, чтобы нести кувшин наверх, она как бы между прочим спросила: – Он ходил повидаться с тем убийцей?

– Да.

– Просто кровь в жилах стынет, – объявила Бесси с такой радостью, что я заподозрила: участь несчастного Миллса не вызывает в ней никакого сочувствия. Затем она покосилась на часы над камином. – Наверное, сейчас, в эту самую минуту, его ведут на эшафот!

– Хватит, Бесси! – резко ответила я. – Неси воду, или она остынет, и инспектор не сможет побриться.

Бесси раньше работала в доме моей тети Парри. В те дни она называла меня «мисс Мартин». Теперь она, к сожалению, привыкла называть меня просто «миссис», и я никак не могу ее переубедить. Бена она всегда именует «инспектором», и мне, когда я беседую с Бесси, приходится называть его так же.

– Да, миссис, – послушно ответила она.

– И не спрашивай его о тюрьме! – крикнула я ей вслед.

– Конечно, не буду, миссис! – донеслось до меня с верхней площадки.

Инспектор Бенджамин Росс

Несмотря на усталость, до того, как лечь спать, я аккуратно переписал рассказ Миллса, пока он еще был свеж в моей памяти. Я очень старался не упустить ни одной детали: плохой погоды, керосиновой лампы в окне гостиной, старика, который дремал у камина, появления молодой женщины, ее злодеяния и того, как она хладнокровно покинула место преступления. Я описал, как Миллс, ошеломленный и потрясенный, бесцельно кружил по пустоши, прежде чем увидел жилые дома; к тому времени он уже решил никому не рассказывать о том, что он видел, – упомянув и причины такого решения. Я перечитал запись два-три раза, убедился, что все верно, и сунул бумагу в карман. Если удастся, завтра передам ее суперинтенденту Данну. Возможно, следствия не будет, а все же сведения сохранятся.

По пути в Скотленд-Ярд я мысленно репетировал свой разговор с Данном. Однако, стоило мне войти, как меня перехватил сержант Моррис. Он перегородил мне дорогу своей плотной фигурой; поневоле пришлось остановиться и обратить на него внимание.

– Сэр, вас спрашивали, – объявил сержант и посмотрел на меня, как мне показалось, воровато.

– Кто? Молодая женщина по имени Джейн Стивенс? – спросил я, вспомнив женщину, ночевавшую под аркой, которую я просил утром прийти в Скотленд-Ярд.

– Нет, – ответил Моррис, удивленно сдвигая кустистые брови. – А кстати, кто она такая?

– Она… Я велел ей прийти сюда и спросить либо меня, либо вас. Не важно… Если она придет, скажите мне и больше никому. Так кто меня спрашивал?

Моррис смерил меня подозрительным взглядом, но насчет Джейн Стивенс распространяться не стал.

– Мистер Данн, сэр. Сегодня он приехал рано и хочет видеть вас немедленно. – Наклонившись вперед и понизив голос, сержант продолжал: – Насколько я понимаю, сэр, у него был разговор.

– Какой разговор? С кем?

– С комиссаром Столичной полиции… то есть его секретариатом… и нами. Разговор велся на самом верху. Вот только, – сокрушенно добавил Моррис, – я, естественно, не знаю, о чем речь.

– Почему «естественно»?

– Мистер Росс, – вздохнул Моррис, – начальство со мной не делится. Да и зачем им? Мистер Данн велел передать, чтобы он… то есть вы… явились к нему сразу же, без задержек.

Я вздохнул. Тщательно выученную речь, которую я составлял по пути на работу, придется отложить. Ни в ней, ни в моем письменном рапорте сейчас не будет нужды. Значит, начальник Ньюгейтской тюрьмы и министерство внутренних дел действовали быстрее, чем я предчувствовал. Я покосился на настенные часы. Чуть больше половины девятого. Наверное, Миллс уже два часа как мертв. Причиненный им вред – как я начинал относиться ко всему произошедшему – затянулся и в некотором смысле только начинал вмешиваться в ход нашей жизни.

Данн расхаживал туда-сюда по кабинету, ожидая меня. Когда я вошел, он находился у дальней стены и быстро развернулся ко мне лицом. Лицо у него тревожно побагровело; из-под кустистых бровей сверкали проницательные глазки.

– Вот и вы, Росс, – приветствовал он меня. – Вы, видимо, решили, что нам в Скотленд-Ярде нечего делать?

– Нет, сэр! – изумленно ответил я.

– А по-моему, да. Как будто у нас мало дел, которые мы расследуем, и мало преступников, так вы выкопали убийство, которое, если оно вообще случилось, произошло шестнадцать лет назад. Нас пытались убедить, что убийство произошло в Патни. Ни фамилии жертвы, ни точного адреса мы не знаем. Свидетелей нет; в то время в полицию никто не обращался.

Суперинтендент замолчал, чтобы набрать в грудь воздуха, и я, воспользовавшись паузой, быстро произнес:

– Один свидетель был, и он вчера ночью рассказал мне то, что видел.

– Ну, больше он никому ничего не расскажет, – сухо парировал Данн.

Он сел за стол и положил ладони на полированную столешницу. Данн приземист и внешне больше похож на фермера, чем на полицейского. Облик загородного жителя подчеркивают и твидовые костюмы, которые он носит. Жесткие волосы на его голове стояли дыбом, словно щетина на одежной щетке.

– Значит, Миллса повесили, – медленно проговорил я.

– Да, сегодня в шесть утра.

– Колкрафт на этот раз сделал свое дело добросовестно?

– Не слышал, чтобы кто-то на него жаловался. Он давно занимается этим ремеслом и знает свое дело.

У меня были на сей счет свои мысли, но я не стал ими делиться.

– Но это все так, кстати, – продолжал Данн. – Нам больше ни к чему тревожиться за Джеймса Миллса. Но вы, своим докладом начальнику тюрьмы, подняли большую суматоху и причинили всем много хлопот. Через час или два после вашего ухода начальник тюрьмы послал курьера в министерство внутренних дел. В здании еще оставалось несколько сотрудников, и они поступили так, как и следовало ожидать, – спихнули дело другим. Ночного дежурного с письмом послали в лондонский особняк самого министра. Так как его личного секретаря на месте не оказалось, полусонный дворецкий в полночь вытащил хозяина из постели… – Данн смерил меня озадаченным взглядом. – Вы, Росс, не испытываете почтения к большим чинам.

Оказывается, я недооценил начальника тюрьмы. Он не стал ждать до утра. Я сомневался, что он поспешил послать депешу среди ночи из служебного рвения или желания отложить казнь. Он повел себя подобно Понтию Пилату, постарался поскорее умыть руки. Теперь дело перестало обременять его. Может быть, после того, как я ушел, он поделился со своими гостями, и те посоветовали ему не ждать до утра. Переполошившийся ночной дежурный в министерстве внутренних дел отреагировал так же и тоже поспешил сбросить груз со своих плеч. Зря я боялся, что новость не дойдет до самого верха. Уже то, что курьера послали после окончания рабочего дня, означало, что письмо достигло конечного пункта с минимумом промежуточных, которые могли бы его задержать. Если бы показания были обжигающе горячими, их и то не передали бы быстрее! Но ничто не помешало Миллсу также вовремя достичь своего конечного пункта.

– Казнь не отложили, – сказал я больше себе, чем Данну, но суперинтендент все же ответил, сопроводив свои слова ударом кулака по столу:

– Боже правый, Росс! Конечно нет! Ведь речь шла вовсе не о деле самого Миллса. Тогда еще можно было бы отложить казнь в связи со вновь открывшимися обстоятельствами. Но Миллс не отрицал своей вины. И на суде его признали виновным. Вчера он даже не попытался оспорить вердикт присяжных… Казнь была неминуемой… – Помолчав, Данн продолжал тише и доверительнее: – Полно, Росс, вы же его арестовали. Вы ведь осмотрели место преступления?

