«Лиат. Плененная смертью» — читать онлайн бесплатно

ПРОЛОГ. ЛИАТ

Я услышала их раньше, чем Альгос впился клыками в мою шею: сначала рёв, от которого дрогнула сама порода, затем лязг оружия и грохот, похожий на обвалившееся небо. Отец пришёл. Не очередная издевательская надежда, не игра воспалённого разума — над крепостью Ванитаса ревели два дракона Аша, и каждый удар их хвостов превращал башни в каменный дождь. Альгос обернулся на шум, а я успела увидеть страх в его алых глазах и оскалиться прежде, чем яд сжёг сознание.

Очнулась я на холодном алтаре, уже переодетая в белое. Ткань липла к незажившим ранам, золотой ободок резал палец, а Ванитас стоял рядом с той спокойной улыбкой, которой обычно прикрывают заранее выкопанную могилу. Он называл происходящее свадьбой. Я знала, что это ложь: по законам бессмертных моим мужем оставался Арис, и ни имя Аша, которым прикрылся похититель, ни чужой жрец, ни кольцо другого мужчины не могли отменить обряд, который Веда провела над нашей кровью. Ванитасу и не нужен был законный брак. Ему требовались моя кровь, имя его рода и клеймо, способное добраться до ребёнка, о котором Арис пока не знал.

Жрец успел рассечь мне кожу внутренним краем кольца и протянуть золотую нить к ладони Ванитаса. Я не произнесла ни одной клятвы. Когда над нами треснул свод, ритуальный круг разломился пополам, но чужая сила уже вошла под кожу тонкой раскалённой иглой. Ванитас посмотрел на след так, будто получил всё необходимое, и велел Альгосу тащить меня к старому переходу.

Из дыма вышел Арис. Позже я узнала цену дороги, которая привела его туда: Эйнстрем добровольно впустил инкуба в свой разум и отдал ему память о письме, похищении и тайном убежище. Эта передача убила его. Не почти убила, не оставила ждать лекаря — Эйнстрем умер, чтобы Арис увидел правду, а тот пришёл слишком поздно, чтобы спасти друга, но достаточно рано, чтобы найти меня. Он ворвался через подземные ходы отдельно от армии Аша, используя схему и кровный ключ, заранее созданный Ведой для взлома эльфийских заслонов.

На одно жалкое мгновение я поверила, что всё закончилось. Потом увидела его лицо. Арис смотрел не на мои раны и не на пальцы Альгоса, сдавившие плечо, — на белое одеяние, золото на руке и Ванитаса возле алтаря. Увидел не пленницу, а женщину, снова выбравшую другого. Альгос швырнул меня между нами; Ванитас раздавил последний камень перехода, и оба исчезли прежде, чем клинок Ариса рассёк воздух.

Отец был близко, но драконий огонь и обрушенные стены разрезали крепость надвое. Арис поднял меня с пола и унёс через нижний ход прежде, чем люди Аша добрались до алтарного зала. Не спас — забрал. Так он объяснил своим воинам, себе и мне. А я, проваливаясь в беспамятство у него на руках, прижимала ладонь к животу и понимала: Ванитас не женился на мне. Он оставил в нашей крови дверь, которая однажды откроется изнутри.

Глава 1

В Мендемае не было неба, под которым можно было спрятаться от позора. Оно здесь всегда висело слишком низко — обожжённое, багровое, разодранное чёрными прожилками туч, будто кто-то вспорол ему брюхо и оставил медленно истекать огнём над нашими головами. Сегодня оно смотрело на меня тысячами раскалённых глаз. Так же, как смотрели они. Солдаты Ариса.

Рабы, которых он сделал воинами. Воины, которые сделали его Повелителем. Сотни лиц по обе стороны широкой дороги, вытоптанной до каменной твёрдости, и ни одного опущенного взгляда, хотя ещё совсем недавно за подобную дерзость перед дочерью Аша им вырвали бы глаза. Теперь они могли смотреть. Теперь им позволили любоваться, как меня тащат через лагерь с петлёй на шее.

Цепь снова натянулась, впиваясь краем ошейника в разодранную кожу, и я задохнулась, запрокинув голову. Перед глазами качнулся медный диск выжженного солнца, под ногами поплыла земля, а внутри меня что-то сжалось в ледяной кулак. Не страх. Для страха я была слишком мертва. Страх живёт там, где остаётся надежда, а мою Арис выскоблил из груди вместе с сердцем, оставив вместо него дыру, набитую пеплом.

— Шевелись, — произнёс он, даже не оборачиваясь.

Будто вёл за собой не женщину, которую когда-то называл своей бесконечностью. Не ту, чьи губы целовал так, словно хотел выдохнуть в неё собственную душу. Не ту, которой обещал показать звёзды в мире, где они убивают. Собаку. Упрямую, побитую собаку, недостаточно быстро переставляющую лапы.

Я посмотрела на его широкую спину, обтянутую чёрной тканью, на длинные тёмные волосы, собранные у затылка кожаным шнурком, на тяжёлую рукоять меча за плечом. Красивый. Даже ненависть не могла изуродовать его в моих глазах, и за это мне хотелось выцарапать их самой. Его красота была неправильной, хищной, слишком совершенной для существа, внутри которого давно сгнило всё живое. Высокие скулы, жёсткий рот, серые глаза, превращавшиеся в расплавленное серебро, когда он злился. А Арис злился всегда. Просто раньше его ярость горела против всего мира, оставляя для меня крохотный клочок земли, где можно было дышать. Теперь этот огонь развернулся ко мне.

Он дёрнул поводок ещё раз. Я упала на одно колено. Камни впились в кожу даже через ткань платья, и боль прострелила бедро, поднялась к животу. Ладонь метнулась туда прежде, чем я успела остановить себя. Быстро. Почти незаметно. Но Арис заметил. Он замечал каждое моё движение, даже когда делал вид, что давно выдрал меня из памяти. Остановился и медленно повернулся. Шум вокруг стих так резко, будто всему лагерю одновременно перерезали глотки.

— Уже преклоняешь колени, принцесса? — Его голос скользнул по коже заточенным лезвием. — Ванитас хвастался, что назвал тебя своей невестой и поставил знак. Видимо, решил: если нарядить пленницу в белое и провести над ней чужой обряд, все забудут, что у неё уже есть муж.

Белая ткань всё ещё висела на мне грязными, пропитанными потом и кровью лоскутами; золотая вышивка почернела, подол разорвался, а фата потерялась возле тела одного из людей Ванитаса. Это было не свадебное платье, а саван для моей воли, декорация к насилию, которое он пытался назвать браком. Не назвал. Не смог. Моя клятва Арису не исчезла от чужих слов, как бы сильно сейчас нам обоим ни хотелось вырвать её из плоти.

— Твой новый родственник слишком много говорит, — прохрипела я, пытаясь подняться. Цепь не позволила выпрямиться до конца, и мне пришлось смотреть на Ариса снизу вверх. Он именно этого и хотел. — Наверное, потому что ты не успел отрезать ему язык. Теряешь хватку, инкуб.

В толпе кто-то шумно втянул воздух. Они ждали удара. Я тоже ждала, почти жаждала его. Пусть ударит. Пусть расколет мне челюсть, сорвёт кожу, выпотрошит прямо здесь. Физическая боль хотя бы ненадолго заглушила бы ту, что выла под рёбрами, грызла кости и выворачивала внутренности с тех пор, как я увидела Ариса среди нападавших.

Он пришёл не спасать меня; спасение хотя бы на мгновение спрашивает, чего хочет тот, кого вытаскивают из огня, а Арис пришёл забрать добычу, которую всё ещё считал своей.

Арис присел передо мной, намотав цепь на кулак. Его лицо оказалось так близко, что я почувствовала знакомый запах: металл, пепел, раскалённая кожа и что-то терпкое, принадлежавшее только ему. Моё тело узнало раньше разума. Узнало предателя, дёрнувшись навстречу едва заметной судорогой, и я возненавидела каждую клетку, которая ещё помнила, каково это — быть в его руках не пленницей. Он провёл костяшками пальцев по моей щеке. Почти нежно. От этой нежности меня затошнило сильнее, чем от грубости.

— Я ничего не теряю, Кареглазая. Я возвращаю своё.

— Я никогда не была твоей.

Ложь застряла между нами, огромная, живая, пульсирующая. Серые глаза Ариса потемнели. Он тоже услышал, как она бьётся.

— Именно поэтому ты подарила мне бесконечность?

Пальцы сами сжались. Нашего старого кольца на руке не было — только широкий золотой ободок, который Ванитас заставил надеть во время своего паразитического обряда. Арис перехватил ладонь, поднёс к лицу и посмотрел на знак пленницы; рот искривился, однако в глазах на одно мгновение распахнулось что-то настолько обнажённое, что мне стало нечем дышать.

Это была боль. Не ярость, не ревность, не привычное желание наказать — боль мужчины, увидевшего чужое клеймо на жене и всё равно решившего обвинить прежде, чем спросить, как оно там оказалось.

— Красивый знак, — сказал Арис и медленно провернул широкий ободок на моём пальце. — Дорогой. Ванитас всегда любил выдавать цену вещи за право на живое существо.

— Ты ничего мне не дарил. Я подарила его тебе.

— И себя тоже? — Он стиснул мою кисть, но хруст, которого ждал, не прозвучал: под его пальцами уже были распухшее запястье и кости, повреждённые раньше. Боль всё равно рванула до плеча, я обнажила клыки и проглотила крик. — На время? Пока отец не нашёл хозяина, которого счёл полезнее меня?

— Не смей говорить об отце.

— Почему? Боишься, что он услышит? — Арис наклонился к моим губам, почти касаясь их своими. — Я позаботился, чтобы услышал. Мои люди уже несут Ашу радостную весть: его маленькая принцесса теперь у меня. Интересно, что он предложит за тебя? Трон? Армию? Собственную голову? Или решит, что одна дочь не стоит Мендемая?

Я дёрнулась, пытаясь ударить его лбом, но Арис уклонился и сжал цепь. Ошейник впился в горло. Воздух исчез. Мир сузился до его глаз и собственного сердца, колотившегося в груди так отчаянно, будто пыталось проломить рёбра и сбежать от него без меня.

— Он придёт, — выдавила я. — И убьёт тебя.

Арис улыбнулся. Красиво. Страшно. Так улыбаются перед тем, как вскрыть живому существу живот и заставить смотреть на собственные внутренности.

— На это я и рассчитываю.

Он поднялся и дёрнул цепь, заставляя меня следовать, но тело не подчинилось так легко. После почти семи дней в руках Альгоса ноги были пустыми, сломанное запястье горело, каждый вдох цеплялся за повреждённые рёбра, а след укуса на шее пульсировал тяжёлым жаром, будто яд продолжал медленно жевать меня изнутри. Я сделала шаг, второй и почти упала; удержалась не ради Ариса, а ради крохотной жизни, о которой он пока не знал. Ради ребёнка Ариса.

По той правде, в которой я выросла, этот ребёнок был зачат от моего кровного брата, и даже любовь не умела сделать такую мысль менее страшной. Если Арис узнает сейчас, он либо превратит малыша в оружие против Аша, либо решит, что внутри меня след Ванитаса, не понимая, что насильственный обряд не дал тому ни моего тела, ни моего имени. Я не знала, какая из его ошибок окажется страшнее, поэтому лишь на мгновение прижала ладонь к животу и тут же заставила себя опустить руку.

— Стой.

Арис остановился так внезапно, что я почти врезалась в него. Он обернулся, опустил взгляд на мою руку и протянул ладонь.

— Кольцо.

— Что?

— Отдай мне кольцо, которым Ванитас тебя пометил.

Я спрятала пальцы в складках разорванной белой ткани не потому, что дорожила знаком Ванитаса. Ободок хотелось содрать вместе с кожей ещё тогда, когда он силой прижал мою руку к камню и назвал клеймо клятвой, но приказ Ариса превратил ненавистное золото в последнее решение, которое пока оставалось моим: снять самой или заставить его отнимать.

— Подавишься.

— Возможно. Но сначала им подавится твой супруг, когда я вгоню кольцо ему в глотку.

Арис поймал меня за больное запястье. Я дёрнулась и ударила свободной рукой, но вместо когтей, которые когда-то вспороли бы ему предплечье, по чёрной коже доспеха скользнули только искалеченные пальцы; пустые ложа снова раскрылись кровью, а вокруг прокатился одобрительный рокот, будто мои раны были частью представления. Он не поморщился. Только посмотрел на четыре набухшие кровью полосы, затем на меня.

