«Эльфийское стекло 3» — читать онлайн бесплатно

Глава 1. Тариэль

Кулак врезался в скулу. Голова мотнулась, перед глазами вспыхнуло багровым, рот наполнился металлическим привкусом. Следующий удар пришёлся под дых. Тариэль согнулся, воздух вырвался из лёгких с хрипом, он не пытался закрыться.

— Вставай! — прорычал Вилл, хватая его за ворот. — Вставай, остроухий ублюдок!

Тариэль не ответил. Колени подогнулись, он рухнул на каменный пол.

Вилл рывком поднял его за грудки, замахнулся снова. Лицо капитана — перекошенное, красное, со вздувшимися жилами на лбу — было совсем близко. От него пахло ромом и чем-то едким, звериным.

— Ты должен был её защищать! — Кулак впечатался в челюсть. — Ты! Грёбаный король!

Тариэль качнулся, но устоял. Из разбитой губы потекла кровь, закапала на белый ворот рубашки. Он не вытирал, только смотрел куда-то сквозь Вилла, в пустоту.

— Ответь мне! Что ты за король такой, если даже женщину не уберёг?!

Рейдан шагнул было вмешаться, но Тариэль едва заметно качнул головой. Пусть бьёт. Боль была единственным, что хоть как-то заглушало пустоту внутри: понятная, простая, не та, что грызла изнутри.

Агата стояла у стены, вжав голову в плечи: лицо в ссадинах, на виске запёкшаяся кровь, одежда до сих пор влажная, прилипшая к телу. Она молчала, только пальцы сжимались в кулаки. Каждый удар, обрушивающийся на Тариэля, заставлял её вздрагивать, словно били её саму.

— Вилл, прекрати, — наконец выдавила она, но голос прозвучал глухо и неубедительно.

Капитан не слышал. Он снова замахнулся. На этот раз Тариэль не устоял — рухнул на одно колено. Перед глазами поплыло. Он сплюнул кровь на камень и вдруг поймал себя на мысли, что заслуживает этого. Всего, что сейчас происходит, и даже больше. Он, король эльфов, позволил ей уйти. Поверил в план, в расстановку сил, в то, что двух дюжин солдат хватит. А их не хватило. И теперь Леи нет.

— Что ты молчишь? — Вилл схватил его за волосы, заставляя поднять голову. — Скажи хоть что-нибудь!

Тариэль посмотрел на него мутными, остекленевшими глазами. В них не было ни гнева, ни страха. Только бездна.

— Бей, — тихо сказал он.

Вилл замер. Рука, занесённая для удара, дрогнула. Он смотрел на избитое, опухшее лицо короля и вдруг понял: этот эльф уже мёртв внутри. Он не защищается, потому что ему всё равно.

Капитан разжал пальцы. Тариэль тяжело осел на пол. В зале повисла звенящая тишина, нарушаемая лишь прерывистым дыханием присутствующих.

— Будь ты проклят, — выдохнул Вилл и, пошатнувшись, вышел прочь.

Рейдан бросился к другу. Попытался поднять, но Тариэль отстранил его руку. Поднялся сам, медленно, как старик. Вытер кровь с губы тыльной стороной ладони.

— Лекаря? — спросил Рейдан, но Тариэль уже шёл к выходу.

Он двигался как во сне. Шаги гулким эхом разносились по коридору. Мимо проплывали лица — он не различал их. Кто-то что-то говорил — он не слышал. Только холод в груди, только пульсация в висках.

Глава 1.2. Тариэль

Тариэль стоял на балконе. В лицо дул пронизывающий ветер, но он не чувствовал холода. Щека распухла, губа саднила. Скулы ныли тупой, тянущей болью. Но это было ничто. Сущий пустяк по сравнению с тем, что разрывало грудную клетку.

Перед внутренним взором снова и снова прокручивалось одно и то же: он отпустил её. Он, дурак, решил, что так будет лучше. Что они справятся. Что удача на их стороне.

Боги, как он ошибался.

Снизу доносились голоса. Он посмотрел туда, и увиденное заставило его похолодеть. В саду, среди деревьев, собирались эльфы. Они стекались ручейками к специально возведённому постаменту, укрытому белым шёлком. В руках у собравшихся были цветы. Белые лилии.