Я кивнул:

– Да, конечно. Там была настоящая бойня. Кровь была повсюду. Никогда не забуду!

– Вот и сейчас не забывайте. Напоминайте себе, что Миллс поссорился со своим компаньоном, набросился на него и чуть не отпилил ему голову ножом для мяса. Газетчики смаковали ужасные подробности его кровавого злодеяния. Миллс накинул плащ поверх заляпанных кровью сюртука и брюк, остановил кеб и поехал домой. Следующий пассажир, который ехал в том же кебе, пожаловался вознице на свежие пятна крови на обивке. Кебмен обратился в полицию, полиция явилась к Миллсу домой… Оттуда поехали в дом Эпплтона, где и сделали ужасное открытие. Вот каков ваш осведомитель, Росс!

– Да, сэр, – ответил я, понимая, что спор заведет нас в тупик. Данн, как и начальник Ньюгейтской тюрьмы вчера вечером, считал Миллса ненадежным свидетелем, ведь он был приговоренным к смерти и доживал последние часы.

Данн кивнул, словно решив, что я наконец прислушался к голосу разума.

– Итак, Росс, у нас имеется рассказ о смерти неустановленной жертвы от рук неустановленного убийцы по адресу, который никто не знает. Убийство якобы имело место шестнадцать лет назад. Можем ли мы принять рассказ Миллса за истину? Должны ли мы ему поверить? Должны ли мы верить ничем не подкрепленному слову убийцы, который признался в своем преступлении! Человеку, у которого было шестнадцать лет на то, чтобы заговорить… В ту пору мы бы скорее поверили ему, тогда еще добропорядочному гражданину, с руками не испачканными кровью.

– Но, сэр…

– Погодите! – загремел Данн. – Он тянул до последнего и вдруг, накануне казни, решил облегчить душу и рассказать свою сказку. Он не сообщил никаких подробностей, кроме даты и общего места – Патни-Хит, – где, как предполагается, произошло убийство! Как вы могли, Росс, вы, полицейский с таким опытом и обычно обладающий здравым смыслом, как вы поддались на такую очевидную уловку?

– Сэр, я вынужден был ему поверить. У меня не было времени, чтобы все хорошенько обдумать. Как вы верно заметили, было уже поздно – последние минуты. Я не мог пропустить мимо ушей то, что рассказал Миллс. – Я глубоко вздохнул. – И я ему поверил.

Данн выкатил на меня налитые кровью глаза.

– Вот как, поверили? Рекомендую, не только как ваш командир, но и как друг, впредь не быть таким легковерным! Росс, когда вы покинете мой кабинет, я запрещаю вам рассказывать кому бы то ни было, что шестнадцать лет назад в Патни-Хит в почтенном доме было совершено убийство, о котором никто ничего не знал и которое не расследовали. И сейчас не будут… – Данн возвысил голос. – Понимаете, Росс?

– Да, сэр.

Сейчас расследовать то убийство уже невозможно.

Единственный свидетель умер и, возможно, похоронен, хотя его труп еще не остыл.

Данн немного успокоился. Он жестом указал мне на стул, давая понять, что я могу сесть. Я сел.

Он сложил ладони, переплел пальцы и негромко проворчал:

– Росс, то, что я сейчас скажу, должно остаться между нами. Это не должно выйти за пределы моего кабинета.

– Да, сэр. Понимаю.

– В начале года в отношениях министерства внутренних дел и Скотленд-Ярда были трудности; они касались расследования взрывов в Клеркенуэлле. Теперь все улажено. Ничто не должно беспокоить… м-м-м… восстановленные добрые рабочие отношения. Далее, я вовсе не бесчувственный и понимаю, в какое затруднительное положение вы попали, когда Миллс скормил вам свою нелепую выдумку. На вашем месте, сидя в камере смертника, которому предстоит скоро умереть, я бы, наверное, поступил так же. Вы были правы, совершенно правы, что дали делу ход. Но теперь все решено раз и навсегда. Так решил министр внутренних дел. Никаких дальнейших шагов никто предпринимать не будет.

– Понимаю, сэр.

– Росс, забудьте обо всем!

– Да, сэр… – Я замялся. – Спасибо, что выслушали меня.

– Я всегда защищаю своих подчиненных, – проворчал Данн. – Сказал начальству, что вы один из лучших, и мое мнение о вас после того, что произошло вчера, не стало хуже.

– Благодарю вас, сэр.

– Так что не выставляйте на посмешище ни себя, ни меня, ни Скотленд-Ярд!

– Постараюсь, сэр.

– Все. Передавайте привет супруге, – с самым невозмутимым видом закончил суперинтендент.

Я вздрогнул. Не впервые суперинтендент передавал приветы Лиззи. Он питал к ней слабость, хотя и не одобрял ее склонности вести неофициальное расследование. Но почему он решил передать ей привет в конце нашего непростого разговора? Я ничего не понимал.

– Непременно передам.

– Все в порядке? – озабоченно спросил Моррис, когда я вышел.

– Спасибо, сержант, все… улажено.

Видимо, голос у меня звучал и сердито, и упрямо, а Моррис хорошо меня знает.

– Знаете, сэр, всех не победишь! – вздохнул он.

– Моррис, я взбаламутил всю Столичную полицию. Без спросу приехал домой к начальнику Ньюгейтской тюрьмы и вытащил его из-за стола. Среди ночи разбудили министра внутренних дел; сонный дворецкий ввалился к нему и застал его в ночной рубахе. Еще повезло, что меня не понизили в чине. Насколько я понимаю, мне сделали выговор с предупреждением.

– Ух ты, – уважительно заметил Моррис.

Я решил, что он заслуживает правды, и рассказал, что произошло. Моррис узнал о показаниях Миллса и о том, что за ними последовало.

– Ага! – проницательно заметил Моррис. – Непростое дело, мистер Росс. Ну а при чем здесь ваша Джейн Стивенс?

– Совершенно ни при чем. Я случайно наткнулся на какую-то бродяжку под арками Ватерлоо, – объяснил я.

– Может статься, – ответил Моррис, – ее труп сего дня выловят из реки.

Конечно, он был прав, но от его слов мне легче не стало.

– Пошлите молодого Биддла в Речную полицию в Уоппинге, – велел я. – Пусть спросит, не извлекали ли вчера из воды труп женщины или ребенка. И если в ближайшие дни из Темзы выловят тело молодой женщины или ребенка, пусть непременно дадут мне знать. Мне бы хотелось быть в курсе дела.

Новости о Джейн Стивенс в самом деле появились, но не с той стороны, откуда я ожидал. Ближе к концу трудного дня ко мне пожаловал посетитель. Вначале я даже обрадовался поводу отвлечься. Весь день констебли перешептывались за моей спиной и косились на меня с благоговейным ужасом, смешанным со злорадством. После нового дела признание Миллса мигом перекочевало в разряд старых.

– К вам некий мистер Каннинг, сэр, – объявил Моррис. – Он очень расстроен. Уверяет, что всех его близких похитили.

– Если это правда, у него есть все основания для расстройства! А он уверен? Свидетели есть?

– Нет, мистер Росс, но вам лучше поговорить с ним лично. – На лице сержанта появилось вкрадчивое выражение. – Он налогоплательщик, сэр.

– Ага, – кивнул я. – По-моему, я вас понимаю. Он считает, что мы существуем на его деньги и потому обязаны выполнять все его требования.

– Вот именно, сэр, такое впечатление у меня сложилось.

– В таком случае, Моррис, безотлагательно проводите ко мне почтенного налогоплательщика. – Я решил, что просто не могу себе позволить задевать еще чьи-то чувства.

Мистер Каннинг оказался джентльменом лет сорока, с усами и бородкой клинышком, которую называют «вандейковской». Невысокий, ростом чуть выше пяти футов. Синий сюртук едва не лопался на его животе. Круглую шляпу он надвинул почти до бровей.

– Вы инспектор Росс? – осведомился он, как только его пропустили в мой кабинет.