— Ещё раз.

— Что — ещё раз?

— Сделай мне больно ещё раз. — Серебро в его глазах плавилось, становилось почти белым. — Покажи им, как отчаянно пленница Ванитаса защищает его знак, хотя сама готова содрать его с мясом.

— Я защищаю право не выполнять твои приказы.

— У рабыни нет прав.

Он сжал мой палец и потянул кольцо. Металл не поддавался: руки отекли после плена. Арис дёрнул сильнее. Кожа собралась перед золотым ободком, сустав вспыхнул болью.

— Срежь палец, — прошипела я. — Ты ведь только так умеешь получать желаемое. Отрезать. Вырывать. Убивать всё, что не желает принадлежать тебе добровольно.

На его лице не дрогнул ни один мускул. Он продолжал стягивать ободок медленно, вместе с распухшей кожей; кровь выступила по краю и заструилась по пальцам. Боль была мелкой на фоне всего остального, почти смешной, но глаза защипало, потому что Арис сдирал не брак — брака не существовало, — а последние сутки моего унижения: камень, чужие руки, насильственный знак и надежду купить семье время ценой себя.

Золотая печать наконец соскользнула. Арис поднял её к свету, рассматривая мою кровь на металле так, словно именно она могла сказать ему то, чего он упрямо не хотел знать.

— Не переживай, — произнёс он. — Без украшений ошейник заметнее.

Он бросил кольцо под ноги ближайшему воину. Тот раздавил его каблуком, вминая в чёрную землю. Я смотрела, как исчезает золото, и чувствовала, будто каблук прошёлся по моему горлу.

— Когда я освобожусь, первым делом отрежу тебе руку, — пообещала я.

— Ту, которой держу поводок?

— Ту, которой ты когда-то касался меня так, будто любил.

Удар достиг цели. На одно мгновение пальцы Ариса разжались, цепь провисла. Но затем он намотал её на кулак сильнее.

— Такой руки у меня больше нет.

— Я знаю. Поэтому отрезать будет не жалко.

Мы вышли на середину лагеря. Впереди возвышался помост, наскоро сколоченный из чёрных досок. На нём стояло кресло Ариса — не трон, но достаточно похожее, чтобы каждый понимал, кем он себя считает. Возле кресла торчал низкий металлический столб с кольцом у основания.

Петля предназначалась для цепи, а цепь — для меня; простая, законченная мысль, от которой во рту снова появился вкус крови.

Меня выворачивало от унижения настолько, что вдоль позвоночника ползли ледяные мурашки, а во рту появился вкус крови — я прокусила щёку изнутри, лишь бы не позволить губам задрожать. Не здесь. Не перед его войском. Не перед ним. Арис поднялся на помост. Поводок натянулся, вынуждая меня следовать. Когда я остановилась, он не стал дёргать. Просто посмотрел.

— Поднимайся.

— Пошёл ты.

— Обязательно. Но сначала ты.

Несколько воинов засмеялись. Негромко, неуверенно, ещё не понимая, разрешено ли смеяться над дочерью Аша. Арис повернул голову на звук, и смех оборвался. Он не хотел делиться моим унижением. Оно принадлежало ему так же, как, по его мнению, принадлежала я.

— Поднимайся сама, Лиат, — повторил он тихо. — Или я поставлю тебя на четвереньки и проведу перед каждым рядом. Выбирай, в каком положении твой отец впервые увидит свою дочь, когда придёт за ней.

Слёзы обожгли глаза. Не пролились — пока нет, — но мир задрожал в их горячей плёнке. Я ненавидела его. Ненавидела так сильно, что это чувство уже не помещалось внутри, разрывало меня, сочилось из пор, смешивалось с потом и кровью. И любила. Где-то под этой ненавистью продолжала биться жалкая, обезображенная любовь, которую он не сумел убить даже сейчас.

Самым унизительным оказались не цепь, не ошейник и даже не сотни глаз: хуже было то, что я всё ещё узнавала его запах и часть тела, не спросив разрешения у ненависти, вспоминала, как когда-то искала в нём дом. Если бы Арис внезапно обнял меня и прошептал, что всё происходящее — страшный морок, какая-то последняя живая часть меня всё ещё поверила бы ему.

Я не поднялась на помост — вползла, цепляясь здоровой рукой за край и подтягивая тело так, чтобы не опереться на сломанное запястье. Арис не помог. Его приказ «сама» был выполнен точно, только со стороны это выглядело не как покорность принцессы, а как работа палача, который заставляет полумёртвую жертву самой взойти к орудию пытки.

Он дождался, пока я окажусь возле кресла, и пристегнул конец цепи к металлическому кольцу. Щелчок замка прозвучал громче боевых барабанов. От него содрогнулось что-то внутри, и одна слеза всё-таки сорвалась, прокатилась по щеке, оставив горячий след. Арис поймал её большим пальцем. Поднёс палец к губам и слизнул.

— Солёная, — произнёс он, глядя мне в глаза. — А я думал, у дочери Аша вместо слёз яд.

— Не переживай. Яд будет позже.

— Я подожду. Ты ведь знаешь, каким терпеливым меня сделало рабство.

Он повернулся к собравшимся. Голоса стихли. Даже ветер, казалось, лёг на выжженную землю и перестал дышать.

— Вы все знаете эту женщину.

Его слова разнеслись над лагерем. Мне хотелось зажать уши, но я заставила себя стоять прямо.

— Наследница Аша, хозяйка гладиаторов, принцесса Мендемая. Та, перед которой многие из вас когда-то склоняли головы. Та, которая покупала воинов, ставила на них клейма и решала, кому жить, а кому подохнуть на арене ради её развлечения.

Взгляды вокруг изменились. Я увидела в них старую ненависть рабов к госпоже. Арис знал, куда бить. Не просто по мне — по моему имени, моей крови, всему, чем я была.

— Вчера Ванитас нарядил её в белое и поставил на кожу свой паразитический знак, — продолжил он. — Назвал насилие обрядом, будто слова способны отменить её настоящий брак. Сегодня этот ублюдок бежал живым, бросив отмеченную им пленницу моим воинам.

— Ты видел ткань и золото, но не видел выбора! — Я рванулась к нему, и цепь остановила меня так резко, что ошейник вспорол кожу. По шее потекла кровь. — Не смей называть его клеймо моей клятвой.

Арис даже не посмотрел.

— Принцессы Лиат больше нет.

Эти слова вошли под рёбра медленнее клинка.

— Есть пленница, взятая по праву победителя. Есть женщина моего врага. Есть моя собственность.

Он всё-таки повернулся и протянул руку. Не помогая. Приказывая приблизиться. Я осталась на месте. Арис взялся за поводок и медленно намотал его на ладонь, заставляя меня шаг за шагом подойти. С каждым движением цепи мир вокруг расплывался всё сильнее. Я чувствовала кровь на шее, слышала собственное дыхание и видела только его лицо — прекрасное лицо мужчины, который когда-то стоял передо мной на коленях, а теперь решил поставить на колени меня.

— Назови меня хозяином, — тихо приказал он.

— Сдохни.

— Обязательно. Когда закончу с тобой.

— Тогда тебе придётся жить вечно.

На мгновение в его глазах вспыхнуло прежнее. Мой Арис. Мой инкуб. Мужчина, который любил моё сопротивление больше чужой покорности. Но тень исчезла раньше, чем я успела понять, действительно ли увидела её. Он надавил ладонью мне на плечо. Я напряглась всем телом. Колени задрожали, но не согнулись.

Арис усилил давление. Его пальцы впились в кости, выворачивая сустав. Боль поползла по руке, пронзила лопатку, раскалённым крюком зацепилась за позвоночник. Я закусила губу. Он давил сильнее. Перед глазами темнело, тело ломало, но я продолжала стоять.

— Ты можешь сломать мне ноги, — прошептала я. — Тогда тебе придётся таскать свою рабыню на руках. Представляешь, как романтично?

Желваки задвигались на его скулах.

— Всё ещё думаешь, что я не способен тебя сломать?

— Я думаю, что ты уже пытался. И поэтому злишься: я стою перед тобой, а не лежу в могиле.

Он резко отпустил. Я пошатнулась, но удержалась. Тишина вокруг стала страшнее криков. Арис наклонился к моему уху. Его дыхание обожгло кожу возле ошейника.

— Я не собираюсь тебя убивать, Кареглазая. Смерть — это свобода. А ты больше никогда не будешь свободной.

— Тогда следи за своей спиной.

— Зачем? — Его губы едва коснулись моего виска, и от этого почти нежного прикосновения по телу прошла дрожь. — Ты всегда предпочитала вонзать нож, глядя мне в глаза.

Он сел в кресло и коротким движением поводка заставил меня опуститься возле его ног. Я упала на ладони, содрав кожу о шероховатые доски. Толпа смотрела. Арис положил тяжёлую ладонь мне на затылок, удерживая внизу.

Слёзы потекли сами. Горячие, ненавистные, бессильные. Я смотрела на его сапоги и чувствовала, как внутри меня умирает принцесса. Не сразу — она была слишком упрямой. Захлёбывалась кровью, цеплялась ногтями за рёбра, пыталась подняться, но Арис медленно, с наслаждением давил ей на шею. Пусть. Пусть убивает титул, гордость, имя. Пусть думает, что получил всё. Он не знал, что под моим сердцем билось другое. Маленькое. Яростное. Его.

Я закрыла глаза и беззвучно пообещала ребёнку, которого уже однажды попытался уничтожить весь этот проклятый мир: «Я выдержу. Позволю твоему отцу водить меня на цепи, кормить с руки, резать на части. А потом убью его, если он хотя бы посмотрит на тебя так, как сейчас смотрит на меня».

Ладонь Ариса всё ещё лежала на моём затылке. Большой палец медленно, почти рассеянно гладил волосы — так знакомо, что меня затрясло сильнее. Он наклонился, и его тихий голос услышала только я:

— Добро пожаловать домой, жена, которую я сам превратил в пленницу.

Я подняла залитое слезами лицо и улыбнулась ему разбитыми губами.

— Спасибо, хозяин. Надеюсь, твой дом хорошо горит.

Глава 2

Её слова остались во рту вкусом дыма. Дом уже горел — не крепость, не шатры и не знамёна, а то единственное место внутри, которое я однажды по глупости назвал её именем; хуже всего было знать, что огонь поднёс я сам.

Даже стоя на коленях, с кровью на шее и слезами на лице, она умудрялась смотреть на меня сверху вниз. Не глазами — гордостью, которую я пока не выломал из её позвоночника. В этом была вся Лиат: можно содрать с неё кожу, разложить мясо по кускам, вырвать сердце и бросить под ноги, но последний его удар всё равно прозвучит как оскорбление палачу.

Мои воины ждали, что я накажу её за дерзость. Я чувствовал их ожидание так же отчётливо, как тонкую дрожь под своей ладонью. Пальцы всё ещё лежали на её затылке, утопая в тяжёлых чёрных волосах, и большой палец двигался сам — гладил шелковистую прядь, словно ничего не произошло, словно мы снова были возле искусственного моря и моя Кареглазая сидела у моих ног не потому, что я приковал её, а потому, что сама выбрала это место.

Я резко сжал волосы в кулак. Лиат вскинула лицо. На длинных ресницах ещё висели слёзы, придавая карим глазам влажный блеск. Даже униженная, разбитая, перепачканная кровью и грязью, она была красивее любой женщины, которую я видел. Её красота не просила любоваться — она нападала, вонзала когти под рёбра и выгрызала там место для себя. Когда-то я позволил. Теперь внутри осталась рана, и каждый взгляд на неё раздирал корку.

— Мой дом уже горит, — наклонившись, прошептал я. — Ты подожгла его, когда позволила другому поставить на тебе знак, а меня даже не сочла достойным правды.

Улыбка на разбитых губах дрогнула. Едва заметно, на ничтожную долю мгновения, но я увидел. Вот она — боль. Такая же, как моя, только Лиат прятала её под ядом, потому что иначе захлебнулась бы.

— Значит, мне осталось дождаться, когда ты сдохнешь в огне.

— Не дождёшься. Я заберу тебя с собой.