«Они хоронят её, — пронеслось в голове. — Они хоронят ту, чьё тело не найдено».

Эта мысль показалась ему чудовищной, невыносимой. Он сжал перила балкона до боли в костяшках. В горле стоял ком.

«Фарс. Лживый спектакль».

Тариэль скользнул взглядом по толпе. Ни матери. Ни отчима. Аврора наверняка ещё не знает, сидит сейчас на Драконьем Пике, не ведая, что дочери больше нет. Марк в Гутабурге — до него весть тоже не дошла. А может, и к лучшему.

Церемония началась. Тариэль не спустился вниз, хотя обязан был — как король, как тот, кто любил её. Но ноги словно приросли к каменным плитам. Он не мог. Не мог стоять там, среди скорбных лиц, делать вид, что принимает их соболезнования, произносить пустые слова о долге и жертве.

Их слова — ничто. Их скорбь — ничто. Они не знали её так, как знал он. Не чувствовали тепло её дыхания на своей коже. Не видели, как вспыхивают янтарём её глаза, когда она злится, и как они становятся мягкими, точно расплавленный мёд, когда она смотрит на него ночью, в тишине спальни.

Они не знали. И никогда не узнают.

Тариэль всмотрелся в собравшихся. Вот Агата. Она стояла в первом ряду, прямая, как струна. Лицо — маска. Но Тариэль видел, как дрожат её пальцы, сжимающие стебель лилии. Чуть поодаль — Вилл. Он стоял отдельно ото всех, скрестив руки на груди. Даже отсюда Тариэль видел, как капитан стискивает зубы. После вчерашней сцены Вилл избегал встречаться с ним взглядом.

Агата вышла вперёд, когда наступила тишина.

Воительница выглядела так, будто не спала несколько дней. Лицо серое, под глазами тени. Она окинула взглядом собравшихся и запела.

Голос её — низкий, грудной — разнёсся над садом. Он поднимался к небу, проникал в каждую щель, заставляя холодеть даже тех, кто не понимал слов. Агата пела на старом наречии гномов, но Тариэль, знавший немало языков, разбирал каждое слово:

«Спускалась русалка к холодной воде,

Распутала косы на мёрзлой скале.

Она не глядела на лунный чертог —

Всё чудился берег, где милый продрог.

Ой, море, не мучай, ой, ветер, не рви —

Верни мне его хоть на каплю любви.

Я выменять душу за жизнь не боюсь,

Я пеной солёной к ногам опущусь.

Но море молчало, и ветер стихал,

Лишь берег пустой тишину колыхал.

Растаяла дева в седой глубине —

Остался лишь голос, дрожащий во тьме».

Голос Агаты дрогнул на последней строке. Она замолчала, и тишина после песни показалась оглушительной. Кто-то из эльфиек всхлипнул. Агата опустила голову, плечи её затряслись.

Тариэль слушал, и слова отзывались в нём эхом. Песня была не о русалке — о Лее. О той, что пожертвовала собой, растворилась во вспышке, не оставив даже горстки пепла.

По толпе прошло движение. К постаменту вышли двое эльфов в церемониальных одеждах. Они зажгли чаши с благовониями. Дым поднялся к небу серыми струйками, поплыл над садом. Запах мирры и лумелии достиг балкона. Тариэль вдохнул его, и его замутило. Запах похорон. Запах лжи.

«Она не умерла. Она не могла умереть».

Рука сама собой потянулась к перстню. Он носил его не снимая — массивное серебро, холодное и тяжёлое. В оправе мерцал камень — парный лунный обсидиан. Точно такой же был в кулоне, что Тариэль подарил Лее.

Он поднёс перстень к глазам. Камень пульсировал. Едва заметно, но пульсировал. Если бы Лея была мертва, обсидиан погас бы, стал мутным и безжизненным. Но нет — в глубине его по-прежнему теплился свет. Слабый, как уголёк под слоем пепла, но живой.

Тариэль смотрел на камень, и в груди что-то дрогнуло. Первая за весь день мысль, которая не была о смерти.

«Она жива».

Он не знал, где она. Не знал, что с ней. Но камень не лгал. Лунный обсидиан, созданный магами древности, не ошибался. Он был связан с жизненной силой владельца. И пока камень светится, пусть еле-еле, — есть надежда.