Моррис вошел следом, но тактично остался стоять у стены.

– Да, а вы, насколько я понимаю, мистер Каннинг. – Я поднялся, чтобы поздороваться, но, поскольку я выше шести футов – без каблуков, – оказалось, что я возвышаюсь над гостем. Ему это явно не понравилось, и он зыркнул на меня снизу вверх, поджав красные губы. Бородка вызывающе дернулась вверх.

Я поспешно предложил ему сесть, и, когда мы оказались на одном уровне, он как будто смягчился. После того как он снял шляпу и положил ее на колени, я заметил, что он лысеет, причем в оставшихся волосах мелькала седина. Если вначале я дал ему лет сорок, то теперь прибавил еще десяток. Ему было лет пятьдесят, а то и на пару лет больше.

– Меня зовут Хьюберт Каннинг, – начал мой гость. – Я торгую дорогими винами и пользуюсь заслуженной репутацией в своих кругах. Поставляю вина в лучшие дома.

– В самом деле, сэр? К сожалению, я в винах почти не разбираюсь.

Судя по его взгляду, ничего другого он от меня и не ждал.

– Моя контора в самом центре, неподалеку от Чаринг-Кросс. А живу я в Сент-Джонс-Вуд.

Судя по всему, дела у виноторговца Каннинга в самом деле шли в гору.

– Мистер Каннинг, сержант доложил, что, по вашим словам, всех ваших близких похитили.

Я ждал, что он с порога объявит об этом. Если бы неизвестные преступники похитили моих близких, я бы не молчал! Но Каннингу, похоже, вначале хотелось предъявить свои верительные грамоты. Что ж, и такой подход не был лишен смысла. Он хотел, чтобы я воспринимал его всерьез. Как постарались напомнить мне и Данн, и начальник Ньюгейтской тюрьмы, узнав о тяжком преступлении, первым делом стараешься выяснить, можно ли доверять тому, кто о нем сообщил. Впрочем, Каннинг, скорее всего, лишь стремился дать мне понять, какой он важный человек в своем кругу. Раскрасневшись, он продолжал:

– Стыд и позор! В Сент-Джонс-Вуд! У нас в высшей степени приличный район. Вы должны немедленно найти злодеев и вернуть мне жену и ребенка.

– А, значит, под «всеми близкими» вы имеете в виду жену и ребенка. Мальчик или девочка? Позвольте узнать, как зовут вашу жену и ребенка? – Я достал перо. – Есть ли у вас другие дети?

– Какая разница, сколько у меня детей?! – рявкнул Каннинг. Ему стоило больших усилий взять себя в руки. Кое-как успокоившись, он продолжал: – Мою жену зовут Джейн, а дочь – Шарлотта. Шарлотта – мой… наш… единственный ребенок.

Волосы у меня на затылке встали дыбом, но мне удалось сохранить ровный тон:

– Когда это случилось?

– Позавчера.

– Так они пропали два дня назад?! – воскликнул я. – Почему же вы пришли в полицию только сейчас? У вас есть подозрения относительно того, кто мог их похитить?

– Конечно нет! Но, инспектор, мне многие завидуют. Всем известно, что я человек преуспевающий.

– Вы не получали никаких сообщений? – быстро спросил я. – Например, с требованием выкупа?

– Нет-нет! Я… Послушайте, я не знаю, что и подумать. Мне в голову приходили разные мысли. Одно я знаю наверняка: они пропали. – Он глубоко вздохнул. – Ну а почему я пришел к вам только сегодня… понимаете, для меня очень важна моя репутация. Повторяю, я поставляю дорогие вина в очень хорошие дома. Для меня крайне важно избежать скандала. Как только в дело вмешается полиция, соседям станет все известно и начнутся пересуды. Последние полтора дня я повсюду их искал, но так и не нашел.

Я откинулся на спинку стула.

– Мистер Каннинг, пожалуйста, расскажите все с самого начала. Давайте начнем с позавчерашнего дня, когда вы поняли, что ваши жена и дочь пропали. Когда и как вы это выяснили?

Он надул щеки и задумался.

– Я вернулся из конторы примерно в четыре часа пополудни, как обычно. Жены дома не оказалось, и я удивился. Когда я прихожу, она всегда ждет меня дома… Она знает, что я люблю, когда она дома. Я вызвал слуг…

– Сколько у вас слуг и кто они? – быстро спросил я.

– Кухарка, две горничные и няня дочери.

– Слуг-мужчин у вас нет?

– Нет. Какое это имеет значение?

Мой вопрос его, видимо, задел. Сделав вид, будто ничего не замечаю, я спросил:

– Давно ли они у вас служат?

– Кухарку-экономку нанял я сам пятнадцать лет назад. Ну а горничные… одна служит примерно год, а другая – около полугода. – Он поспешил объясниться. В самом деле, могло показаться странным: экономка прослужила у него так долго, а горничные так мало. – Миссис Белл, экономка, имеет полное право нанимать и увольнять горничных. Она предъявляет к прислуге высокие требования и не выносит лени и неподчинения. Няня у нас с рождения дочери. Ее прислали из агентства, а выбрала ее моя жена.

– Ясно. Пожалуйста, продолжайте.

– Я спросил, где хозяйка; они ответили, что не знают. Я поднялся в детскую, где застал очень расстроенную няню. Она призналась, что с середины утра не видела ни свою воспитанницу, ни мою жену. Жена заявила, что хочет выйти с дочкой на короткую прогулку. Они ушли вдвоем, но так и не вернулись. Очевидно, их похитили. Вы должны сейчас же начать тщательные розыски! У вас наверняка есть осведомители среди преступного мира. Расспросите их.

– Вы не пробовали наводить справки в больницах? – буркнул Моррис от двери.

Не оборачиваясь, Каннинг отрезал:

– Да! К ним не доставляли жертв несчастных случаев, которые походили бы на мою жену… или дочь.

– Кстати, о вашей жене… – Я снова взял перо. – Позвольте узнать, сколько ей лет, как она выглядит, как зовут ее родственников или знакомых, к которым она могла поехать.

Мне показалось, что мой вопрос возмутил Каннинга.

– С к-какой стати, – запинаясь, проговорил он, – ей ехать к кому-то и оставаться на две ночи, не сообщив мне о своих намерениях? И потом, у нее нет родственников, кроме очень пожилой тетки, которая живет в Саутгемптоне. Близких друзей у нее тоже нет.

– Будьте добры, сообщите имя и адрес тетки.

– Боже правый! – вскричал Каннинг. – Вам что, делать нечего, кроме как выяснять ненужные подробности? Если хотите знать, ее тетку зовут мисс Алиса Стивенс. Сейчас ей, должно быть, уже около восьмидесяти. Строго говоря, она не тетка, а двоюродная бабка моей жены; до брака Джейн жила у нее. Адрес у меня где-то дома.

Признаюсь, сердце у меня упало. Могло ли быть совпадением, что женщина под аркой назвалась Джейн Стивенс. И все же…

– Будьте добры, поищите ее адрес. А теперь прошу вас сказать, сколько лет вашей жене. Опишите ее приметы… Хотя, может быть, у вас найдется ее фотография и фотография дочери?

Мои слова как будто застали его врасплох.

– Моей жене двадцать шесть лет. Она среднего роста, светловолосая. Моей дочери три года. Фотографии их у меня есть, они дома. Конечно, я должен был принести снимки с собой. Но похитители наверняка постарались их спрятать!

Моррис, к которому наш гость сидел спиной, вопросительно поднял бровь, посмотрел на меня, а затем на Каннинга. От страха Каннинг либо не понимал, что его бессвязная речь похожа на бред, либо убедил себя в том, что говорит правду.

– Мистер Каннинг, сейчас вам лучше всего вернуться домой. Как только я доложу о вашем деле начальству, я приеду к вам. Буду вам очень признателен, если к моему приходу вы приготовите фотографии и адрес тетки вашей жены в Саутгемптоне. Я хотел бы побеседовать с вашей прислугой. Будьте любезны, продиктуйте сержанту Моррису ваш точный адрес. – Я встал.

