«Змея в доме на счастье» — читать онлайн бесплатно

Глава 4

***

Заканчиваю разговор через несколько минут. Оглядываю пустую спальню, затем замечаю листок на подушке и её кружевные трусики. Подхожу, беру белый лист и разворачиваю.

«Орёл оказался не курицей. Можешь считать это положительным отзывом.

P. S. Трусики оставляю в качестве чаевых. Не благодари — тебе идут трофеи.

Янина Змея».

Перечитываю записку дважды, перевожу взгляд на чёрное кружево и медленно улыбаюсь. А ещё впервые за долгое время утро не кажется повторением предыдущего.

Открываю файл с досье на Янину и снова чувствую, как губы слегка приподнимаются.

С экрана на меня смотрит строгая, женщина. Волосы убраны в гладкий хвост, белая блуза, тёмный жакет. И взгляд такой, словно фотограф только что предложил ей скидку на собственное достоинство.

Совсем не такая, какой я видел её несколько минут назад.

Не растрёпанная, не смеющаяся, не обнажённая. Не та, что кусала мои губы и смотрела в глаза, когда я входил в неё под горячими струями воды.

Мать твою. Закрываю фотографию и отбрасываю телефон на кровать. Но это нихрена не помогает.

Память охотно подсовывает детали, которые мне сейчас совершенно не нужны. Запах её мокрых волос. Зелёные глаза. Сбитое дыхание. Тихий смех, сменившийся стоном. И то, как она ушла.

Без номера телефона, без попытки задержаться, без обычного утреннего спектакля. Не попросила вызвать машину. Не оставила контакты. Даже завтрак восприняла почти как оскорбление.

Оставила трусики и записку. Как будто это я был ночным развлечением.

Совершенно не свойственно для себя провожу пальцем по экрану, снова открыв фотографию, и тихо произношу:

— До понедельника, Змея.

Но отделаться от её реакции не получается. Когда я предложил позавтракать, в её глазах мелькнуло не отвращение и даже не раздражение. На секунду появилась растерянность. Почти испуг. И только потом вернулся привычный холод, обильно приправленный ядом.

И это странно. Секс её не испугал. Незнакомый мужчина в клубе не испугал настолько, чтобы она позволила кому-нибудь это заметить. Даже когда пальцы дрожали, Змея продолжала смотреть на всех так, словно выбирала, кого из присутствующих казнить первым.

А обычный завтрак заставил её закрыться.

Я привык к отношениям другого рода. Взрослым, понятным и заранее ограниченным. Ужин. Ночь. Иногда несколько встреч, если обоих всё устраивает. Без завтраков, звонков и вторжения в жизнь.

И сам не понимаю, зачем её позвал. Вероятно, хотел проверить, какой Янина бывает после кофе. Или не хотел, чтобы она уходила.

От последней мысли становится неуютно.

Всего одна ночь. Даже не ночь — несколько часов. А эта женщина уже заставляет меня анализировать выражение её лица и гадать, почему она отказалась от завтрака.

Мобильный снова оживает входящим вызовом. На экране высвечивается имя, от которого напряжение слегка отпускает.

Глеб. Нажимаю на принять.

— Доброе утро, Максим Сергеевич, — в трубке звучит подозрительно весёлый голос.

— Когда ты начинаешь говорить со мной таким тоном, моя задница сжимается до неприлично маленьких размеров.

— Главное, чтобы член не сжимался, — ржёт Авдеев. — В твоём возрасте это уже тревожный симптом.

— Зачем звонишь?

— Узнать, понравилась ли тебе информация по Змее.

И вот вроде бы я должен спокойно ответить, но что-то неприятно скребёт в груди. Не нравится, что он говорит о ней так свободно. Хотя ещё вчера я сам потребовал поднять всё, что возможно.

Глеб выполнил работу. Но сейчас мне неожиданно хочется закрыть от него файл вместе с самой Яниной. И это уже не просто паршиво. Это тревожный диагноз.

— Вполне, — отвечаю односложно.

— Ух ты, — присвистывает друг. — И всё? А где твои обычные умозаключения? «Объект перспективный, эффективность высокая, эмоциональная устойчивость сомнительная». Ты же каждого человека разбираешь на детали быстрее, чем я новый ноутбук.

— Ноутбук хотя бы молчит.

— А Змея, судя по характеристике, не умеет?

— Не замечал.

В трубке повисает тишина. Короткая и слишком опасная. Для меня.

Но я уже знаю Глеба достаточно, чтобы понять: механизм запущен. Сейчас он соберёт в одну картину каждую интонацию, паузу и неосторожно произнесённое слово.

— Ты её видел, — заключает он, и не спрашивает.

— Видел, — нет смысла что-то скрывать. Тем более, этот идиот может узнать всё и сам.

— Когда?

— Вчера.

— Где?

— В клубе.

— В каком смысле — в клубе? — голос Глеба становится слишком любопытным.

— В прямом, Авдеев. Это заведение, где люди пьют, общаются и периодически принимают решения, о которых утром предпочитают не вспоминать.

Глеб снова замолкает. Затем слишком медленно и очень довольно произносит:

— Макс, а ты сейчас где?

— В гостинице.

— Один? — ещё один вопрос, а я перевожу взгляд на записку.

— Уже да.

Тишина становится почти осязаемой.

— Твою мать, Орлов! — наконец взрывается Глеб. — Ты трахнул Змею?

— Выбирай выражения, — слова вылетают раньше, чем я успеваю их обдумать.

Авдеев тоже это замечает.

— О-о-о, — тянет он. — Всё даже хуже, чем я подумал.

— Замолчи.

— Нет, подожди, — не унимается Глеб. — Ты попросил меня срочно собрать информацию по дочери нового клиента. Я собрал. Потом ты случайно встретил её в клубе, после чего проснулся в гостинице и теперь рычишь на меня за слово «трахнул». Орлов, ты не просто оценивал будущего партнёра. Ты провёл собеседование с практической частью.

— Я оценивал товар лицом.

Цинично. Жёстко. Неуместно. Но лучше так, чем объяснять, почему чёрное кружево до сих пор лежит рядом с моей рукой, а записку я не выбросил сразу.

— И как товар? — хмыкает Глеб.

Взгляд снова прикипает к фотографии на экране. В пальцах появляется почти физическое желание прикоснуться. Только не к бездушному стеклу, а к бархатистой коже Змеи.

— Качественный, — отвечаю холоднее, чем необходимо.

— А если она услышит, как ты её называешь?

— Не услышит.

— Жаль. Я бы посмотрел, как она вырывает тебе язык. Или что-нибудь другое, чем ты вчера пользовался активнее.

— Авдеев.

— Всё-всё, молчу. Почти.

Я поднимаю с кровати её трусики и несколько секунд рассматриваю кружево.

Выбросить.

Разумный поступок взрослого человека. Но вместо этого открываю ящик прикроватной тумбы и кладу их туда вместе с запиской.

Мать твою!

— Так, — голос Глеба меняется. Веселье остаётся, но становится тише. — Что не так?

— Ничего.

— Ты же знаешь, что мне не обязательно находиться рядом, чтобы понять, когда ты врёшь?

— Поэтому ты до сих пор не женат?

— Нет. Я не женат, потому что уважаю женское разнообразие и не хочу обижать остальных одним окончательным выбором.

— Благородно.

— Я стараюсь.

Подхожу к окну. Внизу город уже проснулся. Машины тянутся по проспекту, люди спешат по своим делам. Обычное утро. Только внутри всё не так. Слишком много движения для человека, который давно научился ничего лишнего не чувствовать.

— Ты опять не спал? — спрашивает Глеб, и вся идиотская лёгкость исчезает так, будто её и не было.

Происходящее снова обретает своё привычное очертание внутренней пустоты и ледяного спокойствия.

— Спал, — и я не вру.

Впервые за четыре года я заснул в эту ночь. А проснулся из-за того, что рядом было слишком тепло и… приятно.

Чувствую себя конченным предателем, но ничего не могу поделать.

— Я не про эту ночь, — слышу уточнение от Глеба и смотрю на собственное отражение в стекле.

— Не начинай.

— Я и не начинал. Просто сегодня дата… — но Глеб не договаривает, а мои пальцы сильнее сжимают телефон.

Знал, что он вспомнит. Глеб всегда помнит. Иногда мне кажется, он хранит мою жизнь в своей голове лучше, чем я сам.

Четыре года. Прошло ровно четыре года с того утра, когда я очнулся в больнице и первым увидел Авдеева. Не врачей. Не родителей. Не полицейского.

Глеб сидел на пластиковом стуле возле окна. В разорванной рубашке, испачканной кровью. Моей и Лериной.

Я тогда ещё не знал, что её уже нет. Только и спросил, где жена.

А он промолчал. Второй раз спросил.

Он подошёл, положил ладонь мне на плечо и впервые за всё время нашего знакомства не нашёл ни одной своей идиотской шутки.

Потом я увидел его глаза. И всё понял.

— Я помню, — произношу глухо.

— Знаю.

— Тогда зачем напоминаешь?

— Потому что ты последние четыре года в этот день либо напиваешься, либо работаешь до состояния клинической смерти. А сегодня проснулся с женщиной.

— Это ничего не значит.

— Возможно, — слишком уклончиво произносит Глеб, и не спорит.

Он редко спорит со мной о Лере. Знает: если надавить сильнее, я просто отключусь. Не телефон — себя.

А это намного хуже.

— Возможно? — переспрашиваю я.

— Возможно, ничего не значит, — спокойно продолжает Глеб. — А возможно, твоя голова впервые за четыре года решила не устраивать тебе персональный филиал ада.

— Ты слишком много говоришь.

— Зато ты слишком мало. Мы прекрасно дополняем друг друга.

— Не льсти себе, — отрезаю холодно.

— Я не себе льщу, а нам. Мы с тобой почти идеальная пара, если не учитывать, что ты мне не даёшь и готов убить за каждую попытку проявить заботу.

— Авдеев.

— Да понял я. Не продолжаю, — о он действительно замолкает.

Ненадолго, разумеется. Глеб физически не способен долго находиться в тишине. Но эти несколько секунд нужны нам обоим.

Четыре года назад он не просто сидел возле моей больничной койки. Он нашёл меня первым.

Вытащил из машины, когда я ещё пытался дотянуться до Леры. Остановил кровь. Дождался спасателей. Потом поехал в больницу и три дня почти не уходил, пока врачи решали, останусь ли я в живых.

Я узнал об этом позже. Сам Глеб никогда не рассказывал.

Сказал только:

— Ты был мне должен слишком много денег. Не мог же я позволить тебе так безответственно сдохнуть.

Денег я ему не был должен. Зато жизнь — да. И мы оба об этом никогда не говорим.