Я отпустил её волосы и поднялся, потому что оставаться рядом было опаснее любого боя: запах Лиат уже вошёл в кровь, ярость превращалась в голод, мне хотелось слизать слёзы с её щёк, впиться в истерзанный рот и целовать, пока он снова не назовёт меня своим. Потом взгляд падал на след от золотого ободка, и я вспоминал не «жену Ванитаса», которой она никогда не была, а то, что она решила платить собой, не доверив мне даже права знать цену. Это возвращало рассудок. И желание убивать — прежде всего в себе того раба, который всё ещё ждал её выбора.

Я отстегнул цепь от кольца возле кресла. Лиат напряглась, решив, что представление закончено. Наивная. Это было только приветствие.

— Вставай.

Она опёрлась ладонью о помост, оставив на чёрных досках кровавый отпечаток, и попыталась подняться, но ноги не удержали. Я успел подхватить её за плечи раньше, чем лицо ударилось о дерево; ненависть велела отпустить, память арены шептала, что никто когда-то не протянул руки мне, однако повреждённые рёбра под моей ладонью напомнили: если я повторю своих хозяев до последнего движения, победа будет принадлежать им. Лиат поднялась. Медленно, стиснув зубы, распрямилась и посмотрела на меня так, словно победила.

Проклятая женщина. Она действительно победила — одним тем, что не попросила. Я спустился с помоста медленнее, чем собирался. Цепь всё ещё тянулась между нами, но Лиат не могла идти сама, и Рамгар по моему знаку подставил ей плечо. Лагерь видел новую расстановку сил и без дешёвого зрелища: дочь Аша находилась в моих руках, а я пока не решил, стану ли её тюремщиком или тем, кто вытащит из неё яд.

— Куда ты меня тащишь?

— Знакомлю с домом. Ты ведь пожелала ему сгореть. Невежливо проклинать место, которое даже не осмотрела.

— Я видела достаточно. Грязь, падаль и идиоты с оружием. Удивительно, как точно твой лагерь передаёт внутренний мир хозяина.

Несколько солдат рядом усмехнулись. Я остановился и повернул голову. Они мгновенно замолчали.

— Продолжай, — предложил я Лиат. — Им нравится.

— Мне тоже. Особенно то, как они закрывают рты, стоит тебе посмотреть. Ты обещал рабам свободу, а в итоге просто забрал себе плеть прежних хозяев.

Слова полоснули точнее её когтей. Я дёрнул цепь, вынуждая подойти ближе.

— Не называй рабством всё, чего боишься, — сказал я, но Лиат посмотрела на цепь между нами, потом на мою руку, сжимавшую её конец, и ответила слишком тихо: — А ты не называй свободой то, что получил вместе с правом держать чужой поводок. Твой ошейник просто врос внутрь, Арис.

Я сжал челюсти так сильно, что хрустнули зубы. Она знала, куда бить. Всегда знала. Когда любила, касалась этих мест губами. Теперь вгоняла в них лезвия.

— Зато твой прекрасно виден.

Я провёл пальцем под металлическим ободом и надавил на рассечённую кожу. Лиат вздрогнула, но не отвела взгляда.

— Нравится?

— Нет. Слишком много крови. Она пачкает металл.

Ложь обожгла язык. Мне не нравилось видеть её кровь на ошейнике. Она должна была причинять удовольствие, но вместо этого тело охватывала слепая ярость, будто ранили что-то моё. Я убрал руку и пошёл дальше.

Мы миновали оружейные ряды, кузницы и тренировочную площадку. Воины прекращали занятия и смотрели. Некоторые узнавали Лиат. На лицах появлялось злорадство, в глазах всплывали воспоминания о клеймах и аренах. Она чувствовала их ненависть, но держала голову прямо, лишь иногда спотыкалась на камнях.

Возле клеток с пленными дорогу преградил один из моих гладиаторов. Огромный орк с разорванным ухом и половиной лица, сожжённой до бурого мяса, упал передо мной на колено. Его звали Крог. Несколько лет он сражался на аренах, принадлежавших людям Лиат.

— Повелитель, — произнёс он, не сводя с неё взгляда. — Позволь поприветствовать бывшую госпожу.

Лиат усмехнулась:

— Если это ты называешь приветствием, неудивительно, что тебе оторвали половину морды.

Крог медленно поднялся. Его единственный глаз налился кровью.

— Ты помнишь меня?

— Нет.

Это равнодушное слово оказалось хуже оскорбления. Орк задрожал от ярости.

— Мой брат умер на твоей арене.

— На моих аренах умерли сотни. Тебе придётся добавить подробностей.

Крог шагнул к ней. Лиат не отступила, хотя цепь позволяла. Она смотрела на него спокойно, почти скучающе, только ноздри дрогнули, улавливая запах его ненависти.

— Ты приказала выпустить церберов, когда он уже победил.

— Значит, он не победил.

Орк взревел и размахнулся. Я перехватил его руку прежде, чем кулак коснулся лица Лиат. Кости под моими пальцами затрещали. Крог уставился на меня, не понимая. Я тоже не понимал.

Всего мгновение назад я хотел, чтобы она почувствовала страх каждого раба, которого считала вещью. Хотел заставить смотреть в их глаза, слышать проклятия, захлёбываться собственной беспомощностью. Но, когда чужая рука приблизилась к её лицу, зверь внутри меня сорвался с цепи.

Я сжал сильнее. Лучевая кость вышла наружу, прорвав кожу. Крог закричал, рухнул на колени, а я продолжал ломать, пока его рука не превратилась в бесформенный кусок мяса.

— Она моя, — произнёс я, глядя на остальных. — Никто не смеет прикасаться к ней без разрешения.

— Арис, — прохрипел орк, зажимая изувеченную руку. — Она убила моего брата.

— А я убил сотни твоих братьев. Хочешь потребовать и мою голову?

Крог побледнел под серой кожей и опустил взгляд.

— Нет, Повелитель.

— Тогда убирайся, пока ещё способен унести свою.

Он попятился. Целители подхватили его, поволокли прочь, оставляя на земле густую тёмную кровь. Я повернулся к Лиат. Она смотрела не на орка — на меня. В её глазах было слишком много понимания, и мне захотелось ударить её только за это.

— Как трогательно, — сказала она. — Спас свою собаку от другой собаки.

— Я спас его. Если бы он тебя ударил, мне пришлось бы вырвать ему сердце.

— Разумеется. Не из ревности же.

— Из хозяйственности. Ненавижу, когда портят мои вещи.

Я снова пошёл, но цепь не натянулась. Лиат стояла на месте.

— Что теперь?

— Я устала.

Два простых слова, и в них впервые не было сарказма. Я обернулся. Она побледнела, губы стали почти белыми, под глазами залегли тени. Тонкие пальцы сжались на ткани возле живота. Что-то внутри меня дрогнуло, но я раздавил это прежде, чем оно успело превратиться в жалость.

— Раньше ты могла часами наблюдать за боями.

— Раньше меня почти семь дней не резал на части обезумевший ублюдок.

Имя Альгоса она не произнесла. Оно и не требовалось: я видел пустые ложа когтей, распухшее запястье, тёмные разводы над повреждёнными рёбрами, воспалённые порезы и след укуса на шее, от которого по коже ползли тонкие серые жилки. Увидел — и на несколько мгновений перестал помнить, что решил ненавидеть; во мне осталось только желание найти палача и заставить его назвать каждую рану прежде, чем он умрёт.

На Лиат всё ещё висели белые лохмотья обряда Ванитаса, а на пальце темнел свежий порез от уже раздавленного ободка — не след законного союза и не доказательство согласия, всего лишь рана от золота, которым он пытался присвоить уже замужнюю женщину.

Я знал это и всё равно позволил ревности войти под рёбра: правду она не делала легче, только лишала меня удобного оправдания.

— Ты выжила.

— Какое разочарование.

— Пока нет.

Я подошёл и намотал цепь на кулак. Она решила, что снова потащу, и вскинула подбородок. Вместо этого я подхватил её под колени и поднял на руки.

Лиат окаменела. Её лицо оказалось возле моего, волосы коснулись шеи, знакомый запах проник в лёгкие. На миг я сам потерял равновесие, будто держал не истощённую женщину, а всю тяжесть прошлого.

— Отпусти.

— Ты хотела, чтобы я таскал рабыню на руках. Наслаждайся романтикой.

— Я скорее сгнию здесь.

— Обязательно сгниёшь. Но в моей постели.

Она ударила меня ладонью по лицу. Голова дёрнулась, на губе выступила кровь. Воины вокруг замерли. Я посмотрел на неё. Лиат тоже поняла, что сделала, но страха не показала. Только тяжело дышала, и её грудь касалась моей при каждом вдохе.

— Ещё раз, — предложил я.

— Ты сегодня слишком часто напрашиваешься.

— Потому что только так ты умеешь прикасаться ко мне после того, что устроил Ванитас?

Она побледнела ещё сильнее. Я понёс её в шатёр совета, чувствуя, как цепь покачивается между нами. Лиат не обняла меня за шею; держала руки прижатыми к груди, бережно защищая сломанное запястье, будто моё прикосновение могло превратить чужой насильственный знак в её собственную вину.

Внутри уже собрались командиры. На столе лежали карты, отмеченные позиции войск Аша, крепости, переправы и тайные проходы. Увидев Лиат у меня на руках, они поднялись. Я поставил её на ноги возле своего кресла и пристегнул цепь к подлокотнику.

— Садись, — приказал я.

— Куда? На пол?

— Ты быстро учишься.

— А ты медленно. Если хочешь узнать планы отца, попробуй спросить. Вдруг я растрогаюсь от твоей вежливости.

— Мне не нужны ответы. Мне нужно, чтобы Аш думал, будто ты их дала.

Она замерла. Вот теперь я видел настоящий страх. Не за себя — за отца. Лиат могла позволить разорвать собственное тело, но одна мысль о том, что Аш усомнится в ней, ломала сильнее пыток.

— Он не поверит.

Я уже видел её правду в памяти Эйнстрема: страх за семью, расчёт, отчаяние, готовность отдать себя, лишь бы выиграть для остальных несколько часов. Видел и знал, что Ванитас не стал её выбором; но знание не отвечало на единственный вопрос, от которого внутри выл забытый мальчишка: почему среди тех, кого она спасала, снова не оказалось меня.

— Ты выбрала семью, — сказал я за неё, не дав солгать. — Я знаю. Хочу понять другое: почему ты решила, что спасать их нужно без меня и ценой себя.

— Так называется то, чего у тебя никогда не было и уже не будет. Слова вошли без оружия и содрали мясо с костей. Я вцепился в её подбородок, заставил посмотреть на карту и указал на поселения Аша: если он не придёт, они будут гореть одно за другим, а когда придёт — она увидит, как я вырываю сердце её семьи. Лиат не отвела глаз, только одна слеза скатилась мне на руку. Кожа оказалась слишком горячей; яд или лихорадка обожгли пальцы, и я едва не отдёрнул их, потому что этот жар требовал лекаря, а не ещё одного допроса.

— Он уничтожит тебя, — прошептала Лиат. Голос дрожал, но в глазах вспыхнул огонь. — И я буду смотреть.

— Нет, Кареглазая. Смотреть будет он.

Я выпрямился и обратился к командирам:

— С этого дня она присутствует на каждом совете. Не скрывайте при ней ничего. Пусть запоминает численность, маршруты, слабые места. Пусть верит, что однажды сумеет сбежать и всё рассказать отцу.

Лиат подняла на меня ошеломлённый взгляд.

— Зачем?

— Потому что каждую ночь планы будут меняться. А когда ты всё-таки побежишь к Ашу, то сама приведёшь его войска в могилу.

Она рванулась ко мне, но короткая цепь опрокинула её на колени. Ладони ударились о край стола. Карты сдвинулись, несколько фигурок упали на пол.

Лиат смотрела снизу вверх, и по её лицу текли слёзы. Не от боли и не от унижения. От ужаса перед тем, что её любовь к отцу превратят в оружие против него.

— Я никогда от тебя не побегу, — сказала она. — Я останусь рядом, пока не найду способ убить.

— Вот и хорошо.

Я наклонился и вытер большим пальцем слезу возле её губ.

— Значит, мне не придётся снова тебя искать.

Она хотела укусить. Я успел убрать руку, но по выражению её лица понял: рано или поздно она всё-таки вцепится в неё зубами. От этой мысли по телу прошла горячая дрожь.

Совет пришлось оборвать меньше чем через полчаса. Лиат сидела возле моего кресла, укутанная плащом, и успела заметить слабость в западном построении раньше двух командиров, но затем дыхание стало мелким, на висках выступил пот, а рука сама легла на воспалённый бок. Я распустил остальных прежде, чем она упала, сделав вид, будто решение продиктовано картой, а не страхом за женщину, которую только что назвал пленной.