Каннинг тоже нехотя поднялся.

– Надеюсь, вы приняли мое заявление всерьез? Я почтенный налогоплательщик. И ожидаю, что полиция предпримет энергичные усилия по розыску моих близких!

– Разумеется, сэр. Ну а теперь ступайте домой. Я приеду к вам, как только освобожусь.

Каннинг по-прежнему медлил.

– Слушайте, – вдруг выпалил он, – моя жена в высшей степени порядочная женщина!

– Не сомневаюсь, сэр.

– Ведь я знаю, какие пойдут слухи. Могут предположить… могут предположить, что она ушла к другому. Уверяю вас, этого совершенно не может быть.

– Мы все тщательно расследуем, – заверил его я. – И не будем делать скоропалительных выводов.

– Не хочу, чтобы вы на что-то намекали, внушали людям разные мысли, – упрямо продолжал Каннинг. – О чем вы хотите поговорить с моими слугами?

– С этим подождем, сначала мне нужно их увидеть… Мистер Каннинг, не сомневаюсь, вы не хотите тратить время понапрасну, так позвольте мне приступить к действиям немедленно.

– Да-да, конечно, – промямлил он. – Но никаких сплетен быть не должно, ясно? Никакого скандала. Запомните, скандала я не потерплю!

– Моррис, проводите, – распорядился я и добавил: – И не забудьте записать его адрес в Сент-Джонс-Вуд. – Как только Каннинг оказался вне пределов слышимости, я тихо продолжил: – А потом возьмите с собой констебля и сходите к набережной у вокзала Ватерлоо. Может быть, вам удастся отыскать тех, кто ночевал там прошлой ночью, – других бродяг, проституток, словом, любого, кто мог видеть женщину, на которую я наткнулся вчера вечером. Заодно обойдите работные дома… и любые другие места, какие придут вам в голову.

Глава 4

Инспектор Бенджамин Росс

– Так-так, Росс, дело в самом деле деликатное. – Данн потер подбородок.

Я сразу же отправился к нему и доложил обо всем, а также рассказал о женщине, с которой встретился накануне ночью, – она назвалась Джейн Стивенс.

– Вы думаете, – продолжал Данн, – что женщина, на которую вы наткнулись, и есть похищенная жена Каннинга?

– Да, сэр, возможно, это она. Я спросил, как ее зовут; очевидно, ей не хотелось называть фамилию своего мужа из страха, что мы тут же вернем ее мужу. Она понимала, что он рано или поздно обратится в полицию и объявит их пропавшими без вести, иначе их исчезновение будет выглядеть очень странным. Ей пришлось быстро придумать себе другую фамилию, и в голову ей пришла только фамилия пожилой родственницы из Саутгемптона. Стивенс… Возможно, это также ее девичья фамилия…

– Та женщина сказала, что муж бросил ее и ребенка?

– Да, но я еще тогда заподозрил, что все наоборот: она сама от него сбежала. У меня создалось сильное впечатление, сэр, что она из порядочной семьи и лишь недавно попала в такое тяжелое положение.

– Какое у вас впечатление от Каннинга?

– Больше всего ему хочется избежать скандала. Слухи и домыслы повлияют на его личную репутацию, а он несколько раз повторил, что поставляет вина в самые лучшие дома. – Я не скрывал неприязни.

Данн кивнул:

– Их физическая безопасность его не волновала?

–Если и волновала, он ни разу об этом не упомянул. Говорил только о том, что у него есть враги и что всем известно, какой он преуспевающий делец. Он утверждает, что похитители, настоящие или мнимые, не связывались с ним. Мне пришлось несколько раз напомнить ему, чтобы он описал приметы жены и сообщил, сколько ей лет. В лучшем случае все связано с его замешательством. В худшем… по-моему, ему не хочется лишний раз указывать на большую разницу в возрасте. Он старше ее на четверть века, если не больше… Да, еще он заявил, что его жена не могла уйти к другому.

Данн хмыкнул, перестал тереть подбородок и провел ладонью по голове. Жесткие волосы на макушке сразу встали дыбом.

– Значит, мы попали в переплет, а? Вы не рассказывали Каннингу о женщине, которая назвалась Стивенс?

– Нет, сэр. В конце концов, я не уверен, что наткнулся именно на его жену. Я только подозреваю, что это она, но, пока не найду ее, ничего не могу утверждать наверняка. Если я скажу ему, что его жена и дочь, возможно, ночевали на улице… даже подумать страшно, как он отреагирует. Скорее всего, будет все отрицать и сильно разозлится. Обвинять его трудно. Но подобные выводы кажутся преждевременными, особенно теперь, когда я все рассказываю вам. Чтобы женщина взяла маленькую дочь и бежала из уютного дома, где у нее муж и прислуга, и ночевала на улице? На месте Каннинга я бы не поверил тому, кто рассказывает такие вещи.

Данн перебил меня:

– Но существует вероятность, что вчера вы действительно наткнулись на пропавшую женщину и ее ребенка. И если мы больше нигде их не найдем, мужу придется все рассказать. – Он раздраженно выдохнул и снова потер голову. – Вчера ночью, услышав ничем не подтвержденное признание Миллса, вы носились по всему Лондону, однако оставили на улице женщину из хорошей семьи и ее малолетнего ребенка! Росс, я понимаю, что вы ее пожалели и не арестовали за бродяжничество. Но вам все же следовало ее арестовать или найти констебля на том участке и приказать ему выполнить свой долг. Если бы вы так поступили, возможно, сегодня дело было бы уже закрыто. Джейн Стивенс, независимо от того, она ли пропавшая жена или нет, утром предстала бы перед судом магистратов. Если она сказала неправду, судьи бы сразу все поняли и докопались до сути. Сейчас же нам придется искать ее по всему Лондону, а мы понятия не имеем, где она может быть. Если она ушла по собственному желанию, ее нельзя заставить вернуться к мужу. Зато ребенок – дело другое. Девочке еще нет семи. Будь ее родители в разводе, у матери еще была бы надежда, что суд позволит ей взять опеку над ребенком до достижения им семилетнего возраста. Правда, в семь лет ребенка по закону вернут отцу. Его права в этом деле вполне ясны… Должен сказать, – продолжал Данн, – поскольку она сбежала из дома таким необычным способом, да еще взяла с собой девочку и заставила ее ночевать на улице, сильно сомневаюсь, что судья согласится предоставить ей опеку над дочерью! Во всяком случае, до сих пор Джейн Стивенс в суд не обращалась, значит, она не может считаться опекуном дочери. Следовательно, все права принадлежат отцу. Получается, что мать похитила ребенка. Росс, не наше дело выяснять, что привело женщину к такому печальному положению. Наше дело – найти малолетнюю Шарлотту Каннинг.

– Да, сэр, – ответил я. – По-моему, Каннинг не согласится на развод. Больше всего на свете он боится скандала.

В самом ли деле я пожалел Джейн Стивенс вчера ночью, когда оставил ее с дочкой на улице? А может быть, я был так занят делом Миллса и его последствиями, что просто не удосужился помочь несчастной Джейн? Я тяжело вздохнул. Мои порывы никак не способствовали налаживанию отношений с начальством.

– Больше всего меня удивляет вот что… – Данн посмотрел на настенные часы, как будто они не только показывали время, но и способны были разрешить наши затруднения. – Почему она его бросила, а? Он состоятельный, почтенный человек. Они живут в хорошем квартале, у них есть кухарка, горничные и няня. Каннинг настаивает, что ни о каком любовнике не может быть и речи. Но он не единственный муж, чья жена смотрит на сторону; и такие мужья, как правило, узнают обо всем последними. Однако в нашем случае миссис Каннинг взяла с собой ребенка. – Данн покачал головой. – Похоже, она в самом деле сбежала не к любовнику.

Данн перевел взгляд с часов на меня.