— Ты сегодня поедешь туда? — спрашивает он наконец.

Мне не нужно уточнять куда. Это единственный путь, который я повторяю с маниакальной регулярностью каждый год.

— Поеду.

— Хочешь, составлю компанию?

— Нет.

— Я так и думал. Поэтому приеду сам.

— Тогда зачем спрашивал?

— Проверял, не стал ли ты с возрастом более дружелюбным. Но нет. Стабильность — признак мастерства.

— Глеб. Не приезжай, — прикрываю глаза и медленно произношу.

— Поздно. Я уже договорился с твоей матерью, что прослежу, чтобы ты сегодня хотя бы поел, — он упоминает маму, а я снова вспоминаю, что не звонил ей два дня. — Она обещала мне пирог.

— Продажный предатель, — хмыкаю я, но уже обречённо.

— У каждого есть цена. Моя с вишней и хрустящей корочкой, — и даже вижу, как друг нагло облизывается, а в уголке губ снова появляется улыбка.

А это плохо. Слишком часто за одно утро. Да ещё в такой день.

Я смотрю на прикроватную тумбу. За закрытой деревянной панелью лежат записка и чёрное кружево. Два доказательства того, что прошедшая ночь мне не приснилась.

Воспоминание о Янине должно вызывать раздражение. Я допустил ошибку. Переспал с женщиной, с которой через несколько дней предстоит вести сложный проект. Создал ненужную переменную в и без того непростом уравнении.

Но вместо раздражения внутри возникает странное тепло. Неправильное. Почти забытое. И именно сегодня это ощущается предательством. Будто я не имею права думать о другой женщине в годовщину гибели жены.

— Макс, — тихо произносит Глеб. — Прекрати наказывать себя за то, что сегодня утром тебе было не так паршиво, как обычно.

Сжимаю челюсти. Иногда я ненавижу его способность слышать то, что я не произношу вслух.

— Ты не знаешь, о чём я думаю.

— Конечно, знаю. Ты очень предсказуемый, когда пытаешься убедить всех, что у тебя вместо сердца квартальный отчёт.

— Оно сгорело.

— Нет, — неожиданно жёстко отвечает Глеб. — Сгорело бы — ты не тащился к памятнику каждый год. Не хранил её вещи. Не просыпался от кошмаров. И не смотрел на любого человека, который пытается к тебе приблизиться, как на потенциальную угрозу.

— Решил сменить профессию?

— Нет. Психологом я бы умер от голода. Ни одна нормальная женщина не станет платить мне за то, что я и так отлично делаю бесплатно.

— Что именно?

— Лезу в душу и раздражаю. Вторая часть особенно хорошо получается.

— Тут даже не поспоришь, — беззлобно хмыкаю.

— Вот и славно. Значит, сегодня в шесть у входа.

— Я сказал, что поеду один.

— А я сказал, что буду у входа. Можешь сделать вид, что мы встретились случайно.

— На кладбище в годовщину смерти моей жены?

— Совпадения иногда происходят.

Взгляд снова цепляется за тумбу. Иногда происходят не только совпадения.

Например, можно совершенно случайно встретить будущего делового партнёра в стриптиз-клубе. Совершенно случайно пойти следом за ней в коридор. А потом так же случайно проснуться с её ногтями на собственной груди.

— Что ещё ты узнал о Змее? — спрашиваю я.

— Мы закончили разговор о твоём психическом состоянии?

— Мы его не начинали, — и лучше быть в таком состоянии, чем переживать личный ад раз за разом.

— Хорошо. Запишем как ремиссию.

Слышу шелест и щёлканье клавиш. Глеб, вероятно, уже открыл собранные материалы.

— Янина Маратовна Змея, тридцать лет, — начинает он нарочито официальным тоном. — Дочь Марата Сергеевича Змеи. Мать — Алевтина Романовна. Старший брат — Иван Маратович, женат на Надежде, есть дети. Семья дружная, финансово обеспеченная, скандалов почти нет. Сама Янина не замужем, официальных длительных отношений за последние два года не обнаружено.

— Я читал досье.

— Тогда зачем спрашиваешь?

Хороший вопрос.

Мне нужна информация не о её образовании, счетах или опыте работы. Это всё уже есть в файле. Мне хочется понять её.

Почему она позволяет незнакомому мужчине приблизиться к себе, но пугается предложения позавтракать? Почему подставляет под удар тело, но прячет любую слабость за язвительностью? Почему дочь одного из богатейших людей региона лично ездит по филиалам и вытаскивает их из кризиса, хотя могла бы всю жизнь заниматься благотворительностью, одеждой и поиском подходящего мужа?

И почему в семейных фотографиях она почти всегда стоит немного в стороне?

— Что известно о её отношениях с отцом? — спрашиваю я.

Щёлканье клавиш прекращается.

— Нормальные.

— Это не ответ.

— Потому что вопрос странный. Ты просил деловое досье, а не расшифровку семейных травм.

— Глеб.

— Хорошо. С отцом отношения близкие, но рабочие. Она с двадцати двух лет в структурах семьи. Марат Сергеевич регулярно отправляет дочь в проблемные филиалы. В удачные проекты чаще ставит сына.

И вот теперь я хмурюсь.

— Почему?

— Официально — потому что у Ивана больше опыта в стратегическом управлении. Неофициально… — Глеб делает паузу. — Янина эффективнее в кризисе. Она быстро принимает решения и умеет заставить людей работать, когда все остальные уже составляют списки виноватых.

— Значит, её используют как антикризисного управляющего.

— Или доверяют самое сложное. Зависит от того, с какой стороны смотреть.

Именно.

Для Марата Сергеевича это может быть проявлением доверия.

Для его дочери — постоянным доказательством, что ей достаётся только то, что остальные уже сломали.

— Кто входит в ближайшее окружение семьи? — спрашиваю я.

— Орлов, ты сейчас собираешься работать с фирмой или жениться на её владелице?

— Собираюсь понять, кто может влиять на решения Змеи, — произношу то, что меня сейчас волнует.

Но почему, я разберусь позже.

— На решения старшего или младшей?

— Обоих.

— Ладно, сделаю вид, что поверил тебе, — хмыкает Глеб. — Есть один человек, который может оказаться полезным. Виктор Андреевич Корнеев. Старый партнёр Марата Сергеевича, крёстный Янины. Вхож в дом, присутствует почти на всех семейных мероприятиях. С Маратом они знакомы больше тридцати лет.

Имя кажется смутно знакомым.

— Чем занимается?

— Всем и ничем. Был строительный бизнес, потом логистика, позже вкладывался в гостиницы. Пару раз выходил в хороший плюс, но в последние годы его компании держатся на честном слове, старых связях и кредитах.

— Связан с фирмой Седова?

— Прямо — нет.

— А косвенно?

— Проверяю.

— Проверь глубже.

— Уже. Есть ещё кое-что, — эта способность и есть самой ценной в Глебе, он всегда находит то, что могут не найти другие.

— Корнеев несколько лет назад пытался зайти в один из проектов Седова через подставную фирму. Сделка сорвалась. Следы слабые, документы старые, но связь есть.

— Почему этого нет в основном отчёте?

— Потому что я только сейчас нашёл. У меня, в отличие от некоторых, тоже случилась ночь. И не с финансовой отчётностью.

— Завидую женщине.

— Не нужно. Она осталась крайне довольна.

— Ты у неё спросил?

— Такие вещи мужчина чувствует.

— Тогда соболезную ей, — подкалываю его, а Глеб фыркает.

— Всё, что найду по Корнееву, пришлю отдельно. Но там может ничего не быть. Пересечения в бизнесе — обычное дело.

— Знаю.

И всё же имя я запоминаю.

Не потому, что считаю крёстного Янины виновным в проблемах новой фирмы. Для этого нет оснований.

Просто опыт научил: случайности чаще всего оказываются плохо изученными закономерностями.

— И ещё, — добавляет Глеб. — В документах Седова есть несколько платежей через южные филиалы. Деньги уходили на компании-однодневки. Владельцы номинальные. Один умер, второй исчез, третья — пенсионерка, которая думает, что владеет цветочным киоском.

— Подними всю цепочку.

— Уже поднимаю. Но быстро не будет. Кто-то хорошо подчистил следы.

— Насколько хорошо?

— Настолько, что мне стало интересно, — а вот это многое меняет.

Глеб любит сложные задачи. Если он говорит, что следы подчистили хорошо, значит, работал не бухгалтер Седова и не случайный мошенник.

Кто-то заранее понимал, что фирму будут проверять.

— К понедельнику дай мне предварительную схему.

— Постараюсь.

— Не постарайся. Сделай.

— Как же приятно снова слышать родного властного мудака. А то после твоей ночи со Змеёй я уже решил, что ты стал человеком.

— До вечера, Глеб.

— В шесть. И поешь, — отвечает друг, а я отключаюсь.

Несколько секунд стою у окна, затем возвращаюсь к кровати и открываю тумбу. Записка лежит сверху. Поднимаю её ещё раз.

«Орёл оказался не курицей».

Абсурд. И я должен выбросить. Но вместо этого складываю лист аккуратнее и убираю во внутренний карман пиджака.

Трусики оставляю в ящике. Не потому, что собираюсь хранить их как трофей. Просто выброшу позже.

Когда вернусь.

Вот только самому себе верится с трудом.

Глава 5

***

Дом встречает меня детским визгом, запахом запечённого мяса и тихой надеждой, что сегодня никто не станет обсуждать мою личную жизнь.

Надежда умирает ещё в прихожей.

— Тётя Яна!

Два маленьких урагана несутся ко мне по коридору, игнорируя вопль Надюшки о том, что по дому нельзя бегать.

Приседаю, расставляю руки и через секунду едва не опрокидываюсь назад под напором племянников.

— Мои любимые шашлычки! — прижимаю обоих к себе и шумно вдыхаю детский запах племянников. — Вы выросли или я после отпуска стала слабее?

— Мы выросли! — гордо сообщает старший.

— А папа сказал, ты старая, — доверительно добавляет младший.

Медленно поднимаю голову.

Брат стоит в дверях гостиной, прислонившись плечом к косяку, и улыбается с таким самодовольством, что в доме сразу появляется будущая жертва несчастного случая.

— Я сказал не старая, а уставшая, — быстро поправляется Иван.

— Поздно, — отвечаю ласково. — Свидетели есть. Завещание написал?

— Всё оставлю детям, — сразу же скалиться брат.

— Прекрасно. Они мне нравятся больше, — отвечаю ему, и ловлю себя на мысли, что обожаю наши такие пикировки.

— Я слышу, — фыркает Надя, появляясь за его спиной.