Внизу тем временем продолжалась церемония. К постаменту вышел жрец. Он начал читать заупокойную молитву. Голос его был монотонным, почти усыпляющим.

— ...ибо нет большего дара, чем жизнь, отданная за други своя...

Тариэль слушал и не слышал. Слова проходили сквозь него, не задевая. Он смотрел на камень в перстне и цеплялся за его слабую пульсацию, как утопающий — за обломок мачты.

— ...и возвращается плоть в землю, а дух — к истокам магии...

«Нет, — думал Тариэль. — Нет, не возвращается».

Он вспомнил утро перед битвой. Лея стояла у окна их спальни, кутаясь в шаль. Рассвет красил её волосы в медь. Она обернулась к нему и улыбнулась той самой своей улыбкой, от которой у него всегда перехватывало дыхание.

Почему он отпустил её? Почему не настоял, чтобы она осталась в замке? Почему, чёрт возьми, он вообще позволил ей участвовать в этой войне?

Ответ был прост. Потому что Лея Рейн никогда не слушалась приказов. Потому что она была упряма, как тысяча демонов.

Он стиснул перстень. Камень мерцал.

— Ри? — раздался голос за спиной.

Тариэль вздрогнул. Он не слышал шагов. Обернулся — в дверях стоял Рейдан. Лицо друга было хмурым, на скуле багровел свежий синяк. Должно быть, досталось, когда он пытался разнять драку.

— Ты должен спуститься, — негромко сказал Рейдан. — Эльфы ждут слова короля.

— Пусть ждут.

— Тариэль...

— Я сказал: пусть ждут.

Рейдан помолчал. Он видел состояние друга и понимал, что давить сейчас — только хуже сделать. Но он также осознавал, что эльфы не поймут. Они уже роптали. Король, который даже не явился на похороны огненной девы, — такого Линден не прощал.

— Ты хотя бы знаешь, что говорят в городе? — тихо спросил Рейдан.

— Мне плевать.

— Зря.

Тариэль криво усмехнулся. Разбитая губа тут же напомнила о себе болью.

— Ты здесь, на балконе, а они — там, в саду. И они хоронят твою женщину.

— Они хоронят призрак, — отрезал Тариэль и поднял руку с перстнем. — Видишь?

Рейдан прищурился. Камень едва пульсировал в оправе.

— Это ещё ничего не значит, — осторожно произнёс он.

— Значит, — с нажимом сказал Тариэль. — Она жива. Я чувствую это.

— Камень может ошибаться. Артефакты не вечны, ты сам знаешь.

— Не в этот раз.

Он отвернулся. Внизу жрец закончил молитву и теперь возлагал венок из белых лилий. Эльфы один за другим кланялись, оставляли цветы. Агата стояла на коленях, закрыв лицо руками.

— Посмотри на это, — проговорил Тариэль. — Всё это — фарс. Нет тела. Нет доказательств смерти. Но они уже хоронят её.

— Агата сказала… Взрыв был такой силы. Ри, ты сам видел.

— Агата сказала, что не нашла тела, — перебил он. — Только оплавленный меч. Мы тоже. Этого мало.

— Этого достаточно, чтобы считать её погибшей.

— Нет. Недостаточно.

Тариэль резко повернулся к другу. В его глазах сверкнула искра — отчаянная, полная необъяснимой надежды. Он цеплялся за соломенку.

— Ри, ты обезумел.

— Я найду её, — сказал Тариэль. — Я не знаю как, но найду.

Рейдан вздохнул:

— Даже если она жива, где ты будешь искать?

Тариэль не ответил. Он снова посмотрел вниз. Церемония подходила к концу. Эльфы расходились, оставляя белые лилии у подножия постамента. Цветы укрывали землю, как снег.

Агата отошла в сторону и теперь стояла у старого дуба. Плечи её были опущены, подбородок дрожал.

«Она винит себя», — понял Тариэль.

В этом они были похожи. Каждый из них нёс свою вину. Вилл — за то, что не был рядом. Агата — за то, что не уберегла. Тариэль — за то, что отпустил.

Он снова сжал перстень. Пульсация камня отдавалась в пальцах, как далёкое сердцебиение. Слабое, но ритмичное.

— Завтра я отправлюсь на поиски, — сказал он, не оборачиваясь.

— Куда?

— К озеру. Туда, где всё случилось.