К концу совета Лиат перестала язвить. Её дыхание стало слишком тихим, голова склонилась. Она уснула, сидя на полу, всё ещё сжимая пальцы на цепи. Я смотрел на неё дольше, чем следовало. Один из командиров заметил:

— Она ослабла, Повелитель. Возможно, стоит приказать целителю…

— Я не спрашивал.

Он замолчал. Я поднял Лиат на руки. Во сне она тихо застонала и прижала ладонь к животу, будто защищая старую рану. Её лицо смягчилось, стало почти прежним. Моей Кареглазой. Моей женщиной. Моей погибелью.

Я отнёс её в свой шатёр и положил возле кровати, на расстеленные шкуры. Пристегнул цепь к металлическому кольцу в полу. Лиат не проснулась. Слишком слабая. Слишком худая.

Моя ненависть требовала, чтобы она страдала, но от вида выступающих ключиц и запавших щёк внутри поднималась ярость уже на тех, кто посмел довести её до этого состояния раньше меня. Я позвал стражника.

— Принеси еду.

— Для пленницы?

Я медленно повернул голову.

— Для меня.

Стражник поклонился и исчез. Я сел на край кровати, глядя на спящую Лиат. На её разбитые губы, на тёмные волосы, рассыпавшиеся по белой шкуре, на пальцы, всё ещё прикрывающие живот.

Даже во сне она защищалась. От меня, от мира, возможно, от воспоминаний о палаче Ванитаса. Пальцы иногда вздрагивали, сжимая ткань, ресницы дрожали, а между бровей залегла тонкая складка боли. Мне стоило отвернуться. Позволить ей захлёбываться кошмарами так же, как когда-то захлёбывался ими я, просыпаясь в клетке и ещё несколько мгновений веря, что Шели пришла за мной. В детстве надежда умирала каждое утро. Медленно, мучительно, чтобы за ночь успеть воскреснуть и снова дать себя убить.

Я протянул руку к лицу Лиат. Я остановил пальцы возле её щеки, не касаясь. Расстояние между кожей и кожей было не больше вдоха, но на его дне гнили наши обещания; стоило прикоснуться — и я снова вспомнил бы, как она запрокидывала голову, смеясь, щурила карие глаза и называла меня любимым тем особенным голосом, от которого даже сейчас выворачивало кости. Лиат пошевелилась во сне и произнесла моё имя — не имя Ванитаса, не титул хозяина. Моё.

Проклятый звук вошёл прямо под рёбра. Я всё-таки коснулся её щеки, провёл костяшками пальцев до губ, и она доверчиво повернула лицо к ладони, продолжая спать. На одну убийственную секунду исчезли золотой знак, белая ткань принудительного обряда и имя Ванитаса; передо мной снова была моя жена — измученная, отравленная и найденная среди целого мира врагов. Потом её губы шевельнулись:

— Ненавижу…

Я замер. Лиат открыла глаза. В них ещё плавал сон, но ненависть уже проснулась. Она увидела мою руку у своего лица и отшатнулась так резко, что цепь звякнула.

— Не трогай меня.

— Несколько мгновений назад ты сама тянулась.

— Мне снилось, что я перегрызаю тебе горло.

— Лгунья.

— Проверь. Подойди ближе.

Я усмехнулся, хотя внутри снова скребло, будто по оголённым нервам провели ржавым железом.

— У тебя ещё будет возможность кусаться.

— Как великодушно. Осталось поблагодарить хозяина.

— Поблагодаришь завтра.

— За что?

Я посмотрел на вход в шатёр, за которым уже слышались шаги стражника и звон посуды. Завтра я заставлю её есть. Если понадобится — с моей руки.

Глава 3

Я проснулась от запаха жареного мяса и сначала решила, что всё ещё сплю. Только во сне голод мог принимать настолько изощрённую форму пытки. Он не просто скручивал желудок — забирался под кожу, выворачивал внутренности, заставлял их пожирать друг друга, медленно поднимался по пищеводу и смыкал на горле костлявые пальцы. Запах мяса был густым, пряным, невыносимо живым. Он проникал в лёгкие вместо воздуха, растекался по крови и заставлял рот наполняться слюной. Я открыла глаза. Арис сидел за столом напротив.

На нём не было верхней рубашки. Только тёмные штаны, низко сидящие на бёдрах, и широкий ремень с ножнами. Обнажённая грудь казалась отлитой из тёмного золота: мощные мышцы, старые шрамы, следы когтей и ожогов — карта его рабства, написанная на теле чужой жестокостью. Длинные волосы падали на плечи спутанными чёрными прядями. Серые глаза смотрели на меня поверх кубка.

Он был прекрасен настолько, что мне захотелось вырвать из себя это зрение и растоптать. Каким издевательством оказалось оставить чудовищу лицо падшего бога. Впрочем, демоны никогда не скрывали природу уродством. Самые страшные из нас всегда были самыми красивыми.

— Доброе утро, моя жена с чужим клеймом.

Его голос окончательно вытолкнул меня из сна в кошмар. Я попыталась приподняться, и цепь у кровати звякнула. После вчерашнего перехода тело стало одной сплошной раной: ошейник жёг шею, повреждённые рёбра не давали вдохнуть глубоко, запястье распухло, пальцы с вырванными когтями почти не слушались, а от укуса Альгоса на шее расходился лихорадочный жар. Страшнее боли была тошнота, поднявшаяся к горлу вместе с голодным спазмом. Арис заметил.

— Не нравится запах?

— Мне не нравится твой.

— Вчера он не мешал тебе произносить моё имя во сне.

Я замерла. В памяти всплыло прикосновение к щеке, горячая ладонь, к которой я на мгновение потянулась, потерявшись между прошлым и настоящим.

— Мне снилось, что отрезанную голову тоже можно заставить говорить.

— И что она сказала?

— Что даже без тела ты остаёшься самовлюблённым ублюдком.

Его губы дрогнули. Почти улыбка — прежняя, опасная, от которой когда-то у меня слабели колени. Теперь они тоже дрожали, но от истощения.

На столе стояли вода, жидкий бульон, мягкий хлеб и несколько ломтиков мяса, однако от одного запаха жареного желудок сжался так болезненно, что пришлось отвернуться. После голода нельзя было наброситься на такую еду и не заплатить за неё новой болью; Арис, переживший рабские ямы, должен был знать это лучше любого лекаря, и потому миска с бульоном возле его руки пугала сильнее мяса: он приготовил не завтрак, а выбор.

— Голодная?

— Нет, — солгала я, и желудок тут же предал громким спазмом. Арис посмотрел на мой живот; ладонь сама рванулась прикрыть ребёнка, но я успела сжать пальцы на ткани. В вырванных ложах когтей отозвалась боль, зато тайна осталась моей.

— Твоё тело с тобой не согласно. — Моё тело слишком долго не кормил палач Ванитаса. Оно ещё не научилось лгать так хорошо, как ты. При имени Альгоса серебро в глазах Ариса стало жёстким, но он лишь придвинул бульон ближе и сказал, что найдёт его. Я ответила, чтобы передал привет, — нет, произнёс он, от меня палачу останутся только собственные крики.

Что-то внутри дрогнуло, принимая обещанную месть за защиту, и я раздавила это чувство прежде, чем оно успело согреться. Два чудовища могли бесконечно спорить, кому принадлежит право мучить меня; ни одно не спрашивало, кому принадлежу я. Арис кивнул на миску, я попросила принести её, а он позвал свидетелей — Рамгара, молодую эльфийку с кувшином и демона с рабским клеймом. Нож был выбран точно: моё унижение должно было получить чужие глаза.

— Подойди, Лиат.

Я поднялась ради ребёнка и сразу ухватилась за край кровати: повреждённые рёбра стянуло, ноги задрожали, воспалённый укус запульсировал в такт сердцу. До стола было несколько шагов, но я прошла их так, будто снова пересекала площадь, и протянула руку к хлебу. Арис перехватил больное запястье раньше, чем пальцы коснулись корки.

— Я не разрешал брать.

— Тогда засунь себе весь завтрак в задницу, а миской прикрой сверху для красоты. Эльфийка подавилась воздухом, демон с клеймом опустил лицо, пряча усмешку. Арис не посмотрел на них; его большой палец чувствовал мой слишком быстрый пульс, и на мгновение хватка ослабла, но затем он произнёс то, ради чего устроил представление: — На колени.

Голод внутри замер. Колени значили меньше, чем жизнь под сердцем, — я повторяла это, пока медленно опускалась сама, не позволяя ему толкнуть. По той правде, которую Шели дала нам в детстве, я уже носила ребёнка собственного брата; гордость не могла очистить эту кровь, но могла убить малыша, если я откажусь от еды. Поэтому я смотрела Арису в глаза, а он первым отвёл взгляд.

Вместо мяса он размочил в бульоне маленький кусок хлеба и протянул на ладони. Я хотела взять пальцами, но он поднял руку выше. — Без рук. Слёзы наполнили глаза; передо мной была та самая ладонь, которая когда-то удерживала меня в полёте, гладила волосы и рисовала будущее, а теперь предлагала пищу, как животному. Я наклонилась и взяла хлеб губами, чувствуя соль, тёплую воду и стыд, который не застрял в горле лишь потому, что ребёнку требовалось жить.

— Вкусно? — У твоего сердца был бы такой же вкус. Только гнили больше. Арис протянул второй размоченный кусок; я снова взяла его, не переставая смотреть в серебряные глаза, и поклялась себе запомнить не собственные колени, а его лицо — лицо мужчины, который уже знал из памяти Эйнстрема, зачем я пошла к Ванитасу, и всё равно выбирал месть.

— Хорошая девочка, — тихо сказал он.

Вот тогда я сломалась. Не покорилась. Именно сломалась — как лезвие, которое слишком долго гнули, не понимая, что осколок отлетит прямо в горло. Я бросилась вперёд и впилась зубами в его ладонь.

Плоть поддалась с влажным хрустом. Клыки вошли глубоко, горячая терпкая кровь хлынула в рот и потекла по подбородку на белые лохмотья ритуального наряда; Арис резко втянул воздух, но руку не отдёрнул, а я кусала сильнее — до кости, до судороги в челюстях, до первого ощущения, что хотя бы эта боль между нами принадлежит моему выбору. Кто-то из свидетелей шагнул к нам. Арис поднял свободную руку, останавливая.

— Выйдите.

— Повелитель…

— Все вон!

Они исчезли. Полотно шатра опустилось. Мы остались вдвоём. Я ожидала удара: Арис мог одним движением разломать челюсть, выбить зубы, вырвать язык, но только смотрел сверху вниз и тяжело дышал. В расширенных зрачках и оскале клыков разгоралось желание — моё сопротивление било ему в кровь сильнее яда, а тело, предательски помнившее его, ответило жаром и дрожью. Эта реакция не была согласием; она была ещё одной раной, которую он научился открывать без ножа. Я возненавидела себя. И укусила ещё сильнее.

Арис тихо зарычал.

— Вот так, Кареглазая. Покажи, как сильно меня ненавидишь.

Я разжала зубы только для того, чтобы прошипеть:

— Однажды я перекушу тебе горло.

Кровь стекала с губ. Арис обхватил мой подбородок окровавленной ладонью и размазал её по щеке.

— Почему не сейчас?

— Потому что ты подаёшь руку вместо шеи.

— А ты всегда берёшь то, что дают?

— Нет. Иногда я притворяюсь, что беру, а потом откусываю.

Он засмеялся. Низко, безумно, почти болезненно. Затем сунул большой палец между моих губ. Я дёрнулась, но Арис удержал затылок второй рукой.

— Раз уж решила питаться моей плотью, не смей выплёвывать кровь.

Я сжала зубы на его пальце. Он надавил сильнее, заставляя открыть рот. Металлический вкус заполнил язык. Мы смотрели друг другу в глаза, и это было грязнее любой близости. Я стояла перед ним на коленях, с его кровью во рту, а он дрожал не от боли.

— Глотай.

Я выплюнула кровь ему в лицо. Алые капли легли на скулы и губы. Тишина встала между нами стеной. Арис медленно провёл языком по нижней губе, собирая кровь; серебро в глазах вспыхнуло, и обещание прозвучало почти мягко: — Ты пожалеешь.

— Встань в очередь. Я жалею обо всём, что связано с тобой.