Подхожу к невестке и обнимаю её. Она пахнет ванилью, домом и чем-то спокойным, чего в моей жизни катастрофически не хватает.

Надежда — единственная женщина, способная одним взглядом остановить моего брата, не повышая голоса. Я просила её дать мастер-класс. Она сказала, что секрет прост: нужно любить мужчину и регулярно напоминать, что спать он может не только в супружеской кровати, но и на диване.

Хорошая женщина. И правильная, какой мне не быть.

— Ты чего так рано? — спрашивает она, отстраняясь. — Я думала, останешься с Сашей.

— Она занята спасением собственной жизни и будущего брака.

— Так всё серьёзно? — вроде и серьёзно спрашивает Надя, но она слишком хорошо знает нас с Сашкой.

— А у Сашки не бывает по-другому, — улыбаюсь я.

— А ты чего такая помятая? — Иван осматривает меня внимательнее. — Девичник удался?

Моя память услужливо подбрасывает серые глаза, горячую воду и мужское тело, от одного воспоминания о котором организм начинает подавать неприличные признаки жизни.

Вот же зараза!

— Удался, — отвечаю сухо.

— Судя по лицу, ты немного пила и этим немного купала внутренние органы, — ржёт Ванька.

— Вань, отстань от сестры, — вступается Надя, но смотрит на меня с подозрением. — Ты хоть ела?

— Воду пила.

— Это не еда, — одновременно произносят они, а я закатываю глаза.

Семейные люди становятся невыносимыми. Стоит им научиться правильно питаться, спать по графику и производить потомство, как они сразу начинают считать себя специалистами по чужой жизни.

— Где мама с папой? — спрашиваю, чтобы сменить тему.

— В столовой, — отвечает Иван. — И крёстный приехал.

Настроение портится чуть сильнее, чем должно. И Иван прищуривается, сразу замечая моё напряжение

— Опять начал? — спрашивает он, прекрасно зная, как меня начал бесить в последнее время человек, которого я когда-то очень любила.

— Он и не заканчивал, — стараюсь отмахнуться.

— Что на этот раз?

— Объяснял по телефону, что к тридцати годам женщина должна обзавестись мужем, детьми и умением вовремя закрывать рот, — вспоминаю наш последний разговор с крёстным и вообще не понимаю, какого хрена он мне звонит? Если только выбесить, так я на нём уже отточила многие свои умения, даже папа не рискует больше доставать меня.

— Последнее тебе точно не светит, — сообщает брат и тут же отступает, заметив мой взгляд. — Но я люблю тебя любой.

— Даже с твоей будущей страховкой в кармане? — подкалываю его нашим старым приколом, и Ванька не остаётся в долгу:

— Особенно с ней.

Надя толкает мужа локтем.

— Прекратите оба. Пойдёмте ужинать.

Она забирает детей и направляется в столовую. Иван остаётся рядом со мной.

— Если Корнеев опять полезет, скажи мне, — произносит уже без улыбки.

— И что ты сделаешь? — смотрю на брата скептически вскидывая бровь.

— Поговорю, — вроде и спокойно произносит Ваня, но сейчас в нём читается та самая скрытая сила, которая видна и в папе.

— Ты мой лучший брат, — говорю с улыбкой и подхватываю Ваньку под руку.

— А ты моя самая вредная сестра, — теперь закатывает глаза брат, но улыбается. — Но я тебя всё равно люблю.

Тепло разливается внутри.

У нас с Ванькой разные характеры. Он спокойный, собранный и умеет решать конфликты без публичных казней. Я предпочитаю, чтобы человек сразу понял всю глубину собственной ошибки и больше никогда не повторял.

Но брат всегда был рядом.

В детстве дрался за меня, хотя я справлялась сама. В университете приезжал забирать с вечеринок, но никогда не жаловался родителям. Когда меня впервые отправили вытаскивать умирающий филиал, каждую ночь звонил и слушал, как я матерю поставщиков, банки и всю мировую экономику.

Он никогда не говорил, что я слабая. И никогда не предлагал всё сделать за меня. Поэтому я улыбаюсь и уже тише добавляю:

— Не бери в голову. Крёстный стареет. Вредность повышается, а жениться так и не на ком.

— Он всегда был с приветом, — в тон мне отвечает Ваня.

— Не говори так. Он нас с детства нянчил.

— Тебя нянчил. Меня учил пить коньяк и не попадаться отцу.

— И ведь чему-то полезному научил, — замечаю я.

— Это да.

Мы входим в столовую вместе. Мама замечает меня первой. Поднимается из-за стола и сразу заключает в объятия.

— Яночка, почему не предупредила, что приедешь?

— Хотела сделать сюрприз, — почти правда, но подробности им знать не стоит.

— Удался, — улыбается она, целует меня в щёку, а потом чуть отстраняется. — Ты бледная. Заболела?

— Мам, я просто устала.

— Потому что полночи шаталась непонятно где, — вставляет Иван и нахально скалиться.

— Мама нашла тебя в капусте или в отделе жалоб? — интересуюсь я.

— В образцовой семье, — гордо отвечает брат.

— Ошибки случаются, — закатываю глаза и иду к папе.

Он поднимается и обнимает меня. Крепко, тепло, как в детстве. Я прижимаюсь на секунду дольше, чем собиралась. Папу я люблю.

Иногда злюсь. Иногда не понимаю. Иногда хочется встряхнуть его и спросить, почему он по-прежнему видит во мне маленькую девочку, которой можно выдать сложную задачу, но нельзя доверить окончательное решение. Но люблю.

— Отдохнула? — спрашивает он.

— Почти.

— Значит, вовремя приехала, — спокойно произносит он, а я замираю.

Ох, не нравится мне его голос.

Так он обычно говорит перед тем, как сообщить, что где-то в недрах семейного бизнеса обнаружилась очередная катастрофа, ликвидировать которую должна исключительно я.

— Папа, — предупреждающе тяну я. — У меня отпуск.

— За ужином поговорим.

Вот и отдохнула.

Сажусь рядом с Надей. Напротив располагаются Иван и отец. Мама занимает место у другого края стола.

Крёстный сидит справа от папы.

Виктор Андреевич почти не изменился с моего детства. Высокий, крупный, с густыми седыми волосами и тяжёлым взглядом. Раньше он казался мне одним из самых сильных мужчин на свете. Всегда приезжал с подарками, катал нас с Иваном на машине, учил меня играть в шахматы и говорил, что у его крестницы мозгов больше, чем у половины его партнёров.

Не знаю, когда это изменилось.

В последние годы шутки стали злее. Комплименты — двусмысленнее. А любое моё достижение он умудряется превратить в доказательство того, что я неправильно живу.

— Ну здравствуй, беглянка, — говорит он, протягивая мне руку, а я склоняюсь к нему и подставляю щёку для поцелуя.

— Здравствуй, крёстный.

— Всё по клубам носишься? — вопрос звучит в его обычной колкой манере, но я даже не удивлена.

— Откуда информация?

— Твой отец сказал, что ты на девичнике у подруги.

— А девичник автоматически означает клуб?

— В твоём случае от тебя всего можно ожидать, — скалиться он. И вот вроде бы шутка, но внутри что-то неприятно царапает.

— Не переживай, — отвечаю мягко. — Ничего такого, за что семье пришлось бы менять фамилию, я не сделала.

Перед глазами возникает голый Орлов. Точнее, несколько его особенно запоминающихся частей.

Так, Янина. Не за столом!

— А пора бы тебе самой фамилию менять, — продолжает крёстный. — Тридцать лет уже. В твоём возрасте женщины мужей ублажают и детей рожают, а не яйца на работе отращивают.

За столом становится тихо. Надя перестаёт накладывать салат. Иван медленно опускает вилку. Мама поджимает губы. Отец смотрит на старого друга, но ничего не говорит.

А я улыбаюсь. Именно так я реагирую, когда мне больно.

— Крёстный, — произношу сладко, — мои яйца тебя настолько беспокоят, потому что получились крепче твоих?

Иван давится воздухом. Надя хлопает его по спине, одновременно пряча улыбку.

— Янина, — строго произносит отец.

— А что? — я перевожу такой же невинный взгляд на папу и улыбаюсь уже ему. — Мы обсуждаем анатомию за семейным ужином. Я поддерживаю тему.

— Я же добра тебе желаю, — хмыкает Виктор Андреевич. — Неприятно будет, если однажды поймёшь, что бизнес тебя ночью не обнимет.

Орлов обнимал. Да так, что следы остались.

Так, Янина, не вспоминаем!

— Зато бизнес не спрашивает, почему я не приготовила ужин и когда рожу наследника, — отвечаю я в тон крёстному.

— Глупости говоришь, — не унимается он, и напоминает мне сейчас энергетического вампира, который давно не «сосал крови» ни у кого и сейчас нашёл идеальную жертву. — Женщина никогда не достигнет тех же высот, что мужчина. Природой не заложено. Вы слишком эмоциональные. Сегодня у вас любовь, завтра истерика, послезавтра все планы меняются.

— Виктор, достаточно, — первой вмешивается мама.

— Да что я такого сказал, Алевтина? — разводит он руками. — Янина умная девочка. Просто направляет силу не туда. Ей бы хорошего мужика, детей — и дурь из головы выйдет.

— А если мужик окажется плохим? — спрашивает Надежда.

Крёстный снисходительно улыбается.

— Значит, женщина неправильно выбирала, — ты смотри какой умный крёстный. Аж тошностановится.

— Очень удобно, — замечаю я. — Мужчина плохой, но виновата всё равно женщина. Я даже понимаю, почему ты столько лет один. Ни одна не захотела принять такую честь.

Улыбка исчезает с его лица. Не горжусь что ударила по больному. Ну почти. Хотя вру! Горжусь, потому что бесит!

— Я один, потому что мне не нужна женщина, которая будет указывать, как жить.

— А женщинам, вероятно, не нужен мужчина, которому нужно объяснять, что они тоже люди, — отбиваю выпад крёстного, и не перестаю улыбаться.

— Янка, — тихо зовёт брат.

Не останавливает, но педупреждает, что я уже близко к границе.

Виктор Андреевич смотрит на меня тяжело. Затем переводит взгляд на отца.

— Вот о чём я и говорю, Марат. Распустили вы её. Язык как бритва, уважения к старшим никакого.

— Да и тебе смотрю, дорогой крёстный, уважение не выдали вместе с пенсионным удостоверением, — не выдерживаю я.

— Янина, хватит, — жёстче произносит отец.

Хмыкаю и замолкаю. Не потому, что крёстный прав. Просто не хочу устраивать скандал при детях. Они сидят в дальнем конце стола и слишком внимательно слушают взрослых.

Опускаю взгляд в тарелку, и понимаю, что аппетит исчез.