— Тариэль, прошло три дня. Если она выжила, то давно не там.

— Я начну оттуда.

Рейдан хотел возразить, но посмотрел на друга — на его избитое лицо, на перстень, который он сжимал, как величайшую драгоценность, — и промолчал.

— Я пойду с тобой, — сказал он наконец.

— Нет. Останешься здесь. Присмотришь за пиратом — он в ярости может наделать глупостей.

— За Виллом пусть Агата присматривает. Я нужен тебе.

Тариэль покачал головой.

— Ты нужен здесь. Как мой голос.

Рейдан скрипнул зубами.

— Булгур справится с этой задачей.

— Рей, идёт война. Мы отбросили снарков, но лишь на время.

— Вот именно. Куда ты собрался?

— Я не могу иначе.

Внизу сад почти опустел. Только белые лилии лежали у постамента. Ветер трепал шёлковые ленты, повязанные на ветвях.

Тариэль в последний раз бросил взгляд вниз и отвернулся. Он не мог больше смотреть на это. Не мог видеть, как они хоронят его любовь.

— Тебе не кажется странным это нападение? — вдруг спросил Рейдан.

— Кажется.

— Будто в нём и состоял весь план. Может, целью был не Линден, а княжна?

— Может. Если снарками и вправду управляет тёмный, — ответил Тариэль.

— Тогда… Как он узнал, что Лея здесь?

— Может, и не знал до поры. Чёрт разберёт, что происходит! Может, он чует магию, это вполне логично. Твари ведь зачем-то полезли именно в цеха. Не хочу сейчас об этом думать.

Тариэль ушёл с балкона. Вскоре его шаги гулким эхом разнеслись по коридору. Рейдан не последовал за ним.

В спальне было темно. Тариэль не стал зажигать свет — просто опустился на край постели, на ту половину, где обычно спала она. Провёл ладонью по подушке. Запах её волос почти выветрился.

Тариэль поднёс перстень к губам. Камень всё так же еле уловимо мерцал.

— Где ты? — прошептал он в темноту.

Тишина была ему ответом. Но Тариэль не сдавался, цеплялся за последнюю надежду, словно безумец. Только она давала ему сил.

Глава 2. Агата

Церемония закончилась. Эльфы расходились молча, опустив головы, и каждый шаг их был мягким, неслышным — будто сама земля не желала тревожить покой мёртвой. Агата стояла у старого дуба и не двигалась. Она смотрела, как белые лилии укрывают подножие постамента, и не могла заставить себя уйти. В груди что-то давило. Словно она проглотила камень, и теперь он застрял где-то между сердцем и горлом.

Пальцы сами собой сжались в кулаки — и тут же разжались. Без топора было невыносимо. Она всё время забывалась, тянулась рукой к поясу, и каждый раз натыкалась на пустоту. Топор остался на дне озера, ушёл под лёд вместе с её уверенностью, что она может хоть что-то контролировать.

«Дура. Какая же дура».

Она не заметила, как к ней подошёл Вилл. Капитан встал рядом, плечом к плечу, и долго молчал. От него пахло ромом — резко, почти невыносимо. Агата поморщилась, но ничего не сказала. Она понимала. У каждого свой способ не сойти с ума.

— Хорошо пела, — хрипло произнёс он наконец.

Агата не ответила. Она не хотела говорить о песне. Песня была частью проклятого фарса — нежного, поэтичного и совершенно бесполезного. Слова, даже самые красивые, не вернут Лею.

— Я серьёзно, — повторил Вилл. — Она бы оценила.

— Замолчи, — тихо сказала Агата.

Он замолчал. Они стояли вдвоём под дубом, пока последние эльфы не покинули сад. Ветер трепал шёлковые ленты, повязанные на ветвях. Белые лилии чуть подрагивали, словно живые.

Агата стиснула зубы.

— Я пойду, — сказал Вилл.

— Иди.

Он потоптался на месте, будто хотел ещё что-то добавить, но не решился. Агата слышала, как его шаги удаляются, как хрустит под сапогами гравий дорожки. Когда всё стихло, она наконец позволила себе выдохнуть. Выдох вышел рваным, похожим на всхлип.