Он рванул меня вверх за ошейник. Металл впился в рану, боль вспыхнула белым светом. Я оказалась прижата к его груди, чувствуя жар кожи и бешеные удары сердца. Его лицо было совсем близко. Кровь на губах. Ярость в глазах. Желание между нами — огромный зверь, которого мы оба морили голодом.

— Лжёшь, — выдохнул Арис. — Если бы жалела, не смотрела бы на мой рот так, будто хочешь укусить снова.

— Я выбираю место, где тоньше кожа.

— А тело выбирает другое.

Его ладонь легла на моё бедро. Не двинулась выше, но от одного прикосновения мышцы свело, будто он провёл когтями по оголённым нервам. Я ударила его по раненой руке. Арис поморщился и прижал меня сильнее.

— Отпусти.

— Попроси хозяина.

— Лучше откушу себе язык.

— Не смей. Он мне нравится.

От этого хриплого признания по телу прошла новая дрожь. Я ненавидела его за способность одним предложением воскресить то, что он сам убил. Арис наклонился к моему рту.

Я повернула голову. Его губы коснулись окровавленной щеки. Не поцелуй — почти укус, обещание, от которого у меня пересохло в горле.

— Ты думала, я унижу тебя и ничего не почувствую? — прошептал он. — Каждый раз, когда ставлю тебя на колени, я вспоминаю, как стоял перед тобой сам. Каждый раз, когда называю рабыней, слышу твой голос, называющий меня любимым. Ты натянула между нами цепь, Кареглазая. Теперь не жалуйся, что она режет тебя вместе со мной.

На одно мгновение мне стало больнее за него, чем за себя. Именно поэтому я ударила. Лбом в переносицу. Хрустнул хрящ, по лицу Ариса потекла кровь. Он отпустил, и я рухнула на пол, задыхаясь, прижав ладонь к животу.

Я отстранилась слишком резко, и низ живота кольнуло. Страх мгновенно выморозил желание: только бы с ребёнком ничего не случилось, только бы тело выдержало ещё один день. Я убрала руку прежде, чем Арис успел заметить смысл движения, и заставила себя усмехнуться.

— Завтрак окончен?

Он вправил нос одним движением. Кость хрустнула снова. Арис вытер кровь тыльной стороной ладони и посмотрел на прокушенную плоть. Рана уже начинала затягиваться.

— Нет.

Он сел, налил в миску ещё бульона и размочил в нём хлеб; к мясу больше не прикоснулся, потому что даже его месть помнила, чем заканчивается тяжёлая пища после голода. — Ешь. — Я больше не возьму ничего из твоих рук. — Возьмёшь несколько ложек или Маэна будет кормить тебя через силу. Выбор оставался таким же грязным, но хотя бы не должен был разорвать пустой желудок.

Ради ребёнка я снова опустилась перед ним; слёзы текли свободно, и я не стала прятать их. Арис поднёс размокший хлеб, затем дал глоток бульона, ещё один — медленно, с паузами, пока тошнота не отступила. Я не касалась зубами его кожи. Эта осторожность мучила сильнее укуса: он ждал нападения и получал покорность, которой добивался, а теперь видел её настоящую цену.

— Хорошая девочка, — повторил он, но голос сорвался. Я проглотила последнюю ложку и подумала, что однажды он узнает, ради кого я согнула колени, — не ради хозяина, не ради собственного тела, а ради жизни, которой ещё нельзя было дать ни имени, ни пола.

— Почему плачешь? — От счастья. Не каждый день Повелитель лично кормит пленницу. — Ты сама выбрала колени. — Между ними и голодной смертью? Рабы наверняка обожают тебя за такую свободу. Арис замер, и на мгновение мне показалось, что он снова слышит собственных хозяев моим голосом.

На его ладони уже стягивался след укуса — багровые полумесяцы, моё клеймо на его коже. — Ядовитое, — сказала я. — Скоро тебя вывернет от одного моего присутствия. — Слишком поздно. Этот яд во мне давно. Я рассмеялась; смех почти сразу превратился во всхлип. Арис поймал меня за подбородок, но на этот раз не сжал. — Смотри на меня.

Я подняла лицо и не успела спрятать ни слёз, ни унижения, ни невозможной любви, которая всё ещё корчилась под ненавистью. Арис увидел. Его взгляд стал таким же голым, и вопрос прозвучал уже без издёвки.

— Почему ты позволила ему надеть этот знак? — спросил Арис тихо.

Впервые без издёвки, и всё же вопрос прозвучал не как незнание: в серебряных глазах стояла память Эйнстрема, из которой Арис уже увидел мои страх, расчёт и попытку купить семье время. Он хотел не правды — хотел, чтобы я сама признала его последним в списке тех, кого собиралась спасать.

— Ты уже знаешь зачем.

— Знаю, что Ванитас не был твоим мужем и не получил тебя. Знаю, что ты торговалась за Аша, Шели и остальных. Не знаю только, почему ты решила, что мне нельзя доверить даже право погибнуть рядом с тобой.

Правда могла бы войти между нами, но передо мной сидел мужчина, который выставил меня на цепи и заставил есть с ладони, хотя знал главное. Я не отдала ему ещё и объяснение. — Потому что не верила тебе. Лицо Ариса окаменело; мои слова попали точно, но он лишь придвинул бульон.

— Тогда ешь. Тебе понадобятся силы, когда придёт Аш. Ванитас тоже ещё жив, и однажды я спрошу с него за каждую секунду того обряда. — Он не придёт, — сказала я. — Придёт отец. Этого тебе будет достаточно.

— Приедет Аш. Этого будет достаточно.

В шатёр вошла эльфийка с водой. Увидев меня на коленях, с лицом, залитым слезами и кровью Ариса, она опустила глаза, но я успела заметить в них торжество. К вечеру весь лагерь будет знать, как дочь Аша ела с ладони бывшего раба.

Арис взял кубок, поднёс к моим губам и наклонил. Вода полилась слишком быстро. Я захлебнулась, закашлялась, часть потекла по подбородку и груди. Он уменьшил наклон, второй рукой придерживая мой затылок. Со стороны это могло показаться заботой. Но пальцы лежали поверх ошейника. Напоминая, что даже глоток воды теперь принадлежит ему. Я напилась и отвернулась. Арис поставил кубок, отпустил волосы. На его лице не было победы.

Только пустота человека, который наконец получил желаемое и обнаружил, что оно режет руки до кости. Я проглотила размокший хлеб и прошептала:

— Запомни этот вкус, хозяин. Когда-нибудь я накормлю тебя твоим собственным сердцем.

Глава 4

Вкус моей крови на её губах сводил с ума. Лиат держалась за край стола, пытаясь подняться, и каждое движение выдавало то, что ярость заставляла меня забывать: ноги дрожали от голода, один бок она берегла, повреждённое запястье прижимала к груди, а белая ткань чужого обряда висела на ней грязными лоскутами. Я должен был выйти. Вместо этого остался, потому что пропасть всегда казалась мне дорогой, если на дне стояла она.

— Сними это, — сказал я, глядя на ткань. Лиат усмехнулась, но не подняла рук: боль под рёбрами сразу стёрла усмешку. Тогда я вынул нож и показал лезвие прежде, чем приблизиться. — Я разрежу. Только платье. — Ты удивительно быстро учишься объяснять, куда собираешься вонзить нож. — У меня был хороший учитель. — Не смей делать Аша оправданием каждому своему выбору.

Я разрезал ткань со спины, не касаясь кожи, и придержал её, когда колени Лиат подломились. Лоскуты упали на пол, открывая тело, на котором почти не осталось чистого места: старые светлые шрамы пересекались со свежими порезами, над рёбрами темнели синяки, запястье распухло, пальцы заканчивались окровавленными ложами вырванных когтей. На шее, рядом с полосой от ошейника, чернели два прокола от клыков, и от них под кожей ползли серые жилки, слишком похожие на корни, ищущие сердце.

— Кто?

Она поняла без уточнения. — Альгос. Имя вошло в меня крюком. Я уже видел эти раны, когда нашёл её, но тогда вокруг ревел бой, Ванитас ускользал живым, а чужая память ещё горела перед глазами; теперь каждая отметина получила голос. Я протянул руку к укусу, Лиат дёрнулась, и пальцы замерли в воздухе. — Не трогай. — Хорошо. Слово вырвалось тяжело, будто согласие остановиться было мышцей, которой я никогда не пользовался.

Я хотел разнести шатёр; энергия рванулась по венам и ушла в руку — рукоять ножа треснула под ладонью, тогда как огонь в жаровнях продолжал гореть ровно, не замечая ни моей ярости, ни новой короны. У меня остались сила, когти и привычка ломать то, чего не мог исправить; на этот раз я разжал пальцы и бросил обломок на пол.

— Ванитас касался тебя?

— Он поставил знак и устроил спектакль. Альгос делал остальное. Если хочешь подробностей, найди обоих: один любит смотреть, второй — объяснять ножом. — Найду. — Знаю. Ты всегда быстрее ищешь виноватого, чем признаёшь, что сам уже сделал.

Её взгляд упал на ошейник. Металл лежал на воспалённой коже, и я впервые увидел не символ своей победы, а руку прежнего хозяина, продолженную моей. Память Эйнстрема снова ударила изнутри: Лиат соглашалась на чужой знак не ради власти и не ради Ванитаса; она пыталась вывести семью из-под удара, а Эйнстрем отдал мне это знание перед смертью. Лиат ещё не знала, что его больше нет, и мой язык прилип к нёбу, когда она спросила, откуда я так уверен в её мотивах.

— Я видел то, что он оставил мне, — ответил я. — Кто? — Ты знаешь. — Где Эйнстрем? Я мог сказать правду, но тогда пришлось бы назвать и собственную вину, поэтому я выбрал молчание. По её лицу скользнула догадка, не дошедшая до смерти; я позволил ей остаться незавершённой и возненавидел себя за облегчение.

— Значит, ты знаешь, что я не выбирала Ванитаса, — сказала Лиат. — Знаю. — Что обряд ничего не изменил. — Знаю. — Что я всё ещё твоя жена. Последнее слово ударило сильнее укуса. Я опустился перед ней на одно колено, не ради покорности, а потому что иначе пришлось бы смотреть на раны с высоты хозяина. — Да. И всё равно ты не пришла ко мне.

— Я пришла к тебе раньше, Арис. Со всем, что у меня было. Ты сам научил меня, почему этого недостаточно. Она сказала это без крика, и во мне не осталось удобной ярости. Только мальчишка, которого однажды не выбрали, и мужчина, сделавший из старой боли оружие против единственной женщины, вернувшейся к нему добровольно.

Я поднял руку к замку ошейника. Лиат отшатнулась так резко, что едва не упала; её страх вошёл мне под ногти. — Снять, — сказал я. — Только снять. — А потом наденешь другой? — Нет. — Ты уже обещал не быть хозяином. — Я не прошу поверить. Просто не двигайся, чтобы металл не разорвал кожу ещё сильнее.

Она стояла неподвижно, но не соглашалась — между этим была пропасть, и я заставил себя её увидеть. Подвёл ключ к замку медленно, оставляя ей время оттолкнуть меня, дождался едва заметного кивка и только тогда повернул. Ошейник раскрылся с сухим щелчком. На шее осталась мокрая багровая полоса; я положил железо на пол и наступил, пока дуга не распрямилась под каблуком. Не искупление. Всего лишь прекращение одной пытки.

Лиат коснулась шеи, будто не верила отсутствию веса, и пошатнулась. Я подхватил её осторожно, не сжимая рёбра. — Отпусти. — Ты упадёшь. — Лучше на камень, чем снова в твои руки. — Камень не знает, где у тебя перелом. Я знаю теперь. — Поздравляю. Ещё немного — и научишься замечать раны до того, как сам их нанесёшь.

Я позвал Маэну. Старая лекарка вошла, выругалась при виде укуса и заставила меня уложить Лиат на узкую кушетку. Она не творила заклинаний и не обещала чудес: ощупала рёбра, проверила зрачки, промыла серые края раны горьким настоем, зафиксировала запястье и сказала, что яд можно замедлить, но не выжечь за один вечер. Когти тоже не вырастут по моему приказу; сначала должны закрыться раны, вернуться еда и сон.

— Сколько? — спросил я.

— Если не заставишь её ходить, драться и участвовать в своих представлениях — несколько недель до нормального движения, дольше до полной силы. Если заставишь, можешь считать не дни, а могилы. Маэна посмотрела на меня так, словно уже выбирала место для моей.