Больше всего задевает не крёстный. Его мнение в последнее время всё меньше для меня значит.

Задевает отец. Он не поддержал слова Виктора Андреевича прямо. Не сказал, что женщина обязана сидеть дома. Но и не остановил его сразу. Слушал. Иногда кивал, будто в этой средневековой лекции есть разумное зерно.

А потом попросил замолчать меня. Всё как обычно, но чего ждать. Я ведь выдержу. Я всегда выдерживаю.

— Давайте сменим тему, — предлагает мама.

— Отличная идея, — поддерживает Иван. — Например, обсудим, как я в прошлые выходные проиграл сыну в шахматы.

— Ты поддавался, — говорит Надя.

— Разумеется, — слишком быстро соглашается Ваня, а я понимаю, что братец врёт.

— Нет, папа! — возмущается старший племянник. — Ты не видел коня!

— Предатель растёт, — вздыхает брат. — Ещё и при свидетелях.

Напряжение за столом постепенно спадает. Я тоже улыбаюсь племяннику, спрашиваю о партии и делаю вид, что всё в порядке.

Только крёстный больше не шутит.

Он почти не ест. Несколько раз проверяет телефон и слишком внимательно слушает, когда отец начинает говорить о работе.

— Янина, — обращается папа ко мне после горячего, — твой отпуск придётся прервать.

— Насколько? — только и уточняю, потому что не удивлена.

— Пока не решим вопрос с новой компанией.

— Какой ещё компанией? — хмурюсь я, так как не помню, чтобы у нас появилось что-то новое.

— Я выкупил контрольный пакет группы Седова, — спокойно произносит папа, откладывая приборы и смотря теперь только на меня.

Виктор Андреевич замирает. Всего на секунду его пальцы сильнее сжимают бокал. Вино едва не выплёскивается на скатерть. Но он быстро ставит его на стол.

— Ты всё-таки купил? — спрашивает крёстный, но почему-то в его голосе слышится раздражение.

— Купил, — кивает отец. — Сделка закрыта в пятницу.

— Ты же говорил, что подумаешь, — не унимается крёстный, а меня начинает он напрягать сегодня ещё сильнее.

— Подумал, — в своей привычной манере отвечает папа.

— Компания проблемная, — фыркает Виктор Андреевич, но я вот слышу злость в его словах.

— Поэтому цена хорошая, — а вот теперь отвечает Ваня.

— Или потому что Седов решил сбросить труп, пока тот не начал пахнуть, — замечаю я пытаясь быстро проанализировать то, что слышала урывками.

Отец смотрит на меня с одобрением.

— Именно это тебе и предстоит выяснить.

— Мне?

— Тебе, — выделяет последнее папа и я правда понимаю, что отпуску конец.

Понятно. Очередное кладбище чужих управленческих решений. Компания, которую уже довели до края, коллектив на грани увольнения, кредиторы с факелами и вилами, бухгалтерия, где половина документов существует только в воображении директора.

Зато брату достанется что-нибудь стабильное. Красивое. Прибыльное.

Но я тут же ругаю себя за эту мысль. Иван ни при чём.

Он много работает и никогда не отбирал у меня проекты. Наоборот, несколько раз предлагал поменяться, когда видел, что я вымотана. Но отец всегда отказывался.

«У каждого свои сильные стороны».

Моя сильная сторона — вытаскивать чужие трупы из финансовой могилы.

— Когда приступать? — спрашиваю я только то, что ждут от меня.

— В понедельник пройдёт первое совещание. Сегодня и завтра изучишь документы, — спокойно отвечает папа, и вижу в его выражении лица уверенное одобрение.

— Выходит, мой отпуск закончился, — и это сейчас не вопрос.

— Закончился, — спокойно говорит отец.

Я киваю и чувствую на себе встревоженный взгляд мамы. Поднимаю на неё глаза и улыбаюсь самой нежной улыбкой, на которую сейчас способна. Мама тоже улыбается в ответ, но я вижу в ней страх и тревогу. И мне бы радоваться тому, что меня любят и ценят, но что будет если я перестану быть полезной?

Хотя я всегда справляюсь. В этом никто не сомневается. Особенно я. Именно поэтому меня можно в любой момент снять с отдыха, отправить в чужую компанию и не спросить, чего хочу сама.

Потому что я справлюсь.

— Кто ещё будет в команде? — интересуется Иван.

Отец переглядывается с крёстным. Тот едва заметно качает головой, а меня это сразу напрягает.

— В понедельник обсудим, — отвечает папа.

— Почему не сейчас? — спрашиваю я.

— Потому что не все договорённости завершены, — и мне не нравится ответ папы.

Особенно когда Виктор Андреевич поднимает бокал и нервно делает большой глоток.

Он выглядит напряжённым. Под глазами залегли тени, пальцы нервно постукивают по ножке бокала. Но мало ли. Может, проблемы в бизнесе.

У него в последние годы ничего толком не складывается. Один проект закрылся, второй погряз в судах, третий существует только благодаря старым связям. Отец несколько раз помогал ему, хотя мама была против.

А ещё крёстный всю жизнь один. Ни жены, ни детей. Может, поэтому его так волнует моё семейное положение. Хочет убедить себя, что одиночество — его осознанный выбор, а у других неправильная жизнь.

— Не смотри на меня так, — говорит он неожиданно.

— Как?

— Будто пытаешься залезть в голову.

— Не переживай. Я без защитного костюма туда не полезу.

Крёстный хмыкает, но улыбка до глаз не доходит.

— Янина, — отец устало трёт переносицу.

— Да молчу я, молчу, — отвечаю и действительно замолкаю.

Внутри уже строится план. И нужно понять, почему отец не хочет говорить о составе команды.

Я привыкла работать одна. Точнее, самостоятельно собирать людей под конкретный проект. Если папа уже кого-то назначил без моего участия, мне это не понравится.

Вот ни разу!

Глава 6

Как провести оставшиеся выходные так, чтобы никого не убить?

Правильно: рвануть к лучшей подруге на её горнолыжную базу и посмотреть, как она готовит, маринует и искусно выводит из себя будущего мужа.

Да, Сашка у нас бизнес-вумен, а не просто специалист по вытаскиванию старых фирм из финансового дерьма. Но вот то, что ей готовит день грядущий, даже в страшном сне не пожелаешь.

Я бы прикопала всех причастных дружным рядочком, поставила на земляных холмиках одинаковые крестики, выпила бутылку текилы за упокой их самоуверенности и пошла дальше работать.

Сашка пока держится.

Впрочем, судя по тому, каким взглядом она прожигает закрытую дверь своего кабинета, держится будущий Граф только на том, что уже успел скрыться за ней.

— Саш, вот скажи мне, как ты так перепутала-то? — спрашиваю у подруги, которая всё ещё смотрит вслед своему ночному приключению, внезапно оказавшемуся женихом.

— Тебе по пунктам расписать или сама догадаешься? — вздыхает Сашка.

— Пить надо меньше, — хихикаю я.

— Меньше надо пить, — в тон мне отвечает она.

И в этом мы с Сашкой очень похожи.

Нет, не внешне. Она рыжая, голубоглазая и на первый взгляд похожа на ангела, которого по ошибке отправили не в то семейство. Я брюнетка, а взгляд у меня с детства такой, что особо религиозные люди при встрече начинают вспоминать молитвы.

Просто мы умеем дополнять друг друга так, чтобы на старости нам точно было что вспомнить. И чтобы родственники при этом содрогались.

Я приехала к ней выдохнуть после семейного ужина. Мне следовало спать, отдыхать или изучать документы по новой фирме, но вместо этого всю дорогу я искала информацию по Орлову.

И вовсе не потому, что не могу выбросить из головы его руки, губы, прикосновения и дыхание на шее.

Это здесь совершенно ни при чём.

Почти.

Я искала информацию, потому что Максим знал обо мне слишком много для мужчины, с которым мы познакомились около кабинок в стриптиз-клубе. Моё имя. Фамилию. Наличие досье.

Нет, я не параноичка.

Я просто предпочитаю заранее знать, где лежит лопата и кто собирается выкопать мне яму.

Самое паршивое, что проверять особо нечего. Несколько старых статей, упоминания в деловых изданиях и одинаковые фотографии Орлова на официальных мероприятиях. Один из лучших кризисных управляющих. Финансовый аудит. Проблемные активы. Закрытые сделки.

И ни одного случайного снимка.

Либо у него шикарный штат сотрудников, либо отличный технарь, оперативно убирающий всё, что не должно становиться общественным достоянием.

Либо Орлов сам родился в графитовом костюме и с квартальным отчётом вместо свидетельства о рождении.

— И куда ты опять улетела? — спрашивает Сашка.

Возвращаюсь в кабинет и замечаю, что подруга слишком внимательно меня рассматривает.

— Пытаюсь придумать, как тебе помочь. Хотя, думаю, помощь тебе уже не нужна.

— Ну да. Сожрать Графа я и сама смогу, — хмыкает она. — Но ты мне так и не рассказала, что у тебя произошло после моего ухода.

— Да что рассказывать? Вечер стал феноменально запоминающимся.

— Ты всё же трахнулась с тем танцором? — хохочет Сашка.

— Ой, нет.

— Не поняла. А почему тогда у тебя лицо довольное?

— Потому что секс всё-таки был. Только не с тем павлином.

Сашка смотрит на меня несколько долгих секунд.

— Боже, Янка, ты ненормальная.

— У каждого свои недостатки.

— Ты хотя бы имя запомнила?

— Конечно. Этот Орёл меня впечатлил.

— Да мать твою! — Сашка уже не сдерживается и смеётся в голос. — У тебя прямо пернатый бал случился.

— Ага. Но твои приключения всё равно вышли круче. Ты случайно переспала с собственным будущим мужем. Такое даже я не переплюну.

— Не накаркай.

— Поздно. Судя по выражению лица твоего Графа, он уже всё за тебя накаркал.

Сашка замолкает, а её взгляд становится серьёзнее.

— А этот твой Орлов кто?

— Не мой он, – мой ответ выходит слишком быстро.

— Я и не сказала, что он твой. Спросила, кто такой.

— Не знаю.

— То есть ты ушла с незнакомым мужчиной, переспала с ним, оставила трусы и только потом решила узнать, кто он?

— Откуда ты знаешь про трусы?

— По лицу вижу. Да и на тебе в тот вечер никакого трофея больше не оставалось, – захохотала Сашка

— Прекрати общаться со своей бабулей, – вспоминаю её бабулю и сама улыбаюсь. Это её тот одуванчик с пастью акулы, но мы её любим. – Она плохо на тебя влияет.

— Так оставила?

— Они были мокрые.

— Янка!

— Что? Не надевать же было.

— А выбросить?