– Ну, Росс, учитывая все, о чем мы тут говорили… какое у вас складывается впечатление?

– Что их семейная жизнь дала трещину, – тут же ответил я. – Мне не терпится допросить прислугу. Моррис сейчас поехал на набережную; они с констеблем попробуют разыскать тех, кто видел там Джейн и, возможно, говорил с ней.

– А Речную полицию известили? – ровным тоном спросил Данн.

– Я уже послал туда молодого Биддла справиться о трупах.

– Поздно. – Данн снова посмотрел на часы. – По спешите-ка в Сент-Джонс-Вуд и допросите служанок до того, как хозяин научит их, что отвечать. – Суперинтендент поморщился. – Хотя у него ведь было целых два дня! А может быть, вам повезет и какая-нибудь соседка видела, как миссис Каннинг выходила из дому.

Суперинтендент развалился в кресле.

– Если в самом деле окажется, что вчера ночью у реки вы наткнулись на его жену, у Каннинга появится прекрасный повод свалить все на вас. Если бы он просто заявил, что его жена и дочь пропали без вести, он стал бы у нас главным подозреваемым. Мужья и раньше убивали жен, ставших неудобными. – Данн нахмурился. – Росс, я наведу справки среди его коллег. Несомненно, он застраховал жену. Если у него трудности в делах, возможно, мы имеем дело с предумышленным убийством… Словом, предоставьте это мне. А сами постарайтесь узнать как можно больше в Сент-Джонс-Вуд.

Дом Каннинга, внушительный особняк, стоял за высоким забором. Фасад был покрыт белой штукатуркой; изящное крыльцо украшали классические колонны. Я заметил цокольный этаж и два этажа выше уровня земли. Окна в верхнем этаже были маленькими; скорее всего, там находились комнаты прислуги. Все свидетельствовало о том, что мистер Каннинг – человек состоятельный. Более того, при виде его жилища я снова удивился. Почему его жена взяла ребенка и сбежала? А еще странно, что у него всего трое слуг, не считая няни, и все они женского пола; он не держит ни дворецкого, ни лакея.

Каннинг нетерпеливо дожидался меня; он сам открыл парадную дверь.

– Прислуга в малой гостиной. Мне показалось, там вам будет удобнее беседовать с ними. Сюда… – Он быстро зашагал вперед, но я окликнул его:

– Нет нужды провожать меня, сэр, только скажите, которая дверь.

Я хотел, чтобы горничные говорили свободно, а при виде хозяина они будут помнить лишь то, что он им внушил.

Каннинг явно не ожидал, что его отстранят, и резко обернулся, но все же не стал спорить.

– Если вы настаиваете…

Все женщины ждали меня, выстроившись в ряд. Должно быть, они услышали мой голос из коридора. Старшей оказалась суровая на вид матрона лет пятидесяти – шестидесяти, во всем черном. На ее седой голове со стальным отливом был белый кружевной вдовий чепец. Когда я вошел, она сделала шаг вперед и представилась:

– Я миссис Белл, кухарка-экономка.

– А я инспектор Росс, миссис Белл. Мне нужно поговорить со всеми вами, но хотелось бы по отдельности. – Я сразу понял, что горничные слова лишнего не скажут при этой драконихе.

Миссис Белл открыла было рот, собираясь возразить. Но я не дал ей продолжить:

– Так полагается!

С этим она не могла поспорить, что бы ей ни говорил Каннинг.

– Хорошо, сэр. – Она повернулась к двум горничным и очень маленькой бледной девушке не старше девятнадцати лет, скорее всего, няне, и сказала: – Ждите на кухне!

Все трое послушно вышли. Когда няня проходила мимо меня, я заметил, что глаза у нее покраснели, а веки распухли. Должно быть, она много плакала после исчезновения своей воспитанницы. Младшая из двух горничных с любопытством покосилась на меня, зато вторая смотрела прямо перед собой.

– Итак, миссис Белл, – сказал я, когда мы остались одни, – давайте сядем.

Кухарка уселась прямо, как палка, а руки сложила на коленях и ела меня глазами. Тонкие губы она плотно сжала. Я понял: мне придется постараться, чтобы вытянуть из нее хоть что-нибудь.

– Когда вы в последний раз видели хозяйку? – начал я.

– Позавчера, сэр.

– В какое время дня и при каких обстоятельствах?

– В половине двенадцатого утра, сэр. Часы в гостиной как раз пробили половину. Я случайно вышла в холл и увидела, как миссис Каннинг надевает накидку и маленькую шляпку. Девочка была с ней, также одетая на выход.

– Вы заговорили с ней?

– Да, сэр, я спросила: «Выходите, мадам? Разве вы не возьмете с собой Эллен?» – Заметив мой вопросительный взгляд, она пояснила: – Эллен – это няня.

– Что же ответила миссис Каннинг?

– Что Эллен ей не нужна, и она погуляет всего час, не больше. Она решила, что девочке необходимо побыть на свежем воздухе. Затем она ушла и не вернулась.

– Что вы стали делать, когда поняли, что она не вернулась? Как вы об этом узнали?

– Инспектор, я ведь еще и кухарка. Я собиралась подать ей легкий обед. Но Первис – горничная – доложила, что хозяйка еще не возвращалась и обед придется отложить.

– Вы удивились?

– Да, сэр, конечно. Ведь миссис Каннинг сама говорила, что она будет отсутствовать не больше часа.

– Вы не попытались выяснить, почему она так задержалась?

– Я послала Эллен поискать их – миссис Каннинг и мисс Шарлотту. Эллен побегала по соседним улицам и поспрашивала прохожих, но так ничего и не узнала. Потом вернулся мистер Каннинг… – Экономка еще плотнее сжала губы.

Я живо представил себе сцену, которая разыгралась, когда хозяин вернулся домой. Он набросился на прислугу, как будто несчастные женщины были в чем-то виноваты!

– У вас есть какие-либо догадки, что могло случиться с миссис Каннинг?

– Никаких, сэр, – решительно ответила миссис Белл. – Если только, как считает мистер Каннинг, их не похитили какие-нибудь ужасные преступники.

– Почему вы так считаете?

– Так считает мистер Каннинг, – простодушно ответила экономка.

– А вы? – мягко спросил я.

– Заниматься домыслами – не мое дело, – ответила она, глядя мне в глаза.

– Раньше с миссис Каннинг такое случалось? Выходила ли она… одна или с дочерью… и задерживалась?

– Нет, сэр.

– Вы бы назвали миссис Каннинг счастливой женщиной?

– Конечно, сэр.

Я попробовал зайти с другой стороны.

– Вы служите и кухаркой. Мистер и миссис Каннинг часто принимают гостей? Представляю, сколько здесь работы, если вам помогают только две горничные.

– Мистер и миссис Каннинг не принимают гостей. – Я заметил, что мой вопрос задел ее за живое. Она не хотела, чтобы я подумал, будто она не справится с простым званым ужином! – Конечно, я бы и сама сумела приготовиться к приему гостей… Мистер Каннинг встречается со своими деловыми знакомыми в городе. Инспектор, я – кухарка-экономка. Я получаю приказы и управляю другими слугами. Ну а задавать хозяевам вопросы – не мое дело.

Я понял, что сегодня мне больше ничего не удастся узнать. Я поблагодарил миссис Белл и попросил прислать ко мне Первис. Ни у старшей, ни у младшей горничной по фамилии Хиггинс я тоже ничего не узнал. Они посрамили бы и трех мудрых обезьянок, которые ничего не видят, ничего не слышат и не говорят ничего дурного. У меня оставалась последняя надежда на няню, Эллен Брейди.

В обычных условиях девушку можно было бы назвать хорошенькой. Одета она была в строгое серое платье и белоснежный передник, в котором походила на маленькую квакершу. Ее темно-русые волосы закрывал накрахмаленный белый чепец. Но лицо у нее было заплаканное; она сутулилась, явно сломленная горем. Она села, когда я пригласил ее, и тут же разразилась слезами. Я попросил ее взять себя в руки и не плакать. В глубине души я не был недоволен. После суровой сдержанности кухарки и двух горничных передо мной наконец была девушка, способная на нормальные человеческие чувства.