Лиат закрыла глаза; под тонкой кожей виска бился пульс, а ладонь снова легла на живот. Я заметил жест, но не понял его до конца. Хотелось спросить, что она там защищает, однако губы побелели, дыхание стало поверхностным, и вопрос пришлось проглотить. — Никаких цепей, — велел я. — Никто не касается её без разрешения. — Моего разрешения, — не открывая глаз, поправила Лиат. — Твоего, — согласился я.

Маэна подняла бровь, но промолчала. Я накрыл Лиат плащом и взял на руки; желание всё ещё жило во мне, злое и голодное, только теперь рядом с ним стояло её искалеченное тело, и этого оказалось достаточно, чтобы не перепутать жар с правом. Она напряглась, затем позволила донести себя до выхода — не прижалась, не обняла, просто сберегла силы.

— Когда поправишься, я попрошу снова, — сказал я. — Просить ещё не значит получить. — Знаю. — Нет, инкуб. Ты только начинаешь узнавать. Лиат открыла глаза и посмотрела прямо в меня. — Я уже однажды пришла сама. А ты встретил меня цепью. Теперь ждать будешь ты.

Глава 5

«Теперь ждать будешь ты». Эти слова продолжали гореть на языке, пока Маэна промывала ядовитый укус Альгоса на шее, стягивала грудь тугой повязкой и укладывала сломанное запястье между двумя тонкими пластинами. Она не обещала исцелить меня за ночь: яд оставался в крови, рёбра отзывались на каждый вдох, пустые ложа когтей ныли, а желудок принимал только несколько ложек бульона, после которых меня всё равно выворачивало. Тело возвращалось не целиком — по одному глотку, по одному удару сердца, и любой приказ Ариса мог отнять достигнутое.

Две демоницы помогли надеть свободную чёрную рубашку. В их руках не было ошейника, и отсутствие металла напугало почти так же сильно, как прежде его звон: я всё ждала подвоха, нового способа сделать милость поводком. Когда дверь открылась, Арис остановился на пороге и сначала посмотрел на шею, потом на тугую повязку вокруг рёбер, словно проверял, не вернул ли кто-нибудь его вчерашнюю ошибку.

— Пришёл посланник Аша.

Сердце ударилось о рёбра и заставило их вспыхнуть болью. Я села слишком быстро, перед глазами потемнело. Маэна выругалась и толкнула обратно. — Приведи его сюда. — Это военный совет, а не приём у постели. — Тогда совет пройдёт у постели. Я не пройду через площадь только ради твоего удовольствия.

Арис сжал челюсти. Прежний хозяин приказал бы тащить; мужчина, который несколько часов назад раздавил ошейник, молча вышел. Я не успела решить, что страшнее — его ярость или это новое умение останавливаться, — когда в комнату внесли высокий стул, а затем вошли Рамгар, трое командиров и эльф в дорожном плаще с гербом Аша. Никакой площади, тысяч глаз и показательной цепи. Только закрытая комната, в которой всё равно пахло войной.

Посланник увидел меня и на мгновение потерял лицо. Наверное, ожидал дочь Повелителя, а увидел женщину, которую удерживали подушки и повязки. Он быстро склонился. — Мой господин требует вернуть Лиат живой и невредимой. В обмен он отведёт войска от западных поселений и освободит захваченных воинов. О ребёнке не прозвучало ни слова: Аш ещё не мог знать, что я носила его внука.

— Требует? — Арис опёрся ладонями о стол. — Тот самый Аш, который однажды приказал отдать одного ребёнка работорговцам, теперь вспомнил, как звучит слово «вернуть»? Не украшай его вину: он не торговал детьми на рынках, но одного мальчика ему оказалось достаточно, чтобы вырастить целую войну.

— Отец придёт за мной, — сказала я. Хотелось добавить, что Шели за Арисом тоже шла, искала, ломала мир, пока он превращал её отсутствие в удобный нож, но я не знала всей дороги и потому не стала выдавать надежду за доказанный факт. — А твоя мать не знала, где искать. Ты ненавидишь её за то, что она не угадала, на каком рынке тебя спрятали.

Пальцы Ариса на столе дрогнули. Раньше он бы ответил ударом, теперь только посмотрел на меня, и в этом взгляде вспыхнуло то, что он получил из памяти Эйнстрема: знание моей сделки, страха за семью, попытки спасти их всех. — Я знаю, зачем ты пошла к Ванитасу, — произнёс он при свидетелях. — Не смей больше делать вид, будто считаю его твоим мужем. Я считаю тебя женщиной, которая решила за меня, что мне нельзя доверить её правду.

— Потому что ты собирался убить моего отца. — Собирался и собираюсь. — Вот тебе ответ. — Нет. Это причина бояться меня, но не причина отдавать себя тому, кто поставил на тебе паразитический знак. — Я никому себя не отдавала. — Поэтому ты всё ещё моя жена. Слова упали в комнату тяжело; не признание, не прощение — точный факт, который Арис слишком долго резал ложью.

Посланник положил на стол запечатанный приказ. В нём было три дня: если меня не вернут, армия Аша подойдёт к крепости. Срок показался невозможным, пока Рамгар не развернул донесения: передовые отряды уже видели на западной дороге, а основные силы шли следом без остановок. Арис прочитал, передал бумаги обратно и велел готовить стены.

— Передай Ашу, что его дочь жива.

— И свободна? — спросил эльф. Арис посмотрел на меня. На шее больше не было железа, но свобода не возвращалась от одного раскрытого замка. — Нет, — ответил он честно. — Если Аш ударит по крепости, Лиат будет на стене рядом со мной. Я не стану прятать от него цену войны.

— Значит, всё-таки щит, — сказала я. — Я думала, ты учишься. — Я учусь не лгать. Поэтому говорю сразу: если Аш начнёт войну, я не стану делать вид, будто его решения не имеют цены. — Удобный урок для человека, который сам назначает цену чужому телу. Я открыла рот, чтобы ударить сильнее, и в этот момент низ живота стянуло тонкой раскалённой проволокой.

Боль пришла не ударом, а медленным поворотом ключа. Я вцепилась в подлокотники, стараясь не показать, как мир уходит из-под ног, но следующий спазм выгнул спину, повреждённые рёбра отозвались хрустящей болью, а между бёдер стало влажно. Не кровь, уговаривала я себя. Только пот. Только яд. Только страх. Потом на чёрной ткани расплылось тёмное пятно. Арис увидел его одновременно со мной.

Комната исчезла. Остались его лицо, мгновенно ставшее пустым, и мои ладони на животе, будто пальцы могли удержать внутри то, что уже пыталась забрать смерть. Он оказался рядом, опустился на колени, но не коснулся без спроса. — Лиат. Что это? — Ребёнок. Слово вышло вместе с воздухом, которого не хватало. — Наш ребёнок.

Никто не произнёс «сын». Я не знала, кто рос во мне, и сейчас это не имело значения; у жизни не было пола, пока она вытекала тёплой кровью. Арис поднял меня так осторожно, словно впервые понял, что сила может не только удерживать, но и ломать, и крикнул Маэну. Посланник остался стоять с открытым ртом — теперь он увезёт Ашу новость, которой не имел, когда пришёл.

— Спаси малыша, — выдохнула я в шею Ариса, захлёбываясь слезами. — Пожалуйста. Он прижал меня к груди, не задевая рёбра, и впервые за всё время не ответил ни угрозой, ни правом собственности. — Я сделаю всё, что позволит лекарь. Обещание было меньше привычной клятвы и потому страшнее: в нём не было власти над смертью. Только надежда, а надежда всегда находила, куда ударить.

Глава 6

Наш ребёнок. Два слова били в виски, пока я нёс Лиат по коридору, чувствуя сквозь ткань её кровь и стараясь удержать так, чтобы не сдавить повреждённые рёбра. Не наследник, не сын — мы не знали даже этого, — а крохотная жизнь, которую я уже успел тащить на цепи вместе с матерью. Если она угаснет, никакой трон не скроет от меня имя убийцы.

Маэна встретила нас у двери, приказала положить Лиат на чистый стол и вытолкнула всех лишних. Ни сияния, ни слов силы не было: старая демоница приложила пальцы к шее, долго считала пульс, осмотрела кровь, осторожно ощупала живот и понюхала мокрую повязку на укусе у основания шеи. Затем заставила меня держать лампу, потому что мои руки впервые оказались полезнее угроз.

— Ребёнок жив?

— Сердцебиение слишком раннее и слабое, чтобы обещать тебе то, чего я не знаю. Кровотечение есть, но пока не такое, чтобы хоронить. Главная опасность — яд Альгоса, голод и то, что вы таскали её по лагерю со сломанными рёбрами. Маэна говорила ровно, и каждое слово входило под кожу лучше ножа.

Лиат пришла в себя и сразу прижала ладонь к животу. — Он твой, — прошептала она. — Ребёнок твой, Арис. Я знал, что Ванитас не получил её; память Эйнстрема показала достаточно, а сроки не оставляли места чужой крови. Но услышать это от Лиат оказалось совсем другим знанием — тем, от которого подкашиваются ноги даже у человека, привыкшего стоять на переломанных костях.

— Я верю тебе.

Она посмотрела так, будто эти слова опоздали на целую жизнь. — Сейчас? Когда тебе понадобился ребёнок? — Нет. Когда увидел чужую память. Просто позволил ревности быть громче. — Значит, всё понимал, пока надевал цепь. — Да. Признание не очистило рану; оно лишь вернуло ей настоящего виновника. Меня.

Маэна промыла укус настоем, от которого серые прожилки побледнели, но не исчезли, и заново закрепила запястье. Потом дала Лиат несколько глотков горького отвара. — Это остановит спазмы, не яд. Для яда нужен образец слюны Альгоса или тот, кто знает состав. До тех пор — покой, вода, бульон по ложке и никакой вашей семейной войны возле постели.

Я протянул нож к предплечью. — Возьми мою кровь. Маэна выбила клинок из руки. — Твоя кровь не лекарство только потому, что ты решил стать отцом. Не превращай страх в новый обряд. Найди Альгоса живым и привези яд; вот чем будешь полезен.

Лиат застонала, когда новый спазм прошёл через живот. Я шагнул к ней и остановился прежде, чем коснуться. — Можно? Она поняла, о чём я спрашиваю, и сначала отвернулась. — Нет. Одно слово отбросило меня дальше любого удара, но я опустил руку. Маэна заметила и ничего не сказала; её молчание оказалось первым судом, на котором я не пытался убить свидетеля.

Мне пришлось выйти. Я поставил у двери Рамгара, приказал закрыть ворота, отправил две группы по следу Альгоса и отдельно велел: Ванитаса брать живым, если он попадётся. Он не умер и не исчез; убежал, оставив после себя знак на коже Лиат и яд своего палача. Я хотел получить ответы раньше, чем месть снова заставит забыть вопрос.

Когда Маэна впустила меня обратно, кровь уже не текла, но это ещё ничего не решало. Лиат лежала белая, губы потрескались, под глазами залегли тени. На тумбе стояла половина чашки воды; рядом — бульон, к которому она почти не притронулась. — Ближайшие сутки будут решающими, — сказала лекарка. — Если жар усилится или снова начнётся кровь, зови меня, а не богов. Боги в медицине бесполезны примерно как Повелители.

Я сел на пол у стены, оставляя между нами расстояние. — Тебе не обязательно сторожить, — сказала Лиат. — Обязательно. — Боишься, что сбегу со сломанным запястьем и рёбрами? — Боюсь, что закрою глаза и снова тебя не найду. Слова вышли раньше, чем я успел превратить их в приказ.

Она долго молчала. Потом сама взяла мою ладонь здоровой рукой и положила поверх одеяла на живот — не на голую кожу, не как прощение, а как разрешение на одно прикосновение. Под пальцами не было движения; слишком рано. Только тепло её тела и слабое, частое дыхание. Я не назвал ребёнка сыном, не придумал ему лицо и не присвоил будущее. Просто держал руку там, где мог потерять всё, чего ещё не успел узнать.

— По правде, которую дала нам Шели, мы с тобой брат и сестра, — сказала Лиат. — Этот ребёнок родится из того, что в любом другом доме назвали бы проклятием. Её пальцы задрожали на моей кисти. Я знал, что она ошибается: память Эйнстрема разорвала старую ложь и показала, что Фиен принёс Шели младенца, пока та была без памяти, а Веда помогла удержать чужую версию. Но Лиат ещё не слышала признания самой Шели, и правда застряла у меня в горле рядом с тайной смерти Эйнстрема.