— Тоже вариант. Но я выбрала экологичную переработку, – и Саша закрывает лицо ладонью.

— Я не хочу знать подробности.

— Поздно. Ты сама спросила.

— Я уже жалею.

— Орлов тоже обещал пожалеть. Но справился достойно.

Подруга отнимает руки от лица и смотрит на меня с подозрением.

— Он тебе понравился.

— В постели?

— Вообще.

— Сашка, не начинай. Я знаю его меньше суток.

— Это не ответ.

— А другого не будет.

Она ещё несколько секунд смотрит на меня, но не давит.

За это я её и люблю. Сашка может лезть напролом куда угодно, кроме тех мест, которые я действительно не готова открывать.

Через пару часов мы расходимся. У подруги полно работы и внезапно появившийся жених, которому явно не понравилось, что она уехала, не предупредив. У меня — новая фирма, документы и один холодный Орёл, которого никак не удаётся вытравить из мыслей.

В гостиничном номере я открываю ноутбук.

Сначала честно изучаю отчёт по компании Седова.

Честно — это примерно семь минут.

Потом сама не замечаю, как снова ввожу в строку поиска:

Максим Сергеевич Орлов.

— Ну давай, птичка, — бормочу я. — Расскажи, где ты прячешь скелеты.

Поиск выдаёт уже знакомые статьи.

Орлов на форуме.

Орлов на открытии инвестиционного проекта.

Орлов комментирует кризис в отрасли.

Орлов приобретает долю в компании.

Орлов смотрит с фотографии так, будто фотограф задержал сдачу объекта и теперь будет продан вместе с техникой.

Личной информации почти нет.

Ни дома. Ни семьи. Ни женщин. Ни дружеских фотографий с отдыха.

Только одна старая карточка со светловолосой женщиной. Она улыбается в камеру, а Максим смотрит на неё, так, как не смотрел на меня.

Нет, на меня он смотрел так, будто решал, опасно ли трогать красивый оголённый провод.

На неё — тепло и открыто. Так, словно рядом с этой женщиной ему не требовалось ничего контролировать.

В груди неприятно царапает.

— Вот ещё, — фыркаю я. — Мне какое дело?

Закрываю фотографию и снова пытаюсь заставить себя не думать о нём.

Через несколько секунд открываю снова.

Подписи нет. Статья почти не сохранилась. Только дата четырёхлетней давности и обрывок текста об аварии.

Орлов — вдовец? Но почему тогда об этом нигде не написано прямо?

На экране оживает иконка входящего сообщения и два злых смайлика рядом с надписью «Папа».

«В понедельник к девяти жду в переговорной. Не опаздывай».

Быстро набираю ответ:

«Если опоздаю, начинайте банкротство без меня».

Через несколько секунд прилетает недовольный смайлик.

Улыбаюсь, но тревога не исчезает.

Я открываю наш диалог и пишу:

«Ты так и не сказал, с кем мне предстоит работать».

Отец отвечает не сразу.

«В понедельник познакомитесь».

«Мы что, усыновляем нового сотрудника? Почему такая таинственность?»

«Янина» – а вот и полное имя пошло в ход.

Значит, папа уже начинает терять терпение.

«Марат Сергеевич».

На этот раз он присылает сразу два недовольных смайлика.

«Не устраивай скандал раньше времени».

Замираю над клавиатурой и мне становится очень интересно. То есть повод для скандала всё-таки будет.

«Спасибо, папа. Теперь мне намного спокойнее».

Ответа нет. Но я и не жду. Выхожу из переписки и снова возвращаюсь к досье Орлова.

Слишком всё сходится.

Покупка проблемной фирмы. Таинственный внешний специалист. Орлов, который в гостинице требует отчёт по южным филиалам. Досье на меня ещё до нашего знакомства.

Да ну нет. Отец бы сказал.

Хотя отец как раз ничего не говорит.

— Зараза, — выдыхаю я.

Телефон оживает вызовом.

Имя на экране не отображается: номер скрыт.

Смотрю на него и чувствую, как внутри всё сжимается.

Неужели…

Глава 7

Пока я собираюсь с мыслями, которые не хотят мне помочь, звонок прекращается. И вот здесь происходит самое интересное: вот какого хрена мне становится обидно от собственной трусости?

Но пока я выписываю себе мысленных подзатыльником, мобильный снова оживает. На этот раз высвечивается имя:

«Ванечка — родительский любимчик».

Медленно выдыхаю, и не знаю, с облегчением или разочарованием. И это раздражает больше всего.

Но вызов принимаю.

— Если ты решил снова сообщить, что я старая, предупреждаю: я выбираю тебе самый дешёвый гроб.

— И тебе добрый вечер, любимая сестра, — невозмутимо отвечает Иван. — Я звоню проверить, долетела ли ты.

— Нет, — фыркаю я, улавливая знакомые теплые нотки в голосе брата. — Телефон нашли в обломках самолёта, а теперь с тобой разговаривает мой неупокоенный дух.

— Тогда папа будет недоволен, — слишком наигранно вздыхает Ванька. — Он просил тебя к девяти в понедельник.

— Уже написал, — вздыхаю я.

— И как? Вы успели поссориться?

— Мы обменялись говорящими смайликами. Современные семейные конфликты стали короче, но содержательнее, — язвлю по привычке, но брат довольно хмыкает.

— Ты документы смотрела?

— Нет, Вань. Я прилетела к Сашке, чтобы любоваться горами и составлять завещание.

— Судя по голосу, уже посмотрела.

— Конечно посмотрела. И сюда по всем, нас кто-то очень старательно обворовывал. Платежи через южные филиалы нужно останавливать немедленно. Подрядчиков проверять. Финансового директора — держать под наблюдением. Седова — желательно подвесить вниз головой и слегка потрясти, — перечисляю всё, что уже представила в красках.

— Узнаю мою милую сестрёнку, — тихо ржёт Ванька.

— А я вот не понимаю, почему папа скрывает от меня состав команды, — задаю вопрос который меня беспокоит со вчерашнего дня.

И вот здесь Иван замолкает. Совсем ненадолго, но я слышу.

— Ты знаешь, кого он привлёк? — спрашиваю я, хотя нужно не спрашивать, а чётко утверждать.

— Яна… — умоляюще произносит брат, а я сжимаю челюсти посильнее, чтобы лишний яд не вылился изо рта.

А то будет как-то не комильфо, если я здесь всё забрызгаю разъедающей жидкостью собственного производства.

— Полное имя, пожалуйста, или мы сейчас обсуждаем государственную тайну?

— Ян, отец попросил ничего не говорить до понедельника, — а вот теперь я слышу извиняющиеся нотки в голосе брата.

И от этого становится только хуже.

— То есть знаешь.

— Я этого не сказал.

— Ты слишком честный для шпионских игр, Ванечка. У тебя паузы говорящие, — стараюсь снова добавить в голос побольше сарказма, но кажется эта приправка закончилась в моём арсенале.

— А у тебя паранойя талантливая, — хмыкает брат, но по голосу слышу, что он переживает.

И это бесит. Ваня как никто знает, чем заканчиваются такие шпионские игры с папой. И как они меня выводят из себя.

— Это опыт, братик.

— Послушай, — голос брата становится серьёзнее. — Никто не пытается тебя заменить.

И такое точное попадание я могу простить только ему. Точно в то место, которое я даже самой себе не хочу показывать. Но я улыбаюсь, хотя Иван меня не видит.

— А я разве сказала, что пытаются?

— Нет. Но я тебя знаю, — вздыхает брат, и я даже представляю, как он сейчас нервно запускает руку в волосы, растирая их на макушке.

— Значит, внешнего специалиста всё-таки привлекли.

— Яна… — и снова это тёплое домашнее имя. Обычно оно успокаивает. Но сейчас только сильнее задевает.

— Я не против работать с людьми, — произношу ровно. — Я против узнавать о решениях, касающихся моей работы, последней.

— Твоих полномочий никто не забирает.

— Это ты сейчас как брат говоришь или как человек, которого отец уже посвятил в планы? — всё же не могу сдержать обиду.

— Как человек, который знает: папа доверяет тебе самые сложные проекты, — и вот вроде брат хочет указать сейчас на мою значимость, но что-то указатель явно барахлит.

— Разумеется, — хмыкаю я. — Я же хорошо разбираю чужие завалы.

— Ты опять слышишь не то.

— А что мне нужно услышать?

— Что ты лучшая в кризисе, Яна.

Закрываю глаза и медленно считаю до десяти. Я понимаю, что он хочет поддержать. Но внутри всё равно звучит другое:

«Ты хороша только там, где уже всё сломано.»

— Какая честь, — отвечаю весело. — Семейный ассенизатор высшей категории.

— Янка, прекрати.

— Ты сам позвонил.

— Потому что беспокоюсь, — Ваня уже злиться. — После вчерашнего ужина ты сорвалась к Саше, а теперь наверняка сидишь и накручиваешь себя.

— Я не накручиваю. Я анализирую возможные варианты убийства неизвестного специалиста.

— Вот поэтому я и звоню. Не убивай его хотя бы до обеда, — умоляюще произносит Ваня и палится.

— Его? — сразу вылавливаю то, что мне нужно. — То есть это мужчина.

— Я ничего не говорил, — Иван шумно выдыхает. — А ещё я иногда жалею, что учил тебя логике.

— Неправда. Тебя учил папа. Ты меня только обещал не сдавать, когда я честно всё слушала под дверью.

— И не сдавал.

— Потому что боялся.

— Потому что люблю, змеюка, — а от этих слов становится теплее.

Мой брат может неосторожно попасть в больное место, но никогда не бьёт туда намеренно.

— Я тебя тоже, — отвечаю тише. — Но если в понедельник меня ждёт бородатый дед с методичкой по правильному руководству, я перееду к вам.

— Не пугай, — искренне смеётся Ваня. — Надя обрадуется бесплатной няне.

— Тогда разведусь с ней вместо тебя.

— Не получится. Она меня любит.

— У всех свои недостатки, — улыбаюсь на его слова и не грамма не сомневаюсь.

— Кстати, — голос Ивана снова становится подозрительно весёлым, — Надя спрашивает, как ты себя чувствуешь, и просит передать тебе, что лучшее средство от синяков — это мазь. Название она отправила тебе в мессенджер. А что за синяки, Янка?

Я замираю, а рука сама тянется к следу на шее, который я весь день прячу волосами и высокой одеждой.

— Неважно, — стараюсь ответить как можно ровнее. — А Надюше передай спасибо, и что я её всё равно люблю больше тебя.

— Янина, быстро ответила старшему брату, что за синяки, и почему моя жена знает, а я нет? — голос Ивана зазвенел предупреждающими нотками.