В замок она возвращалась окольными путями — не хотела никого видеть. Коридоры были пусты, лишь редкие слуги попадались навстречу и тут же исчезали, едва завидев её лицо. Агата не знала, куда идёт. Ноги сами несли её прочь от парадных залов, от скорбных лиц, от приторного запаха благовоний.

Она оказалась в оружейной. Сама не поняла, как. Просто толкнула дверь и вошла. Здесь было темно и холодно. Вдоль стен на стойках выстроились клинки: длинные эльфийские мечи, короткие людские палаши, пара гномьих секир. Агата подошла к одной, сняла со стойки. Взвесила в руке. Чужая. Неудобная. Рукоять скользила в ладони.

Она вернула секиру на место и села прямо на каменный пол, привалившись спиной к стене. Здесь, в темноте, среди оружия, было почти спокойно. Никто не смотрел, никто не ждал от неё слов утешения или мудрых решений.

«Я должна была её удержать».

Мысль пришла не в первый раз. Она крутилась в голове уже третьи сутки, с того самого момента, как Агата вынырнула из ледяной воды и поползла к чёрной воронке на месте взрыва. Она помнила, как звала Лею. Как сорвала голос. Как раздирала пальцы о камни, пытаясь найти хоть что-то — обрывок одежды, прядь волос, что угодно.

Ничего. Только оплавленный меч, торчащий из земли, как одинокий памятник.

Агата закрыла глаза. Перед внутренним взором снова встала та минута. Лея, бледная как смерть, с дьявольским огнём в глазах. Алмазный стержень, зажатый между зубов. Её голос: «Хочешь жить — беги».

И она побежала.

Она, Агата, воительница, дочь Варга, побежала, как последняя трусиха.

«Я должна была остаться. Должна была вырвать у неё этот проклятый стержень. Оглушить, связать, утащить силой — что угодно. Но не бежать».

Она ударила кулаком по каменной плите. Боль пронзила костяшки, отрезвила. Кровь выступила на сбитых пальцах.

— Дура, — вслух сказала она. — Ты не смогла бы её утащить. Она весила меньше тебя, но упрямства в ней было на десятерых.

Голос прозвучал глухо в пустом зале. Агата поднесла разбитую руку к лицу, посмотрела на кровь. Боль была настоящей, понятной. Не то что та, что грызла изнутри.

«Ты рубишь, а я жгу. Слушай меня. Договорились?»

Агата помнила эти слова. Лея сказала их перед самой атакой, когда снарки сжимали кольцо. И Агата согласилась. Она слушалась. И выполнила приказ. Но от этого было не легче.

«Ты сделала то, что она велела. Ты спасла свою шкуру. Поздравляю. Геройская смерть досталась рыжей, а тебе — жизнь и этот чёртов камень на душе».

Она встала. Подошла к стойке с топорами и снова взяла один — на этот раз одноручный, с широким лезвием и короткой рукоятью. Взвесила. Не её. Но сойдёт.

«Новый топор не заменит старый. Старый был со мной с тех пор, как я сбежала из-под горы, до самого корабля. Им я убила отчима».

Агата сжала рукоять до побелевших костяшек. Отчим. Она почти не вспоминала его в последнее время. Та жизнь осталась где-то далеко, под сводами гномьих пещер, в сердце горы. Тогда она тоже бежала. Только не от снарков, а от того, что натворила сама.

«Я убила его. Он был чудовищем, но это не меняет сути».

Старая вина смешалась с новой, и Агата вдруг поняла, что не может разделить их. Они были как два ручья, сливающихся в один мутный поток. Тогда — убийство отчима. Теперь — бегство от Леи. Там и там она выбирала себя.

«Нет. Там я выбирала свободу. А здесь — выполняла приказ».

Но разве от этого легче?

Она стиснула топор и вдруг с размаху вонзила его в деревянный стеллаж. Лезвие вошло глубоко, расщепив доску. Дыхание сбилось. Сердце колотилось так, будто она снова была там — у озера, в гуще битвы.

— Агата?

Голос заставил её вздрогнуть. В дверях стоял Рейдан. Она не слышала, как он вошёл. Эльф смотрел на неё без страха, без удивления — только с каким-то пониманием, от которого ей стало ещё хуже.

— Чего тебе? — хрипло спросила она.

— Услышал шум. Решил проверить.

— Проверил? Теперь иди.