Я мог освободить её от одного ужаса прямо сейчас. Не сделал этого — из трусости, из желания оставить себе последнюю карту, из страха, что вместе с кровным запретом исчезнет хотя бы одна причина, по которой она не уйдёт. Моё молчание было ещё одной цепью, невидимой и потому не менее мерзкой. — Я не позволю никому назвать малыша проклятием, — произнёс я вместо правды.

— Даже себе? — Особенно себе. — Ты уже назвал меня предательницей. — И был неправ в том, в чём обвинил. Но не в том, что ты решила всё одна. — А ты ответил тем, что отнял у меня право решать вообще. Мы смотрели друг на друга поверх нерождённой жизни, и никакая красивая клятва не могла сократить расстояние.

— Больше никаких ошейников, цепей и публичных кормлений, — сказал я. — Не ради ребёнка. Ради того, что это было подло. — Ты хочешь награду за то, что перестал пытать жену? — Нет. Хочу, чтобы ты запомнила: я назвал это своим именем. Лиат закрыла глаза; ладонь всё ещё лежала на моей. Она не простила. Просто устала настолько, что даже ненависти требовался сон.

Перед рассветом я вышел к командирам. — Лиат — моя законная жена, — сказал я, не прибавляя к её имени ни Одиар, ни чужой титул: Одиаром когда-то называли меня на рабском рынке, и это имя не принадлежало ни ей, ни Ашу. — Она находится под защитой крепости, но не в рабстве. Никто не входит к ней без её разрешения. Нарушивший приказ ответит перед ней, а потом передо мной.

Когда я вернулся, Маэна спала в кресле, не выпуская из пальцев нож, а Лиат дышала ровнее. Я остался за дверью до утра, потому что войти без разрешения теперь значило снова начать всё с ошейника. За тонкой стеной билось два сердца. Я не слышал второе, не мог приказать ему жить — и впервые власть показалась не вершиной, а пустой ладонью.

Глава 7

Я проснулась без ошейника и первым делом решила, что ребёнок умер. Страх вошёл в меня мгновенно, без стука и предупреждения, разорвал сон, заставил обеими руками вцепиться в живот. Под ладонями была только тишина. Ни движения, ни ответа, ни той крохотной искры, которую я ещё не могла чувствовать телом, но уже ощущала каждой мыслью. Внутри меня всё оборвалось, полетело вниз, к самому дну, где не существовало ни света, ни воздуха.

— Нет… малыш, нет…

Я попыталась встать. Боль прошила низ живота, перед глазами почернело. Ноги соскользнули с постели, и я рухнула бы на пол, если бы чьи-то руки не подхватили меня.

— Ты решила закончить то, что я едва успела исправить?

Маэна уложила меня обратно. Я схватила её за запястье.

— Ребёнок жив?

— Жив. — Но я ничего не чувствую. — Потому что слишком рано. Ребёнку не полгода, чтобы бить тебя пятками по рёбрам; сейчас тебе придётся верить моим пальцам и собственному дыханию. Лежи.

Воздух вернулся в лёгкие обжигающей волной. Я закрыла лицо руками, но слёзы просочились между пальцами: плакала от облегчения так, будто уже держала ребёнка и только что вырвала у смерти, хотя не знала ещё ни лица, ни голоса, ни даже того, кем он родится.

Маэна молча поправила одеяло. Старая демоница умела быть милосердной единственным известным ей способом — делая вид, что не замечает чужой слабости. — Где Арис? — Вопрос вырвался сам, и я возненавидела себя ещё до того, как он прозвучал полностью; Маэна приподняла бровь.

— Хочешь, чтобы я его позвала? — Хочу знать, откуда ждать следующего удара. — От двери. Он простоял за ней всю ночь.

Я повернула голову. Толстая деревянная створка была закрыта, за ней не слышалось ни шагов, ни дыхания, но кожа на затылке мгновенно покрылась мурашками. Арис был там; я чувствовала его, как приближение грозы, от которой воздух становился тяжелее, кровь — горячее, а тело — предательски живым. — Почему не вошёл? — Я запретила. — И он послушался? — После того как я пригрозила иначе привязать его пуповиной к воротам.

Я невольно усмехнулась; смех тут же отозвался болью, но эта боль была почти человеческой, терпимой. — Значит, великий Повелитель всё-таки боится старух.

— Великий Повелитель боится двух женщин, — хмыкнула Маэна. — Одну я сейчас лечу. Вторую он запер так глубоко, будто камень может заглушить имя. Улыбка высохла на губах. — Шели. — Он рассказывал? — Арис не рассказывает. Он швыряет обломки прошлого и ждёт, что мы сами порежемся о правду. Маэна пожала плечом. — Тогда не собирай за него целую историю. Заставь сказать то, что помнит, и отдельно — то, что только решил помнить.

За дверью что-то скрипнуло. Он слышал. Маэна усмехнулась уголком рта, поднялась и убрала чаши со стола.

— Я принесу отвар. Не убивайте друг друга хотя бы до моего возвращения. Мне уже надоело стирать вашу кровь с пола.

Она открыла дверь. Арис стоял, прислонившись плечом к стене. Без доспеха, в чёрной рубашке с закатанными рукавами. На предплечье белела свежая повязка, под ней проступила кровь. Длинные волосы рассыпались по плечам, на красивом лице застыла бессонная жестокость. Он выглядел так, будто всю ночь не охранял мою дверь, а допрашивал самого себя и остался недоволен ответами.

— Она проснулась, — сказала Маэна.

— Я слышал.

— Тогда знаешь: волноваться ей нельзя.

— От одного моего лица никто ещё не умирал.

— Ты удивительно плохо знаком со своим лицом.

Маэна ушла. Арис вошёл и прикрыл дверь. Не запер. Я заметила и разозлилась на себя за то, что заметила. В руках он держал поднос. Мясной бульон, хлеб, ягоды, вода. Никакой демонстративной роскоши, никакой еды с ладони. Поставил рядом с постелью и отступил.

— Ешь.

— Просить ты научился только один раз?

Скулы напряглись.

— Пожалуйста, Лиат, поешь.

От этих слов стало больнее, чем от приказа. Потому что они принадлежали тому Арису, которого я любила. Не Повелителю, не хозяину, не мстителю — мужчине, способному произнести моё имя так, будто это молитва, в которую он сам не верит.

— Не надо, — прошептала я.

— Что? — Не становись прежним на несколько минут. Я потом не могу пережить, когда ты снова исчезаешь. Арис опустил взгляд; между нами лежали осколки всего, что мы сделали друг с другом, и любой шаг резал ступни. — Прежнего меня никогда не было. — Был. Возле моря, когда ты боялся звёзд и всё равно смотрел на них ради меня. — Тот раб умер. — Нет. Ты запер его глубже всех пленников и каждый день заглушаешь его голос новыми криками.

Арис оказался возле кровати так быстро, что я не успела отшатнуться. Ладонь легла рядом с моим бедром, матрас прогнулся под весом его тела.

— Не произноси её имя.

— Шели.

— Лиат.

Слово уже поднималось к губам, но вместе с ним под ладонью будто шевельнулась моя вина. Шели была моей матерью по крови, Арис — её сыном по той правде, которую она дала нам обоим, а значит, мужчина возле моей постели оставался моим братом. Я любила его, носила его ребёнка и всё ещё не знала, как жить внутри этой невозможности; он же смотрел на меня так, словно боялся совсем другой правды.

— Шели. Твоя мать.

Серебро затопило глаза. Пальцы впились в простыню, ткань затрещала.

— Моя мать оставила меня.

— Она не знала, где ты.

— Она должна была перевернуть мир.

— Возможно, переворачивала не ту сторону.

— Не защищай её.

— Я защищаю не её. Я пытаюсь остановить тебя раньше, чем ты перережешь Шели горло и узнаешь, что всю жизнь мстил картине, которой никогда не видел собственными глазами.

— Она выбрала Аша.

— А ты уверен, что дал ей возможность выбрать тебя?

Он отпрянул, словно я ударила. Несколько мгновений молчал, затем рассмеялся — тихо и страшно.

— Ты лежишь в моей крепости, носишь моего ребёнка и убеждаешь меня простить женщину, которая спит с твоим отцом. В тебе точно нет инстинкта самосохранения.

— Есть. Поэтому хочу, чтобы хоть один из вас перестал повторять одну и ту же бойню.

— Поздно.

— Пока мы живы, не поздно.

— Твой отец идёт сюда с армией.

У меня пересохло во рту.

— Откуда ты знаешь?

Арис положил на одеяло два листа. Первый был донесением разведчиков: передовые отряды Аша шли по западной дороге, основное войско двигалось следом и могло подойти к крепости раньше обещанных трёх дней. Второй оказался клочком грубой бумаги, пахнущей сыростью и копотью; на краю темнела печать самой крепости Ариса, а не внешний герб.

Почерк Шели я узнала сразу — острые буквы, чуть наклонённые вправо, будто даже запертые слова пытались выбраться. В углу чужой рукой было приписано всего два слова: «Лиат беременна». Ниже почерк Шели прорезал бумагу до дыр: «Арис. Аш придёт, когда узнает, где Лиат. Не наказывай её и ребёнка за то, что сделали мы. Ты уже держишь меня внизу; возьми мою жизнь, если тебе всё ещё нужна жизнь за жизнь, но позволь мне увидеть дочь».

Бумага задрожала в руках. — Она здесь? — Была здесь ещё до того, как я нашёл тебя. — В твоём подвале? Арис не ответил; этого хватило. Пока я пыталась выжить у Ванитаса, Шели уже сидела в крепости собственного сына, а он позволял мне говорить о женщине, которая якобы не пришла.

— Кто передал письмо? — Стражник из нижних камер. Уже наказан. — За то, что не дал тебе спрятать её голос? — За нарушение приказа. — Что ты ответил? — Ничего. Я хочу услышать просьбу не с бумаги. — Ты хочешь поставить её на колени. — Да. Ответ прозвучал без украшений, и от него стало холоднее, чем от лжи.

— Она не отдавала тебя добровольно, — сказала я. — Ты не знаешь. — Тогда расскажи, что знаешь, а не то, чем кормил себя на аренах. Арис долго молчал, глядя мимо комнаты. Потом сел возле окна слишком прямо, словно воспоминание могло напасть со спины.

— Последнее ясное, что осталось у меня от неё, — руки и голос. Потом провал. Чужие лица. Дорога. Рынок. Я годами заполнял пустоту одной картиной: она смотрит, как меня уводят, и выбирает не бежать следом. — Но ты этого не видел. — Нет. — А Аш? — Позже он признал, что приказ исходил от него. Это всё, что доказано.

Его пальцы сжались на подлокотнике. — Иногда мне кажется, что я помню, как она сопротивлялась, как её заставили разжать руки. Но у этих картин нет ни звука, ни запаха. Я придумал их позже. Настоящими оставались только детская пустота, признанный приказ Аша и долгие годы, за которые боль успела вырастить собственную версию.

— Ты уже знаешь, что память может лгать, — сказала я. — Эйнстрем показал тебе мою. При его имени лицо Ариса стало неподвижным. — Он показал достаточно. — Где он? — Не сейчас, Лиат. — Ранен? Арис отвёл глаза, и я приняла молчание за отказ отвечать, не зная, что за ним уже стояла смерть.

— Значит, чужой памяти ты поверил, а собственной пустоте веришь ещё сильнее. — Пустота хотя бы не притворяется любовью. — Шели любит тебя. — Она любит мальчика, которого потеряла. Я не он. — Тогда зачем хранишь её письмо? — Чтобы однажды сжечь у неё на глазах. — Лжёшь. Если бы хотел только уничтожить, не принёс бы его ко мне.

Я протянула руку и коснулась перевязанного предплечья. Арис перевернул ладонь, сомкнул пальцы на моём запястье, но не сжал. — Не лезь туда, Кареглазая. — Куда? В рану? Ты сам поселился внутри неё и тащишь туда всех нас.

— Я могу сделать больно. — Уже сделал. Его взгляд опустился к моей шее, где кожа после ошейника всё ещё саднила; Арис провёл большим пальцем рядом с раной, не касаясь, словно расстояние в толщину волоса могло отменить то, что он сделал.

— Я не должен был надевать его, — выговорил он. Сердце болезненно ударилось о рёбра. — Что ты сказал? — Ты слышала. — Нет. Повтори. Я хочу запомнить единственный случай, когда великий Арис признал ошибку.