— Братик, ты свой командный голос тренируй на моих племяшах, а на мне уже их слишком много сломалось, я не дрессирующаяся.

— Яна! — Ваня зовёт громче, а я нервно хихикаю.

— Плохая связь, братик. Целую!

Быстро отключаюсь, прижимаю мобильный к груди, где бешено колотится сердце, а на губах появляется дурацкая улыбка, которая снова раздражает. Потому что за ней сразу же приходит образ Орлова.

Перед глазами возникает Максим. Мокрые волосы. Серые глаза. Его голос, когда он впервые назвал меня Яной.

Но мне нужно сначала разобраться с этим специалистом, которого не нужно убивать, пока я не увижу этого смертника. А потом… знала бы я, что будет потом, наверное не строила такой коварный и запоминающийся план.

Глава 8

***

Четыре года назад я стоял возле могилы Леры и думал, что худшее уже произошло. Но только со временем понимаешь, как ошибался.

Худшее не всегда происходит один раз. Иногда оно возвращается ежегодно, в один и тот же день, с тем же запахом мокрой земли, привкусом вины и фотографией женщины, которой навсегда осталось тридцать два.

Глеб ждал у входа с двумя стаканами кофе и пирогом моей матери. Шутил, раздражал, заставлял есть. А возле памятника замолчал.

Он умеет быть невыносимым, когда меня нужно вытащить из собственной головы, и исчезать в тишине, когда любое слово становится лишним.

Я рассказал Лере о родителях. О работе. О том, что ничего не изменилось.

О Янине не сказал. Но записка в кармане пиджака будто прожигала ткань.

Впервые за четыре года я приехал на кладбище после ночи, наполненной не кошмарами, а жизнью. С запахом другой женщины на коже. С памятью о её смехе и ногтях.

И это казалось предательством.

Перед уходом я коснулся холодного камня и попросил прощения. И до сих пор не понимаю за что.

За аварию? За то, что не смог удержать Леру? Или за то, что впервые позволил себе думать не только о ней?

На светофоре загорается красный и я останавливаю машину, разжимая пальцы на руле.

Ночь с воскресенья на понедельник я снова смог уснуть.

Без таблеток. Без виски. Без аварии, повторяющейся за закрытыми веками.

И снилась мне Змея. Не обнажённая и не растрёпанная после нашей ночи. Она стояла посреди огромного пустого дома, смотрела на меня своими невозможными зелёными глазами и спрашивала, почему там нет ни одной яркой вещи.

Я не знал, что ответить.

Проснулся до будильника и впервые за долгое время не почувствовал облегчения от того, что сон закончился. А это ненормально.

Мы провели вместе несколько часов. Половину из них она язвила, вторую — провоцировала меня и кусалась. Я знаю о ней достаточно для делового сотрудничества, но почти ничего — о ней самой.

И всё равно сегодня еду на встречу раньше, чем требуется. Потому что хочу увидеть её лицо в тот момент, когда она поймёт, кто именно станет её новым партнёром.

Какое-то идиотское, пацанское желание. И совершенно мне несвойственное.

Светофор переключается. Трогаюсь с места. На соседнем сиденье лежит папка с документами. Глеб прислал предварительную схему движения денег ближе к полуночи.

Седов не просто разваливал компанию. Её методично вели к банкротству. И если бы не кредиторы и те, кому было не выгодно терять эту фирму, она бы даже не досталась Змее.

Деньги выводили через подрядчиков, дробили и отправляли на юг. Конечный получатель скрыт за несколькими подставными структурами.

Но меня снова подталкивает к фамилии Корнеева, хотя он в схеме не фигурирует. Зато одна из компаний четыре года назад поставляла оборудование на объект, куда в день аварии ехала Лера.

Совпадение?

Слабое. Почти несущественное. Но я давно не верю в случайности, если они повторяются в одних документах.

Телефон подключён к системе автомобиля. На экране появляется сообщение от Глеба:

«По старой компании пока пусто. Не лезь вперёд раньше фактов».

Отвечаю голосом:

— Найди Левина из финансового отдела Седова.

Через минуту Глеб звонит.

— Какого именно?

— Андрея. Финансовый аналитик или бухгалтер.

— С чего вдруг?

— Сегодня утром не вышел на связь с новым руководством. Его рабочий телефон отключён.

— И откуда информация?

— От службы безопасности Седова.

— Уже проверяю. Ты сам-то как?

— За рулём, — отвечаю самым нейтральным тоном, но прекрасно понимаю, что Глеб имеет ввиду.

— Я не спрашивал о твоём местонахождении.

— Тогда формулируй точнее, — хмыкаю я.

— Спал? — теперь уже прямо спрашивает он, а я несколько секунд молчу.

— Спал.

— Без кошмаров?

— У тебя работы нет, Авдеев? — вопрос на вопрос отвечаю Глебу.

— Это «да»?

— Занимайся Левиным.

— Понял. Значит, Змея прописалась даже в твоих снах, — довольно произносит Глеб, а я отключаю вызов.

А этот идиот почти сразу присылает смеющийся смайлик.

Но он прав. В мыслях снова появляется Янина. Точнее, её выражение лица в тот момент, когда она найдёт меня в переговорной.

Улыбаюсь. Второй раз за утро. Если так продолжится, придётся записаться к врачу.

Но об этом я подумаю позже, так как офисное здание, где расположена компания Змеи уже видно.

Оно находится в деловом центре города. Стекло, светлый камень, подземная парковка и слишком много дорогих автомобилей, владельцы которых пытаются компенсировать стоимостью машин отсутствие настоящего влияния.

Паркуюсь на гостевом месте и замечаю на ступенях мужчину лет тридцати пяти. Высокий, светловолосый, в тёмно-синем костюме. Открытая улыбка, спокойный взгляд и полное отсутствие желания немедленно продемонстрировать собственную значимость.

И да. Я прекрасно знаю, кто это. Иван Маратович Змея. Старший брат Янины. Фотографию я видел. Но в жизни он производит другое впечатление.

Мягче. Уравновешеннее. Теплее. Полная противоположность сестре. И это почему-то напрягает.

Не потому, что люди в одной семье обязаны быть похожи. Но Иван выглядит человеком, которому никогда не приходилось доказывать право находиться в комнате.

У Янины это доказательство читается в каждом движении.

В поднятом подбородке. В колких фразах. В нежелании принимать помощь. Даже в том, как она уходит первой, чтобы никто не успел уйти от неё.

— Максим Сергеевич? — Иван подходит и протягивает руку. — Иван Змея.

— Рад знакомству, — отвечаю ему на крепкое рукопожатие, но без показательной борьбы.

Ещё одно отличие от сестры. Янина вместо рукопожатия, вероятно, сразу уточнила бы, насколько мне дороги пальцы.

— Отец уже ждёт, — говорит Иван. — Надеюсь, добрались без проблем?

— Да.

— Тогда идёмте. Только предупрежу: утро обещает быть занимательным.

— Почему? — уточняю, а Иван улыбается шире.

— Сестре сообщили о внешнем специалисте, — произносит он спокойно, а я как маньяк пытаюсь уловить какие-то язвительные ноты в его голосе.

— И?

— И она пока никого не убила, — всё в том же спокойно тоне произносит Иван. — Мы считаем это хорошим знаком.

— Почему назначение должно её разозлить?

— Яна не любит, когда ей помогают.

Сокращённое имя неприятно цепляет. Нелогично. Он её брат и имеет полное право так называть. Но в памяти возникает гостиничный номер и её резкое:

«Так меня могут называть только близкие».

— Она воспринимает помощь как сомнение в собственных способностях? — спрашиваю я.

Иван бросает быстрый взгляд.

— Вы всё-таки хорошо изучили досье.

— Привычка, — голос держу, но внутри уже всё звенит от напряжения и предвкушения.

— Тогда вам пригодится ещё одна привычка.

— Какая?

— Быстро уворачиваться, — хмыкает Иван и пропускает меня в одну из дверей вперёд.

— Настолько всё плохо?

— Нет. Я сестру люблю. Она у нас умница, красавица и лучший кризисный управляющий в семье.

— Но?

— Никаких «но». Просто если Янина улыбается слишком ласково, лучше проверить, не завещали ли вы ей внутренние органы.

— Полезный совет, — хмыкаю я и понимаю, что азарт уже разгоняется по крови.

Мы входим в холл. Иван здоровается с охраной, перекидывается шуткой с девушкой на ресепшене и придерживает дверь перед пожилой сотрудницей.

Ему здесь рады. А вот Янину, судя по собранной информации, здесь уважают. И это разные вещи.

— У вас хорошие отношения? — спрашиваю я уже в лифте.

— С сестрой? Отличные, — спокойно отвечает Иван и переводит на меня внимательный взгляд, будто изучает реакцию на собственные слова. — Она регулярно обещает меня отравить, я напоминаю, что старше и имею право сдать её родителям. Семейная идиллия.

— Действительно, идиллия, — киваю ему.

Двери лифта открываются, но Иван не выходит сразу.

— Один совет, Максим Сергеевич.

— Ещё один? — вопросительно вскидываю бровь, а вот Иван становится предельно серьёным.

— Этот важнее. Если хотите с ней сработаться, не пытайтесь её ломать.

— Я никого не ломаю.

— Тогда вы быстро поймёте друг друга, — он произносит это легко, но смотрит серьёзно.

Иван знает сестру. И в каждом его слове я уже понял, что считывалось. Он защищает её. Это мне нравится.

Мне только не нравится мысль, что защищать её, возможно, придётся именно от меня. Но мы подходим к переговорной. Иван открывает дверь, пропуская вперёд.

Первым замечаю Марата Сергеевича. Рядом с ним сидит Корнеев.

В жизни он выглядит массивнее, чем на фотографиях. Тяжёлый взгляд, седые волосы, дорогие часы и привычка человека считать себя частью любого решения, даже если его не приглашали.

На несколько секунд наши взгляды встречаются, и Корнеев напрягается. Слабо. Почти незаметно. Будто пытается вспомнить меня. Или надеялся больше никогда не увидеть. Но внимание быстро переключается.

Янина сидит справа от отца. Белая блуза застёгнута почти под горло, тёмные волосы собраны в высокий хвост. Перед ней лежат планшет и папка документов.

Точная копия фотографии из досье. Только фотография не могла передать, как резко темнеют её зелёные глаза при виде меня.

На несколько мгновений лицо Янины застывает.

Пальцы сильнее сжимают ручку. И я получаю внутреннее удовольствие от узнавания в её глазах. И я уже считываю, как она всё сопоставляет, анализирует. Умная девочка.

Слегка улыбаюсь ей. А в её взгляде появляется обещание медленной и мучительной смерти.