Отплакавшись, Эллен немного успокоилась, лишь время от времени икала и сморкалась в платок. Она подняла на меня заплаканное лицо.

– Я не виновата, сэр! – произнесла она с еле заметным ирландским акцентом.

– Эллен, вас никто не винит.

– Все говорят, что я должна была пойти с ней, с хозяйкой и мисс Шарлоттой… А ведь я им предлагала! Спрашивала, не возьмет ли она меня с собой, потому что хозяин…

Эллен осеклась и испуганно посмотрела на меня. Отлично! Видимо, Каннинг ее этому не учил.

– Что приказал мистер Каннинг? – как бы между прочим спросил я.

– Ничего, только… если они выйдут, чтобы я пошла с ними.

– Почему?

Эллен опустила глаза.

– Чтобы помочь с девочкой, сэр. Ей три года. Иногда она бывает очень непослушной. Убежит и не возвращается, если ее зовут… в таком роде. – Лицо Эллен запунцовело.

– Убежит? – как можно мягче переспросил я. Впервые я услышал кое-что важное. – Вы думаете, Эллен, именно так поступила миссис Каннинг?

– Нет-нет, сэр!

Мне показалось, что Эллен сейчас потеряет сознание.

Она покачнулась на стуле.

– Не бойтесь, – попросил я. – То, что вы расскажете, я не передам ни мистеру Каннингу, ни миссис Белл, ни горничным. Можете говорить со мной совершенно откровенно.

Но Эллен уже поняла, что у ее ног разверзлась пропасть.

– Я хотела сказать, сэр, что девочка иногда шалит.

– Эллен, вы бы назвали хозяйку счастливой женщиной?

Наступило молчание. Эллен боялась хозяина и миссис Белл, но в глубине души она была правдивой девушкой.

– Иногда она бывала грустной. Но она очень любила мисс Шарлотту. – Эллен подалась вперед. – Она бы ни за что не бросила мисс Шарлотту и не допустила, чтобы ей причинили вред.

– Она взяла мисс Шарлотту с собой, – напомнил я.

Мои слова как будто сломали какую-то преграду. Эллен всплеснула руками, устремила на меня умоляющий взгляд, и слова полились из нее потоком, словно прорвало плотину:

–Господь свидетель, уж я ли не старалась найти их, сэр! Искала повсюду, бегала по улицам туда-сюда, и в парк ходила, и спрашивала прохожих.– Слезы снова хлынули у нее из глаз.– Когда я вернулась, миссис Белл снова набросилась на меня – зачем я говорила прохожим, что хозяйка пропала; а мистер Каннинг не любит, когда другие суют нос в его дела… Миссис Белл говорит, если бы нанимать няню поручили ей, я бы ни за что не получила работу в этом доме. Но меня выбрала миссис Каннинг; она выбрала меня из всех девушек, которых присылали из агентства. Она добрая, хорошая, и я всегда думала, что работаю на нее – на хозяйку, хотя жалованье мне платит, конечно, хозяин. Миссис Каннинг сама сказала мне в тот ужасный день, что мне не нужно идти с ними… а они пропали, исчезли с лица земли, их похитили какие-то дьяволы и, может быть, убили! Миссис Каннинг велела мне оставаться дома. Миссис Белл велела выйти и поискать их… И опять оказалось, что я виновата, потому что расспрашивала о них прохожих. А что мне оставалось делать, сэр? Словом, меня обвиняли во всем, и обвиняют до сих пор! С того дня, как они пропали, я глаз не сомкнула. Я остаюсь здесь только потому, что надеюсь увидеть, как мисс Шарлотта вернется. Только бы узнать, что с ней ничего не случилось! Она настоящий ангелочек, истинная правда! А теперь она, может быть, уже на небе, с ангелами!

С этими словами бедная Эллен закрыла лицо фартуком и снова разрыдалась.

Я пожалел ее и отпустил. Во всяком случае, она подтвердила мои догадки. Джейн Каннинг сбежала, прихватив с собой дочку. И все домашние, включая самого Каннинга, это знали.

Когда я вернулся к нему, он расхаживал туда-сюда по гостиной.

– Ну? – осведомился он.

– Спасибо, сэр. По-моему, у меня сложилась ясная картина того, что привело к уходу миссис Каннинг из дома.

Каннинг посмотрел на меня цепко и, как мне показалось, встревоженно.

– Прекрасно понимаю ваше состояние, сэр, но мне придется задать вам несколько личных и нескромных вопросов. Отличалась ли миссис Каннинг крепким здоровьем?

– Превосходным! – отрезал он.

– Не страдала ли она, например, от нервного срыва? Могла ли она уйти из дому и забыть, где живет? У нее бывали провалы в памяти?

– Какой вздор! – напустился на меня Каннинг. – Неужели в Скотленд-Ярде не могли найти никого лучше вас?

Рано или поздно мне все равно придется ему рассказать, что я, возможно, видел его жену.

– В Лондоне много бездомных, которые спят под мостами, в порталах, подъездах, в любом уголке, где могут укрыться. Даже почтенные люди иногда попадают в такие…

–То, о чем вы говорите, к делу не относится,– перебил меня Каннинг.– Завтра я пойду в Скотленд-Ярд и потребую, чтобы назначили другого следователя. Мою жену похитили, а вы, вместо того чтобы искать преступников, стоите здесь и болтаете о бродягах, которые спят в подъездах! Разумеется, в подъездах не следует спать никому! Разве в нашей стране нет законов о бродяжничестве? Для чего тогда служат ночлежные дома? Я исправно плачу налоги, Росс, и ожидаю, что взамен государственные служащие будут делать свое дело. Найдите мою жену!

– Сэр, вы не дослушали. Я хотел сказать, что вчера ночью, по пути домой, я встретил женщину с ребенком, которые спали под открытым небом у реки. Женщина назвалась Джейн Стивенс.

Кровь так быстро отхлынула от его лица, что я невольно шагнул к нему, испугавшись, что он упадет. Однако Каннинг оказался крепким малым.

– Если вы намекаете на то, что моя жена сошла с ума и, взяв дочь, ночует с ней на улице, то… боюсь, инспектор, что с ума сошли вы! Возможно, встреченная вами женщина и сказала, что ее фамилия Стивенс. Это совпадение. – Глаза его засверкали от ярости, а бородка клинышком воинственно задралась.

Я ничего не ответил. Каннинг подошел к окну, где постоял пару минут, глядя на улицу и сцепив руки за спиной. Наконец он немного успокоился и развернулся ко мне:

– Как бы там ни было, кого бы вы ни встретили вчера ночью, мою дочь похитили, и вас просят ее найти. Я исправно плачу налоги и требую, чтобы стражи порядка выполняли свой долг! – Он взял со стола, покрытого кружевной скатертью, конверт. – Вот фотографии моей жены и дочери. Сообщите, как только найдете их. Там и адрес двоюродной бабки Джейн в Саутгемптоне, раз уж вы просили. Но у нее Джейн нет.

– Вы в этом уверены, сэр?

– Конечно, уверен! Вы что же, Росс, издеваетесь надо мной?

– Нет, мистер Каннинг, но надеюсь, вы понимаете, насколько важно, чтобы вы были с нами предельно откровенны? Мы не можем вести следствие, если от нас утаивают важные сведения!

– Вам сказали все, что нужно знать, – ледяным тоном ответил Каннинг.

Я вышел из дома, зная, что он смотрит мне вслед. Однако из-за того, что особняк стоял за высоким забором, он едва ли видел, куда я направился потом. Я опросил соседей, живущих по обе стороны от Каннингов. Звонил с черного хода и расспрашивал соседских слуг. К сожалению, в интересующий меня день миссис Каннинг никто не видел. И все же мне удалось узнать кое-что любопытное. Миссис Каннинг никогда не выходила одна. Более того, соседи вообще видели ее редко.