Рейдан не двинулся с места. Он прикрыл за собой дверь и неспешно прошёл к ближайшей стойке, оперся на неё, скрестив руки. Вид у него был усталый: синяк на скуле, тёмные круги под глазами. Досталось при разнимании драки.

— Ты не виновата, — сказал он.

Агата горько усмехнулась.

— Ты даже не знаешь, о чём я думаю.

— Догадываюсь. Ты винишь себя, что не спасла её. Что побежала. Что жива, а она — нет. Я прав?

Агата не ответила. Только выдернула топор из стеллажа и швырнула его обратно на стойку. Лязг металла эхом разнёсся по залу.

— Это не твоя вина, — повторил Рейдан. — Лея сделала выбор. Сама.

— Она сделала выбор, потому что я не дала ей другого! — вспылила Агата. — Потому что вокруг не было никого, кто мог бы её защитить! Потому что её король — твой друг, между прочим — отпустил её одну с горсткой солдат!

— Ты тоже была там.

— Да. И я не справилась. — Голос Агаты сорвался, она закашлялась, сглотнула. — Я не справилась, Рейдан. Она смотрела на меня и ждала, пока я отбегу. Я видела её глаза. Она знала, что умрёт. И я знала. И всё равно побежала.

Рейдан помолчал. Потом оттолкнулся от стойки и подошёл ближе.

— Знаешь, что сказал Тариэль? Он сказал, что камень в его перстне ещё жив. Парный обсидиан. Тот, что в кулоне Леи.

Агата подняла глаза.

— Это правда?

— Он так говорит.

— Но это может быть... ошибкой.

— Может. Но он верит. Хочет верить.

Агата покачала головой. Она тоже хотела бы верить. Очень хотела. Но она видела взрыв. Видела, как пламя пожрало всё на сотни метров вокруг. Никто не мог выжить в таком пекле.

— Если бы там было что искать, я бы нашла, — глухо сказала она. — Я перерыла каждый дюйм той проклятой воронки.

— Ты была изранена и едва держалась на ногах. Ты могла что-то пропустить.

— Я ничего не пропустила. Только меч. Оплавленный, как свечной огарок.

Она снова села на пол. Ноги вдруг стали ватными, сил стоять не было. Рейдан опустился рядом — не близко, но и не далеко. Они сидели в тишине оружейной, и каждый думал о своём. За окнами темнело.

— Он правда хочет искать? — спросила Агата через некоторое время.

— Да.

— Один?

— Один. Меня оставляет здесь — присматривать за порядком. И за Виллом.

— За Виллом не нужно присматривать. Он просто зол.

— Он избил короля.

— Он избил того, кого считает виноватым. — Агата пожала плечами. — Я его понимаю.

Рейдан покосился на неё.

— Ты тоже считаешь Тариэля виноватым?

Агата задумалась. Она вспомнила утро — как капитан молотил кулаками эльфа, а тот не сопротивлялся. Как Тариэль смотрел сквозь всех, будто его душа уже покинула тело. Как он сказал: «Бей». Всего одно слово. Но в нём было столько боли, что Агате стало не по себе.

— Не знаю, — ответила она. — Может, и виноват. Может, мы все виноваты. Но ему сейчас хуже всех.

— Почему?

— Потому что он король. И не может просто надраться и забыться, как Вилл. Не может пойти в оружейную и крушить стеллажи, как я. Он должен держать лицо. А лицо у него разбито, и держать его не получается.

Рейдан невесело усмехнулся.

Они снова замолчали. В оружейной совсем стемнело, только узкая полоска света из-под двери тускло освещала пол. Агата подтянула колени к груди, обхватила их руками.

— Я пойду с ним, — вдруг сказала она.

— С кем? С Тариэлем?

— Да. Если он собирается искать Лею, ему понадобится тот, кто был там. Кто видел всё своими глазами.

— Ты же сказала, что искать нечего.

— Сказала. Но это не значит, что я не пойду. — Агата поднялась, отряхнула колени от пыли. — Кто-то же должен присмотреть за этим остроухим безумцем. К тому же, что мне теперь делать? Куда податься?

Рейдан встал следом.

— Ты уверена?

— Я не уверена ни в чём. Но сидеть здесь и жалеть себя я больше не могу. — Она взяла со стойки тот самый одноручный топор, что швырнула недавно.