— Максим Сергеевич, рад приветствовать, — Марат Змея поднимается. — Думаю, с Иваном вы уже познакомились. Это мой старый друг и партнёр Виктор Андреевич Корнеев. А это моя дочь, Янина.

— Мы с Максимом Сергеевичем знакомы, — произносит она раньше, чем я успеваю ответить.

Голос холодный. Почти ледяной. Но я знаю, каким он становится под горячими струями воды.

— Вот как? — удивляется её отец.

— Имели удовольствие случайно пересечься, — отвечаю спокойно.

Янина медленно приподнимает бровь.

— Удовольствие, Максим Сергеевич, понятие субъективное. Некоторым хватает одного раза, чтобы понять: второго они не переживут.

Иван кашляет, скрывая смешок, а вот Марат Сергеевич смотрит на дочь с недоумением.

И только Корнеев — на меня. И слишком внимательно.

— Тем лучше, — продолжает Марат Сергеевич. — Не придётся тратить время на знакомство. Янина, Максим Сергеевич будет работать с тобой над новой фирмой. Он лучший специалист по кризисному управлению и финансовому аудиту из всех, кого я знаю.

Зелёные глаза Янины становятся почти чёрными.

И пускай улыбка остаётся ласковой, но вот даже у меня побежал холодок по спине от опасности, которую она скрывает за ней.

— Как предусмотрительно, папа, — произносит она. — Ты купил убыточную компанию и сразу привёл Орлова. Осталось понять, кого из нас ты собираешься спасать первым: фирму от банкротства или меня — от сомнений в собственной профессиональной пригодности.

Иван перестаёт улыбаться, а Марат Сергеевич хмурится.

А я понимаю две вещи.

Первая: Иван был прав. Янина воспринимает помощь как недоверие.

Вторая: работать с ней будет намного сложнее, чем я предполагал.

И, к собственному удивлению, я этому рад этому до чертиков. Таких Змей у меня не было никогда.

Глава 9

***

Я знала. Нет, не точно, конечно.

Но ещё в самолёте, возвращаясь ночью домой, сложила факты в одну неприятно стройную картину.

Орлов знал моё имя. У него было досье. В гостиничном номере он потребовал отчёт по южным филиалам. Отец отказался называть внешнего специалиста.

Слишком много совпадений.

Поэтому, когда Максим входит в переговорную, мир не рушится. Он просто ненадолго уходит из-под ног. Самую малость, но этого достаточно, чтобы разбудить все мои самые низкие фантазии.

Орлов выглядит именно так, как на деловых фотографиях, те что я смогла найти. Графитовый костюм, чёрная рубашка, холодное лицо и собранный взгляд.

Ни одного намёка на мужчину, который два дня назад стоял рядом со мной под горячей водой, властно сжимая меня в объятиях. Или утром предлагал завтрак. Или держал в руках мои трусики.

Вот же птичья сволочь. Он знал, что мы встретимся. И промолчал.

А хуже всего, что стоит сейчас и улыбается. Совсем слегка. Только уголком рта. Но мне одной известно, что означает эта улыбка.

Орлов развлекается. За мой счёт.

— Мы с Максимом Сергеевичем знакомы, — сообщаю раньше, чем он успевает открыть рот.

— Вот как? — отец удивлённо смотрит на нас.

— Имели удовольствие случайно пересечься, — отвечает Орлов.

Удовольствие. Боже, какое прекрасное слово.

Особенно если одна сторона утром ушла без белья, а вторая заранее знала, где они встретятся снова.

— Удовольствие, Максим Сергеевич, понятие субъективное. Некоторым хватает одного раза, чтобы понять: второго они не переживут.

— Я привык оценивать риски заранее, Янина Маратовна, — он называет моё полное имя.

А я готова уже показать всем свой оскал, но пускай умная птица ещё немного расслабится.

— Судя по первой встрече, не все риски вам удалось просчитать, — решаю всё же оставить последнее слово за собой, но куда там.

— Зато последствия оказались интереснее ожидаемого, — отвечает этот Орёл недоделанный, а мои щёки начинает жечь.

Ненавижу его. Или себя? Пока не решила, но и брата тоже ненавижу, который кашляет в кулак, скрывая смех.

— Тем лучше, — вмешивается отец, и по его выражению я вижу, что меня всё же ждёт ещё один допрос после совещания. — Не придётся тратить время на формальное знакомство. Янина, Максим Сергеевич будет работать с тобой над новой фирмой. Он лучший специалист по кризисному управлению и финансовому аудиту из всех, кого я знаю.

Лучший. Слово входит точно между рёбрами, а я стараюсь не подать виду, что оно попало точно туда, куда не стоит попадать. Особенно мне.

Вот зачем он здесь. Отец нашёл лучшего. И это не я, которой считала себя последние года здесь. Не та, которая вытаскивала новые приобретения отца год за годом, выгрызая своё место.

Внутренний страх мгновенно просыпается и начинает шептать:

«Ты нужна, только пока больше некому. Теперь есть он. Более опытный. Более спокойный. И вишенка на торте: он мужчина. Такой, каким ты, по мнению крёстного, никогда не станешь».

Но если внутри я уже разбираю каждого присутствующего здесь на молекулы, то внешне продолжаю улыбаться.

Потому что любая другая реакция выдаст меня, а мне нельзя так позорно спалиться.

— Как предусмотрительно, папа, — перевожу взгляд на папу. Ну зачем мне прятать своё нутро, если некоторые из присутствующих успели узнать меня намного ближе, чем кто-либо. — Ты купил убыточную компанию и сразу привёл Орлова. Осталось понять, кого из нас ты собираешься спасать первым: фирму от банкротства или меня — от сомнений в собственной профессиональной пригодности.

— Янина, не начинай, — папа хмуриться, предчувствуя беду.

— Я ещё не начинала, — отвечаю спокойно.

— Янка, — вмешивается Иван, — да никто не сомневается в твоей пригодности. Просто теперь у тебя будет человек, на которого можно свалить половину проблем. Пользуйся, пока дают.

Он подмигивает мне, пытается шутить. И я понимаю, что это всё любя, но яд уже поднимается к горлу.

Если замолчу, они увидят, насколько сильно меня задело.

— Как удобно, Ванечка. Значит, когда всё получится, это будет заслуга лучшего специалиста. А если фирма утонет, у папы всё ещё останется дочь, на которую можно свалить вторую половину проблем.

Улыбка исчезает с лица брата.

— Ты знаешь, что я не это имел в виду.

— Знаю. Но что-то у нас в последние несколько дней проявляется слишком много мужской мудрости. Сначала крёстный объяснил, что женщина никогда не станет равна мужчине. Теперь папа привёл мужчину проверить, насколько именно я не равна. А ты предлагаешь радоваться помощи. Я правильно поняла программу?

— Янина! — отец ударяет ладонью по столу.

Наступает тишина. Иван смотрит уже не с раздражением, а с тревогой. Он уже понял, куда попала его шутка.

Крёстный откидывается на спинку кресла. В его взгляде появляется удовлетворение, будто происходящее подтверждает его рассуждения о женской эмоциональности.

И мне даже немного стыдно за своё поведение. Оно совершенно не профессиональное. И я бы никогда не позволила себе такого поведения в других обстоятельствах. Но сейчас эти обстоятельства смотрят на меня слишком изучающе.

Не насмешливо. Не снисходительно. Максим словно видит не яд, который я выплёвываю, а причину, по которой мне пришлось его выработать. И это бесит сильнее всего. Мне не нужна жалость Орлова.

— Если позволите, — произносит он спокойно, — я хотел бы сразу уточнить распределение полномочий.

Отец медленно выдыхает.

— Конечно.

Максим кладёт на стол папку, но не садится.

— Оперативное управление остаётся за Яниной Маратовной. Она принимает решения по персоналу, текущей деятельности, работе с подрядчиками и восстановлению филиалов. Я отвечаю за финансовый аудит, переговоры с кредиторами, безопасность сделки и поиск выведенных активов.

Смотрю на него внимательнее и не понимаю, что это за такой ход благородства. То, что я не ожидала такого, это факт.

— Примерно так я и предполагал, — кивает отец и я даже вижу, как он медленно выдыхает.

— Не примерно, — поправляет Максим. — Если мы станем вмешиваться в одну зону, фирма потеряет время. А его нет.

— А если ваши решения начнут противоречить моим? — спрашиваю я.

— Будем обсуждать.

— Я не люблю долго обсуждать очевидное.

— Я тоже.

— Тогда кто получит последнее слово? — спрашиваю, а Орлов смотрит прямо в глаза.

— Тот, чьи аргументы окажутся сильнее.

— Или тот, у кого в брюках больше оснований считать себя главным? — задаю вопрос в своём стиле, и в комнате снова становится тихо.

Иван закрывает глаза ладонью. Отец тяжело выдыхает. А крёстный усмехается. Нагло так, даже раздражающе. И я снова спрашиваю себя, зачем папа его сегодня пригласил? Но я лучше у него спрошу сама, когда пойду к нему на ковёр.

А вот Максим даже не моргает.

— Размер оснований, Янина Маратовна, вы уже имели возможность оценить. К профессиональной иерархии они отношения не имеют.

У меня перехватывает дыхание.

Ах ты скотина! Холодная, наглая и самоуверенная скотина.

— А как именно вы познакомились? — осторожно спрашивает Иван.

— Неожиданно, — отвечаю первой.

Бровь Максима едва заметно поднимается.

— Не сказал бы.

Носок моей туфли разворачивается в его сторону. Жаль, стол широкий.

— Вернёмся к делу, — жёстко приказывает отец, и говорящий взгляд направлен исключительно в мою сторону.

Орлов открывает отчёт, а я не знаю, что мне делать дальше. Хочется крушить всё. И как же я сейчас понимаю мою Сашку, когда ей сообщили, что она обязана выйти замуж, потому что папенька так решил.

Меня замуж не выдают. Но сейчас даже не могу представить, что хуже для меня: замуж или вот так вот узнать, что лучшего нашли, потому что ты, Яна, девочка, мать вашу.

А вот орлов уже начинает рассказывать то, что и сама узнала. Но с небольшой поправкой: он узнал какие филиалы выводили деньги фирмы.

— Через какие компании? — спрашиваю.

Орлов передаёт мне схему. И в этот момент наши пальцы соприкасаются на краю бумаги. Тело мгновенно вспоминает совсем другие прикосновения. И я опять выдаю себя, слишком быстро отдергиваю руку первой.

— Полный список ещё собирается, — продолжает он. — Часть платежей связана с подрядчиками, фактически не выполнявшими работы.

— Значит, внутри был человек, одобрявший договоры.

— Или несколько, — отвечает на моё предположение Орлов.