Вернувшись в Скотленд-Ярд, я достал из конверта фотографии и принялся их рассматривать. Первую снимали в фотостудии. Передо мной был портрет очень молодой женщины с приятным, правильным лицом. Пусть ее и нельзя было назвать красавицей в общепринятом смысле слова, но лицо предполагало натуру открытую и великодушную. Она доверчиво смотрела в объектив. Ее густые светлые волосы были разделены пробором по середине и уложены на затылке в пучок. Она сидела на диване с тонкими позолоченными ножками – такие были в моде сто лет назад – и держала на коленях книгу, придерживая рукой открытую страницу. Она как будто читала, когда вошел фотограф. Диван в стиле рококо и книга, скорее всего, были собственностью фотостудии. Я не мог сказать, та ли это молодая женщина, на которую я на ткнулся у реки, потому что ночью не разглядел ее лица. Во всяком случае, ничто не предполагало, что она не могла оказаться неизвестной бродяжкой.

Затем я взял другие снимки. На одном маленькая девочка стояла на пьедестале с цветочной вазой наверху. Я подозревал, что и ваза также принадлежала студии. Девочка была круглолицая, со светлыми кудряшками, в красивом платье с оборками и сапожках на пуговицах. Малышка едва заметно хмурилась, глядя на фотографа. Мне показалось, что она похожа на мать, только личико у нее было более решительное.

На третьей фотографии я увидел семейную группу; ее запечатлели раньше, всего через месяц-другой после рождения девочки. Миссис Каннинг сидела, держа на коленях малышку Шарлотту. Девочку так укутали в шали, ленты и большой чепец, что разглядеть ее лицо было почти невозможно; я заметил лишь пухлые щеки и стиснутые кулачки. Молодая мать выглядела старше, чем на портрете с книгой. Я снова взял первую фотографию и сравнил. Да, наверное, студийный портрет сделали вскоре после свадьбы. В молодой женщине чувствовались свежесть и очарование, пропавшие ко времени семейного снимка. Возможно, у нее были тяжелые роды… или тяжелая семейная жизнь. Каннинг стоял у плеча жены, покровительственно положив руку на спинку ее кресла. Его бородка клинышком самодовольно топорщилась; он смотрел прямо в объектив. По-моему, снимок вышел не слишком удачным.

Пора было воспользоваться помощью полиции Гэмпшира. Я взял лист бумаги и набросал телеграмму, которую собирался отослать сегодня же вечером.

Вернувшись поздно вечером домой, я сразу заметил, как встревожена Лиззи. За ужином я описал ей свой долгий и унылый день. Когда я рассказал о Каннинге и предположил, что именно его жену и дочь видел ночью у вокзала Ватерлоо, Лиззи еще больше разволновалась.

– Ты говоришь, что слуги ничего тебе не сказали? А если ты еще раз попробуешь с ними поговорить? – спросила она, когда я описал визит в Сент-Джонс-Вуд. – По моему опыту, прислуга в большом и даже скромном доме обычно знает, что творится в семье хозяев.

– За горничными зорко следит миссис Белл, – со вздохом ответил я. – Даже няня, которая, не сомневаюсь, могла бы рассказать гораздо больше, почти ничего не выдала. Она много плакала; по-моему, она огорчена неподдельно, но больше всего ее волнует, что будет с ней, если ее воспитанницу и хозяйку не найдут. И все же кое-какие мои подозрения подтверждаются. Судя по всему, Каннинг – тиран и деспот. Он требовал, чтобы жена ждала его дома, когда он возвращался с работы. Запрещал ей покидать дом без сопровождения. Похоже, она вообще редко куда-то выходила, а гостей они не принимали.

– Может быть, он ее ревнует? – предположила Лиззи. – Если она намного моложе, а он такой, как ты его описываешь…

– Его деспотизм не давал ей права потребовать раздельного проживания, – задумчиво продолжал я. – По крайней мере, пока он не даст ей другого повода. Может быть, он поднял на нее руку?

Лиззи тихо сказала:

– Что бы ни говорил закон, замужней женщине почти невозможно развестись. Если у Джейн не было своих денег, на которые ее муж не мог наложить лапу, сейчас у нее нет ни гроша. Если ее единственная родственница – очень пожилая дама из Саутгемптона, значит, пойти ей некуда. Тетка наверняка придет в ужас, увидев Джейн на своем пороге… Как бы там ни было, отныне их семейная жизнь стала достоянием гласности, а ее доброе имя погублено. Ты так же, как и я, знаешь: что бы ни решили в суде по бракоразводному делу, виноватой всегда считают жену. И потом, у нее маленькая дочь. Суперинтендент Данн прав. В сложившихся обстоятельствах ей не позволят оставить у себя дочь даже до тех пор, пока ей исполнится семь лет. Женщинам вроде бедной Джейн очень нелегко.

– Будьте осторожны, выходя замуж! – с улыбкой произнес я, желая немного развеселить помрачневшую Лиззи.

– Бен, мне повезло, что спустя много лет после знакомства я встретила тебя… Джейн Стивенс, если такова ее девичья фамилия, встретила мистера Хьюберта Каннинга. Несомненно, он показался ей блестящей партией, и пожилая двоюродная бабушка тоже наверняка хотела пристроить внучатую племянницу. А все-таки тревожно, где она сейчас… и девочка тоже. Подумать только, что им грозит… – Лиззи посмотрела на часы. Было уже очень поздно.

Я с трудом встал из мягкого кресла.

– Жаль, но я не могу даже угадать. Хорошо хотя бы, что ее не выловили из Темзы. Я послал запрос своему коллеге в Саутгемптоне, попросил послать кого-нибудь к престарелой родственнице Джейн. Возможно, он выяснит, какова подоплека ее брака. Лиззи, я сделаю все возможное, чтобы разыскать их.

Моя жена улыбнулась:

– Да, Бен. Я тебя знаю. Уж если их кто-нибудь и сможет найти, то это ты.

– Зато я не имею права заниматься убийством в Патни, о котором рассказал Миллс. – Я поворошил угли кочергой.

– Данн очень сердился?

– Нет, наоборот, отнесся ко мне очень участливо. Только недвусмысленно приказал, чтобы я не занимался тем делом. Так что тут ничего не поделаешь.

Лиззи в ответ только хмыкнула. На ее лице появилось задумчивое выражение – слишком мне знакомое.

– Нет! – твердо воскликнул я.

– Что «нет»?

– Не вздумай вмешиваться!

– Похоже, люди, в чьей власти что-то изменить, вроде начальника тюрьмы или министра внутренних дел, палец о палец не ударят. Раз они не желают вести следствие, то и ты бессилен… Выходит, если не я, то кто? – с безмятежным видом спросила Лиззи.

Она была права. И все же мне не хотелось, чтобы она занималась частным расследованием. Я постарался объяснить ей свою точку зрения, но мне показалось, что все мои доводы натыкаются на кирпичную стену.

–Что ты, собственно, надеешься выяснить?– взмолился я наконец.– Все произошло… если вообще произошло на самом деле… в уединенном месте, к тому же шестнадцать лет назад. У меня нет даже точного адреса дома! Его сейчас не нашел бы и сам Миллс. Он говорил, что дом стоял недалеко от Портсмутской дороги, но указания довольно смутные, потому что главная дорога на юг проходит как раз через пустошь Патни-Хит. Над крышей был флюгер в виде бегущей лисицы с вытянутым хвостом. За шестнадцать лет флюгер могли много раз поменять… А может быть, такие флюгеры есть и на других домах. Вот если бы удалось обнаружить дополнительные факты в пользу того, что Миллс говорил правду, я бы сумел заручиться поддержкой начальства. Но вероятность того, что факты найдутся… почти нулевая.