— Я не признавал ошибку. — Его губы искривились. — Я признал, что выбрал плохой инструмент. Ошейник оставляет следы на том, что принадлежит мне. Надежда успела сделать один вдох и захлебнулась; я выдернула руку. — Вот теперь узнаю тебя, — бросила я. Но он не усмехнулся, продолжая смотреть на мою шею, и в серебряных глазах было столько отвращения к себе, что ложь не спасла ни его, ни меня.

— А потом позову Аша и покажу, каково смотреть, когда у тебя отнимают жену, — произнёс он так ровно, что меня затрясло.

— Ты используешь меня и ребёнка как приманку для отца, а мать — как нож. В твоих руках любовь всегда получает лезвие.

— Я хорошо учился у вашей семьи.

— Тогда превзойди учителя не жестокостью.

Арис взял письмо. На миг задержал пальцы на подписи Шели, потом поднёс бумагу к пламени светильника.

— Нет!

Я рванулась, но боль остановила. Край письма почернел. Огонь побежал по строкам, пожирая предложение за предложением. Шели просила прощения без слова «прости», а он смотрел, как её голос превращается в пепел.

— Ты чудовище.

— Она знает, кем я стал. — И всё равно пишет тебе. Арис усмехнулся, но пальцы на письме побелели. — Поздняя любовь удобна: можно плакать над тем, кого не нашла, и не видеть живого. — А твоя любовь удобнее? Ты вёл беременную жену на цепи и называл это правом. По крайней мере Шели просит отдать за меня себя; ты всё ещё заставляешь расплачиваться других.

Он бросил горящий лист в чашу. Пламя осветило лицо снизу, сделало прекрасные черты демоническими.

— Одержимостью.

— Наконец-то честный ответ.

Арис подошёл к постели. Я напряглась, но он лишь взял миску с бульоном, опустился на край и зачерпнул ложкой.

— Ешь.

— Нет.

— Мы уже выяснили, что моё «пожалуйста» причиняет тебе боль. Вернёмся к приказам.

— Я могу сама.

Он протянул миску. Пальцы дрожали едва заметно. Не от слабости — от письма, которое он только что сжёг вместе с возможностью ответить матери. Я взяла ложку, но рука не слушалась после пыток. Металл ударился о край, бульон пролился на простыню. Арис молча забрал ложку.

— Не смей.

— Что именно? Видеть, что Альгос сделал с твоими пальцами?

— Жалеть.

— Я не жалею. Я выбираю, в какой последовательности вырывать ему кости.

— Он уже мёртв?

— Нет.

— Почему?

— Потому что быстрая смерть — подарок.

По позвоночнику прошёл холод. Я знала, что должна испытать удовлетворение: Альгос резал меня почти семь дней, и каждый из них казался отдельной жизнью. Но в глазах Ариса я увидела не только месть за меня — там голодало его собственное прошлое; он будет пытать палача, пока тот не станет каждым хозяином, державшим его цепь, а потом всё равно не насытится. Арис поднёс ложку к моим губам.

— Открой рот.

В памяти вспыхнула площадь, мясо на его пальцах, кровь от укуса. Я отвернулась.

— Не так.

Он замер. Затем положил ложку обратно в миску и поставил поднос мне на колени.

— Хорошо. Когда сможешь.

Это маленькое отступление разбило меня сильнее насилия. Я смотрела на него и не понимала, кого ненавидеть — чудовище, которое сломало меня, или мужчину, который учился не ломать дальше.

— Арис.

Он обернулся у двери.

— Не трогай Шели.

— Ты просишь за неё?

— Я прошу за тебя.

— Тогда зря.

Он вышел. Я заставила себя поесть. Каждая ложка пахла его кровью, хотя в бульоне её не было. Потом задремала, прижав ладонь к животу, и проснулась от ощущения чужого присутствия. Арис сидел на полу возле кровати.

В комнате стемнело. Он прислонился спиной к стене, голову откинул, глаза закрыл. Рядом лежал меч. В руке — узкая серебряная лента, скрученная в кольцо.

— Что это?

Он открыл глаза.

— Ничего.

— Ты плохо лжёшь во сне.

Я протянула руку. Арис не отдал то, что держал, но разжал пальцы: на ладони лежала узкая полоса серебра, неровно согнутая в кольцо, со следами напильника и свежего жара. Ни рун, ни обещанной магии — просто металл, который он несколько часов мучил руками, потому что собственные мысли мучить было уже невозможно.

— Для ребёнка? — спросила я.

— Не знаю. Хотел сделать что-то, что нельзя использовать как оружие. — И получилось? — Пока только обжёг пальцы. Он положил незаконченный ободок мне на ладонь; металл ещё хранил слабое тепло. Я сжала его и почувствовала не оберег, не новое правило древних племён, а чужую неловкую попытку оставить будущему ребёнку вещь без клейма владельца.

— Малыша никто не продаст, — сказала я. — Никто, — ответил Арис. — Не отнимет у нас, не назовёт ненужным и не заставит заслуживать право остаться. — Поклянись. Он наклонился, но не коснулся живота, пока я сама не положила его руку поверх своей. — Клянусь своей кровью.

Я хотела поверить и на одно мгновение увидела ребёнка мостом между нами, но старая правда тут же поднялась из глубины: Арис был сыном Шели, я — её дочерью, и в моей крови росло то, что я считала плодом любви между братом и сестрой. Он заметил, как я побледнела. В серебряных глазах мелькнуло знание, почти готовое стать словами, однако Арис лишь сильнее накрыл мою руку и снова промолчал.

Я коснулась волос Ариса. Он замер, потом медленно поднял лицо. Серые глаза потемнели. Между нами натянулось то самое мучительное желание, которое не умело умирать даже под слоями ненависти.

— Не смотри так, — прошептала я.

— Как?

— Будто можешь вернуть нас.

— Я могу.

— Нет. Ты можешь только захватить территорию, на которой мы когда-то жили.

Он приблизился. Его дыхание коснулось губ. Моё тело отозвалось болезненным жаром, и от этого предательства на глаза навернулись слёзы.

— Скажи, чтобы я остановился.

— Ты когда-нибудь слушал?

— Сегодня буду.

Его рот находился в одном вдохе от моего. Я чувствовала тепло, терпкий запах кожи, видела тонкий шрам над губой. Хотела поцеловать. Хотела вонзить зубы. Хотела вернуть мужчину, которого никогда не существовало отдельно от чудовища.

— Остановись, — сказала я.

Арис закрыл глаза и отстранился. Сразу. Меня пронзила такая боль, будто я сама оттолкнула последнюю живую часть себя. В этот момент над крепостью заревели боевые рога. Один. Второй. Третий.

Арис вскочил, меч оказался в руке. За стенами загрохотало, по коридору понеслись шаги, кто-то крикнул о западной дороге. Он распахнул окно: вдали двигалась полоса белых факелов, над ней поднимались знамёна с чёрным драконом. Не армия, возникшая из воздуха, — те самые передовые отряды, о которых предупреждали разведчики, уже занимали гряду перед крепостью; основные силы Аша шли следом.

Я поднялась, забыв запрет лекаря, и боль тут же согнула пополам. Арис успел подхватить прежде, чем я ударилась о пол. — Отпусти меня к отцу. — Нет. — Ты поклялся, что ребёнка никто у нас не отнимет. — Поэтому останешься здесь и будешь лежать, пока Маэна не разрешит встать.

Дверь распахнулась. Рамгар стоял на пороге, тяжело дыша. — Люди Аша требуют переговоров у внешней стены. И ещё... женщина в нижней камере услышала рога, подняла такой шум, что половина стражи решила, будто начался штурм изнутри. Требует, чтобы её привели к тебе и Лиат.

Арис стал неподвижным. — Приведите её во внутренний двор. Без цепей. Ворота не открывать. — Кого? — спросила я, хотя уже знала. Рамгар посмотрел сначала на него, потом на меня. — Шели. Твою мать. Из его же подвала.

Глава 8

Имя Шели осталось висеть между нами тяжелее любого приказа. Десятилетиями мальчишка с аукционного помоста представлял эту встречу иначе: она бежит к нему, узнаёт, выбирает; теперь мать поднималась из моей же камеры, а он всё ещё хотел рвануться навстречу. Повелитель заставил тело остаться возле Лиат и считал удары сердца, пока не перестал слышать в каждом своё детское имя.

— Стража держит оружие опущенным, — сказал я Рамгару. — Если люди Аша начнут штурм, увести Шели в башню. Рамгар посмотрел с тем знакомым отвращением, которое появлялось всякий раз, когда во мне узнавали бывших хозяев. — Ты говоришь о своей матери. — Я говорю о пленнице и жене врага. — Эти слова не отменяют первых.

Лиат стояла у кровати, опираясь здоровой рукой о стену; после кровотечения лицо было белее рубашки, дыхание оставалось мелким из-за рёбер, а повязка на шее скрывала след ядовитых клыков; действие яда Маэна только замедлила. — Ложись. — Я хочу видеть её. — Ты не дойдёшь до двора. — Тогда отнеси. Или признай, что запрет нужен не лекарю, а тебе.

Я хотел запереть дверь, но воспоминание об ошейнике уже лежало между нами распрямлённым железом. — В кресле, с Маэной и Рамгаром. При первой боли вернёшься. — Ты снова решаешь за меня. — Я называю условия, при которых не придётся выбирать между твоей ненавистью и могилой ребёнка. — Малыш не твой щит. — Знаю. Поэтому спрашиваю: согласна? Лиат кивнула не мне — собственной необходимости увидеть Шели. Но этого было достаточно.

Во внутреннем дворе горели факелы. Внешние створки оставались запертыми, бойницы заняли лучники, а с западной гряды доносились рога армии Аша. Никакого торжественного прохода от ворот: стражники вывели Шели из боковой лестницы, ведущей к камерам. На ней было то же серое платье, в котором её взяли, волосы заплетены в тяжёлую косу, на запястье чёрная лента. Она щурилась от света после подвала и всё равно увидела меня раньше, чем всех остальных.

Я узнал бы её среди тысяч миров. Она остановилась; губы разомкнулись, синие глаза наполнились слезами, некрасивыми и жадными, а я почувствовал, как детская ладонь внутри меня тянется к её руке. Стиснул пальцы на рукояти меча. Никакой крови между нами не было — это я уже знал из памяти Эйнстрема, — но тело помнило женщину, которая кормила, укрывала и однажды назвала сыном, сильнее любой родословной.

— Арис...

Моё имя в её голосе вошло под рёбра тупым лезвием. Я не ответил. Сверху скрипнула дверь, и на галерее показались Рамгар с креслом и Маэна, поддерживавшая Лиат. Увидев дочь, Шели рванулась к лестнице; стражники шагнули наперерез, но я поднял ладонь. — Пропустите.

Лиат не стала изображать силу: дождалась, пока её спустят, и только возле последней ступени поднялась, держась за плечо Маэны. Шели приняла её осторожно, одной рукой обняла за спину, второй поддержала затылок, не сдавливая повреждённые рёбра. Они плакали, целовали друг другу щёки, шептали имена, а я смотрел и чувствовал, как внутри выворачивает кости, потому что в этом объятии нашлось место для страха, прощения и возвращения. Для меня места не было.

— Девочка моя, что они сделали? — Шели заметила тугую повязку вокруг рёбер, искалеченные пальцы, затем её взгляд остановился на ядовитом укусе и багровой полосе вокруг шеи. Тепло исчезло с лица. Она повернулась ко мне, и в свете факелов её глаза вспыхнули таким белым бешенством, что воины невольно отступили, вспомнив женщину, которая когда-то вела армии одним голосом. — Ты надел на неё цепь?

— Да. — Она носит твоего ребёнка. — Тогда я ещё не знал. — А если бы не носила, унижение стало бы допустимым? Мне нечем было прикрыться. Лиат смотрела поверх её плеча без торжества, только устало, и я заставил себя произнести то, что не смывало кровь, но хотя бы переставало называть её водой: — Нет. Ошейник был моей ошибкой. Я снял его и больше не надену.

Шели коснулась края раны, не задевая кожу. — След уже есть. — Вижу. — Ты видишь шею. Остальное придётся увидеть позже, когда Лиат сможет смотреть на тебя и не ждать нового приказа. В её словах не было аккуратной мудрости, только ярость матери; она не объясняла мне устройство травмы, а удерживала пальцы, чтобы не ударить.