— Финансовый директор? — выдвигаю свои варианты, хотя это больше мысли в слух, но мне нужно их сказать, чтобы самой же найти ответы.

Но не тут-то было. Орлов будто считывает каждый мой дальнейший шаг.

— Слишком очевидно.

— Седов?

— Слишком глупо.

— Мне нравится, как вы оцениваете бывшего владельца, — замечает крёстный слишком внимательно следя за мной и Максимом.

И это снова напрягает. Он вроде бы спокойный, но напряжение читается в незначительных деталях.

— Я оцениваю документы. Они не обижаются, — отвечает ему Орлов.

— В отличие от женщин, — усмехается Виктор Андреевич.

— Крёстный, ещё одна такая шутка, и тебе придётся выяснить, обижаются ли мужчины на слабительное, — произношу спокойно, перелистывая очередную страницу.

Иван фыркает, а отец прикрывает глаза и явно считает до десяти. А Максим едва заметно улыбается.

Мне снова хочется одновременно ударить его и проверить, помнит ли он вкус моего поцелуя. Боже, какое отвратительное сочетание.

— Есть ещё один вопрос, — говорю я, обращаясь к Орлову. — Откуда до нашего знакомства у вас было моё досье?

Его улыбка исчезает.

— Я изучаю людей, с которыми собираюсь работать.

— И как? Изучили? — спрашиваю в том же тоне.

— Не полностью, — уверенно отвечает Орлов и ни единый мускул не дрогнул у него. — Планирую изучение уже с полным погружением в процесс.

От его ответа вспыхивают не только щеки, но и всё тело. И почему я слышу в его словах не то, что должен слышать профессионал. Замечаю, как Иван медленно поднимает голову от документов.

Бросаю короткий взгляд на папу, и ловлю его хмурый взгляд. На крёстного вообще не смотрю. Он меня бесит сегодня ещё сильнее, чем в субботу. А его еле уловимая нервозность прямо витает в воздухе переговорной.

Смотрю на Максима. Он спокойно выдерживает взгляд. От чего хочется его снова… укусить!

И если уж он хочет работать со мной, то после совещания нужно будет объяснить ему правила работы со змеями.

Первое: не подходить близко.

Второе: не считать ручными после одной ночи.

Третье: никогда не поворачиваться спиной.

Потому что я пока не решила, куда именно его укушу. А выбор у меня богатый.

Глава 10

Совещание заканчивается через полтора часа.

Отец утверждает полномочия. Иван получает задачу подключить юридический отдел. Крёстный вызывается посмотреть договоры по южным филиалам, но Максим спокойно отвечает, что до завершения внутреннего аудита доступ к документам будет ограничен.

Виктору Андреевичу это не нравится. Мне тоже. Но по другой причине. Орлов распоряжается так, будто уже хозяин положения. И самое неприятное — говорит по делу.

— Завтра выезжаем в главный офис компании Седова, — сообщает он. — В девять.

— Я сама решу, когда мне выезжать.

— Решайте. В девять я подъеду к вам домой, Янина Маратовна.

— Какое счастье, — язвлю, но мысль сменить быстро адрес возникает молниеносно.

— Не уверен. Но вы можете проверить, — совершенно спокойно и абсолютно бесячим тоном отвечает Орлов.

Встаю первой, собираю бумаги, закрываю планшет и молча иду к двери.

— Янина, — зовёт отец, и я крепче сжимаю челюсти, чтобы не застонать.

А как же хочется.

— Всё рабочее моменты мы обсудили, — говорю папе и смотрю на него прямо. — Остальное я решу с Максимом Сергеевичем лично. А к тебе зайду через час.

На последних словах смотрю Орлову прямо в глаза. Он понимает приглашение. Или угрозу. Хотя в нашем случае разница минимальна.

Выхожу в коридор и направляюсь к своему кабинету. Каблуки гулко ударяют по полу. За спиной слышатся спокойные шаги.

Он не торопится. Этот наглый Орёл уверен, что добыча никуда не денется. Открываю кабинет, захожу и не придерживаю дверь. Максим ловит её ладонью прежде, чем она закрывается.

— Воспитанные люди стучат, — бросаю, не оборачиваясь.

— Меня пригласили.

— Я смотрела как на будущую жертву.

— Я рискнул неверно истолковать.

Сбрасываю папку на стол и поворачиваюсь, как раз в тот момент, когда он уже закрыл дверь. Стоит возле неё, засунув одну руку в карман брюк. Спокойный, собранный, невыносимый. А я прекрасно помню, что скрывается под этим костюмом. И это мешает злиться правильно.

— Ты знал, — говорю я то, что меня раздражает с того самого момента, как я увидела эти невыносимые глаза.

— Знал, — и его прямой ответ сбивает сильнее оправдания.

— С самого начала? — уточняю, но вот совершенно не могу понять, мне это зачем.

— До клуба я знал, что мы будем работать вместе.

— И промолчал.

— Да.

— Почему?

— Ты не спрашивала.

— Только не повторяй эту чушь. Я спросила, откуда ты знаешь моё имя.

— И если бы ответил, что через несколько дней стану твоим деловым партнёром, что бы изменилось?

— Я бы не пошла в твой номер, — говорю не задумываясь, а Орлов медленно приподнимает бровь.

— Уверена?

— Абсолютно.

— Врёшь, но так хладнокровно и невероятно привлекательно, что я почти поверил, — совершенно спокойный ответ, от которого по телу пробегает жар от макушки и врезается в пульсирующий низ живота.

И от этого всё становится особенно раздражающее.

— Ты слишком высокого мнения о себе, Орлов.

— Мне нравится тебя раздражать, Змея.

— Особенно тем, как долго ты стоял перед душевой. И не изображай единственную жертву стихийного бедствия.

— Не изображаю.

— Тогда зачем промолчал?

Максим отталкивается от двери и подходит ближе.

— Потому что хотел понять, какая ты, когда не знаешь, кто перед тобой.

— Проводил оценку товара лицом? — а вот этот ответ меня уже по-настоящему выводит.

Его взгляд меняется. Совсем немного. Но я замечаю.

— Не называй себя товаром, — его тон становится слишком спокойным, а я думала, что уравновешеннее быть не может.

— Почему? Удобная формулировка. Папа купил фирму, а к ней получил лучшего специалиста. Ты получил досье и решил проверить будущую коллегу в естественной среде обитания.

— Я не подстраивал нашу встречу.

— Но воспользовался ею.

— Как и ты.

— Я хотя бы не врала.

— Ты не задала ни одного вопроса, ответ на который хотела услышать.

— А ты не сказал ни одной правды, способной испортить тебе ночь.

Но пока я договариваю последние слова, Орлов останавливается уже в двух шагах. Слишком близко для делового разговора. Недостаточно близко для того, о чём внезапно вспоминает тело.

Боже, я никогда так не реагировала на мужчин! Никогда не хотела одновременно убить и поцеловать. Это же плохо? Однозначно!

— Ты жалеешь? — спрашивает Максим и слишком внимательно заглядывает в глаза.

— О чём?

— О ночи.

— У тебя настолько хрупкая самооценка, что нужен письменный отзыв?

— Он уже есть, — слегка улыбается Максим, а я замираю.

Записка и трусики. Зараза!

— Надеюсь, ты выбросил чаевые.

— Нет, — ответ звучит сразу, а низ живота стягивает горячим узлом ещё сильнее.

— Извращенец.

— Ты сама их оставила.

— В воспитательных целях.

— Чему я должен был научиться?

— Не тащить в номер незнакомых женщин.

— Ты пришла добровольно.

— Не придирайся к деталям, — фыркаю я, а Максим оказывается ещё ближе.

От него пахнет знакомым парфюмом. Тем самым, который я ощущала утром на собственной коже.

— Ты не ответила.

— На что?

— Жалеешь?

— Даже если да, что это изменит?

— Ничего.

— Тогда вопрос бессмысленный.

— Для меня — нет.

В его голосе появляется что-то новое. Не холод. Не насмешка. А то, что нельзя замечать, на чем нельзя акцентировать внимание.

Напряжение между нами ощущается настолько сильно, что оно почти физически ощущается.

— А ты? — спрашиваю я. — Пожалел?

— Нет.

Коротко, честно и слишком опасно.

— Даже после записки?

— Особенно после неё, — ещё одна улыбка на губах Орлова, а моё сердце ударяется о рёбра.

Так, нельзя. Нельзя показывать ничего. Я прячу реакцию за усмешкой.

— Неужели большой Максим Сергеевич любит получать женское бельё в качестве оплаты?

— Только от одной конкретной женщины.

— Осторожнее, Орлов. Это уже звучит почти как комплимент.

— Ты не привыкла к ним? — вот он вроде только спрашивает, но попадает неожиданно точно.

— Я привыкла, что за комплиментами люди прячут просьбы.

— Я ничего не прошу.

— Пока.

— А ты всё время ждёшь подвоха.

— Потому что он обычно приходит в дорогом костюме и с папкой моих личных данных, — Максим смотрит слишком внимательно.

Мне хочется отвернуться, но я не позволяю себе.

— Я не собираюсь тебя заменять, — говорит он.

Вот теперь хочется ударить.

— Не льсти себе. Я об этом не думала.

— Думала.

— Ты у нас теперь ещё и телепат?

— Нет. Просто видел твоё лицо в переговорной.

— Моё лицо тебя не касается.

— Два дня назад касалось.

— Ещё одна такая фраза, и уже тебя касаться будет патологоанатом, — отбиваюсь от каждой его фразы, но чувствую, что аргументы всё больше перетекают в физическую плоскость.

— Вот теперь узнаю тебя.

— А до этого кто был?

— Испуганная женщина, которая пыталась убедить всех, что злится, — от его слов воздух исчезает из лёгких.

— Не стоит лезть с серпентарий женских тараканов, если не имеешь иммунитет, Орлов, — вздёргиваю подбородок, но на него не действует ни один мой аргумент.

— Боишься, — не унимается этот пернатый гад.

— Орлов…

— Что отец предпочтёт меня. Что даст мне больше полномочий. Что твой брат получит стабильный бизнес, а тебе снова достанется то, что нужно спасать. Что однажды ты не справишься и перестанешь быть полезной, — и каждое слово бьёт.

Не потому, что он ошибается, а потому что видит слишком много. За слишком короткое время.

— Закрой рот, — произношу тихо.

— Янина…

— Замолчи, Орлов.

Он должен остановиться. Отступить. Вернуть мне пространство. Но Максим делает ещё один шаг. И моя спина касается стены.

Не понимаю, отступала ли я сама или он заставил двигаться одним своим приближением. Орлов ставит ладонь возле моей головы. Не касается. Не удерживает. Просто перекрывает путь.

— Сам