Лиззи выслушала меня спокойно и терпеливо. Как всегда, она не лезла за словом в карман:

– Пожалуй, разыщу-ка я Уолли Слейтера и попрошу, чтобы он отвез меня в Патни в своем кебе. С Уолли, когда я попаду туда, у меня будет свобода передвижения. К тому же Миллс сказал, что тот дом стоит вдали от остальных.

– Стоял шестнадцать лет назад, – уточнил я. – С тех пор там наверняка многое изменилось. Лондон разрастается во все стороны. За последние годы в Патни построили много жилья. Может быть, тот дом уже не стоит так уединенно, как в тот день, когда на него набрел Миллс… И потом… – Я ухватился за последнюю соломинку. – Ты все равно туда не доберешься. И дело не только в расходах. Старой кляче Слейтера не под силу такой путь, она еще рухнет на дороге.

– Нельсон уже отбегал свое. Теперь у Уолли другой, молодой конь. Его зовут Виктор.

– Виктор? – удивился я.

– Правильнее Виктория. Просто произносить «Виктор» легче.

– И все равно нельзя рыскать по проселочным дорогам и искать дом, который, может быть, давно снесли. – Я подумал, что указал Лиззи на непреодолимое препятствие.

Моя жена улыбнулась:

– Ну, выяснить, существует ли дом, я могу. Когда умер тот старик? Кажется, ты говорил 15 июня 1852 года?

– Да. Миллс еще добавил, что это был вторник. Вот одна из подробностей, которая позволяет предположить, что он в самом деле что-то видел. Конечно, он мог и ошибаться в том, что именно он видел. – Еще не договорив, я понял, что придется смириться с неизбежным.

– Пожалуй, для начала стоит сходить в Сомерсет-Хаус. Ведь там в архиве хранятся свидетельства о смерти?

– По крайней мере, постарайся, чтобы Данн ничего не узнал! – воскликнул я.

– Ах, суперинтендент Данн, – улыбнулась Лиззи. – Очень милый человек, но очень нервный!

Нервный?! Я живо представил себе багрового от гнева Данна, но ничего не сказал. Даже думать не хочу, во что выльется его ярость, если он узнает, что Лиззи снова вмешалась в дела полиции.

– Послушай, – взмолился я, – послушай меня хотя бы раз! Допустим, ты проездишь не напрасно. Допустим, там действительно произошло убийство, свидетелем которого стал Миллс. Он утверждал, что убийцей была молодая… очень молодая женщина. Значит, сейчас ей не больше сорока лет. Допустим, она еще живет в доме с флюгером в виде бегущей лисы и тебе удастся его разыскать. Значит, моя милая Лиззи, ты найдешь и ее, а ведь она убийца!

– Бен, положись на меня… Я прекрасно помню, что она убийца, – тихо ответила Лиззи.

– Лиззи, прошу тебя, будь благоразумна, – не унимался я. – И ни на шаг не отходи от Бесси… и от Слейтера. Вы втроем не можете разъезжать по всей округе и расспрашивать об убийстве.

– Как будто мы станем кого-то расспрашивать, – обиделась моя жена.

– Бесси точно станет!

Глава 5

Элизабет Мартин Росс

Я понимала, с какой трудностью столкнулся Бен. Он не раз говорил, что полицейский должен отстраняться от дела, которое ведет, и сосредоточиться на фактах. Не позволять эмоциям одержать верх над разумом. Но Бен не способен равнодушно относиться к чужим страданиям. Слишком много он видел их в детстве. Если Бен мог чем-то помочь людям, он помогал. И, только убедившись, что ничего не может поделать, нехотя отходил в сторону.

Мало ему было признания Миллса; теперь еще предстояло разыскивать пропавшую женщину с ребенком. Бен мучился оттого, что не помог женщине, случайно наткнувшись на нее на улице.

Я решила, что пора вмешаться. Разыскивать Джейн Каннинг я, конечно, не могла. Но может быть, мне удастся найти доказательства того, что Миллс говорил правду? Узнать бы хоть что-нибудь! Даже если окажется, что признание Миллса – выдумка, я помогу Бену хоть немного успокоиться. Откровенно говоря, мне и самой хотелось доказать, что Миллс солгал. Узнав, что тревожиться не о чем, Бен успокоится. А если окажется, что Миллс сказал правду, на Бена ляжет невыносимое бремя. Я решила постараться и сделать все, что в моих силах. «А ведь ты еще даже не приступала, Лиззи!» – подбадривала я себя.

На следующее утро, проводив Бена на работу, я пошла на кухню, где Бесси с обычным рвением мыла посуду. Глядя на нее, я только головой покачала. Интересно, осталась ли у нас хоть одна целая тарелка?

– Бесси, я собираюсь кое-что рассказать тебе по секрету, – сообщила я.

– Что, миссис? – Бесси тут же забыла о посуде, вытерла руки о передник и устремила на меня сияющий взгляд.

Я поделилась с ней тем, о чем не говорила раньше. Пересказала признание Миллса о том, что, по его словам, случилось шестнадцать лет назад в Патни.

– Ничего себе! – выдохнула Бесси.

– Только не болтай! – предупредила я.

– Вы же знаете, миссис, я никому ничего не скажу! – обиделась Бесси.

Я знала, что ей можно доверять.

– Инспектор не может сам заняться тем делом – у него будут неприятности.

– Давайте поможем ему! – тут же воскликнула Бесси.

– Возможно, в нашей помощи не будет нужды, – предупредила я. – Если полиция все же откроет дело, мы не имеем права вмешиваться.

– А все-таки не вредно будет съездить в Патни и оглядеться там, – заметила Бесси.

– Верно, но мы поедем потихоньку и должны будем вести себя там очень-очень осторожно.

Затем я попросила Бесси разыскать кебмена Уолли Слейтера и нанять его на целый день для путешествия в Патни. Конечно, надо узнать, во сколько обойдется такая поездка – туда и обратно. Бен знает, что я намерена привлечь Уолли, хотя не знает, сколько это будет стоить, но позднее обязательно спросит, так что мне нужно заранее знать ответ. Можно, конечно, отправиться в Патни на поезде или в омнибусе и весь день ходить там пешком, но тогда наши поиски сильно замедлятся.

– Я его найду, – обещала Бесси. – Обычно он ждет на стоянке кебов в самом дальнем углу. Подожду его, а если он не объявится, передам другим возчикам, что я хочу с ним поговорить. Они обычно быстро все передают. Конечно, я не стану никому объяснять, для чего мне понадобился Уолли.

– А я тем временем схожу в Сомерсет-Хаус и попробую выяснить личность старого джентльмена, умершего в известный нам день в 1852 году в доме с флюгером в виде бегущей лисы, – сказала я.

К сожалению, мои изыскания начались не слишком хорошо. Я довольно быстро добралась до Сомерсет-Хаус, где хранились записи о рождениях, смертях и браках. Войдя, я ненадолго лишилась дара речи. Раньше во дворце жили высокопоставленные люди, но сейчас он больше всего напоминал оживленный пчелиный улей, заполненный чиновниками из нескольких правительственных департаментов.

Заметив, как я ошеломленно глазею по сторонам, ко мне подошел швейцар в ливрее.

– Доброе утро, мадам. Вы что-то ищете? – дружелюбно спросил он.

Благодарная за помощь, я объяснила, что хочу разыскать свидетельство о смерти. Моя просьба показалась швейцару вполне естественной. Он велел мне пройти до конца коридора и подняться по лестнице. Вскоре я очутилась еще в одном коридоре и в конце концов зашла в зал. У входа за столом сидел чиновник.

Невысокий и толстенький молодой человек с мучнистым лицом был одет в синий сюртук, застегнутый на все пуговицы. Я сразу увидела, что волосы он завивает щипцами и щедро сдабривает макассаровым маслом. Держался он важно, – видимо, считал, что ему по положению не подобает сразу отвечать на вопросы просителей. Я испугалась, что все пойдет не так хорошо, как вначале. Мои опасения вскоре подтвердились.