Рейдан кивнул. Он не стал отговаривать. В конце концов, каждый справлялся со своей виной как мог. Кто-то пил. Кто-то дрался. А кто-то шёл на поиски призрака, потому что сидеть на месте было невыносимо.

Когда Агата вышла из оружейной, в коридоре горели редкие светильники. Их мягкий свет ложился на каменные стены, отражался в витражах, изображающих великие битвы. Воительница остановилась у одного — с драконом, пронзённым копьём. Агата провела пальцами по холодному стеклу. Витраж молчал. Дракон застыл в вечном падении. Она сжала рукоять нового топора и зашагала прочь.

Глава 3. Вильям

В комнате было темно и душно. Вилл сидел на полу, привалившись спиной к холодной каменной стене, и смотрел на оплывший огарок свечи. Огонёк дрожал, метался, словно загнанный зверёк, и в его неверном свете лицо капитана казалось старым. Как будто он прожил уже несколько жизней и все они оставили на нём свои отметины.

Рядом на полу выстроились бутылки — две пустые и одна початая. Ром. Эльфы не держали рома, но Вилл знал, где искать: в подвалах замка, среди трофеев, привезённых когда-то из человеческих земель. Он спустился туда сразу после церемонии, взял первое, что попалось под руку, и заперся у себя. С тех пор прошло несколько часов. А может, целая вечность. Он не считал.

Ром был скверным — старым, выдохшимся, но крепким. Он обжигал горло и почти не давал опьянения, только тяжёлую, мутную пелену в голове, которая не спасала, но хотя бы притупляла тоску. На пару часов. Потом боль возвращалась — тупая, ноющая, неотступная.

Вилл снова поднёс бутылку к губам. Сделал глоток. Поморщился. Какая, к чёрту, разница? Главное — забыться. Хотя бы до утра. Хотя бы на час.

«Лея».

Имя всплыло само собой. Он не звал его, не думал о ней специально, но оно звучало в голове постоянно, как навязчивый мотив, который невозможно выкинуть. Лея. Его княжна. Его первая и единственная любовь.

Вилл стиснул зубы. Перед глазами встало её лицо — не такое, каким он видел его в последний раз, не бледная маска с дьявольским огнём во взоре, а другое. То, из детства. Когда они носились по Змеиной бухте, босые, чумазые, счастливые. Когда мир был простым и понятным: вот море, вот небо, вот Лея, а всё остальное — ерунда.

«Я должен был остаться. Я должен был быть рядом».

Мысль эта, горькая и острая, как осколок стекла, сидела в груди с того самого момента, как Агата вернулась. Вернулась без княжны. С пустыми руками и мокрым от озёрной воды лицом. Вилл помнил, как стоял в воротах замка, смотрел на приближающийся отряд и не видел среди всадников рыжей головы. Как сердце пропустило удар, а потом забилось часто-часто, словно пытаясь вырваться из грудной клетки. Как Агата спешилась и пошла к нему, а он уже знал. По её походке знал. По тому, как она опустила плечи, как не поднимала глаз.

Он тогда не закричал, не заплакал. Просто развернулся и пошёл прочь — в подвал, за бутылками.

С тех пор прошло три дня, а он всё сидел здесь. Выходил только на эту дурацкую церемонию — и то лишь потому, что Агата попросила. «Она бы хотела, чтобы ты был», — сказала воительница. И он пошёл. Стоял, слушал песню о русалке, смотрел, как эльфы кладут белые лилии к пустому постаменту. И молчал. О чём тут говорить? Леи нет. А без неё слова — пустота.

Вилл снова приложился к бутылке. Ром плескался на донышке, и он подумал, что надо бы сходить в подвал за следующей. Но не было сил даже на то, чтобы подняться с пола.

«Остроухий ублюдок».

При мысли о Тариэле внутри поднималась волна ярости — обжигающая, почти приятная. Хоть что-то живое в этом болоте. Вилл вспомнил, как бил его. Вспомнил хруст, с которым кулак врезался в челюсть эльфа. Вспомнил его пустые, мёртвые глаза. Тариэль не сопротивлялся. И это бесило больше всего. Почему он не дрался? Почему не ответил? Было бы легче, если бы эльф дал сдачи, если бы они схватились по-настоящему, если бы можно было выплеснуть эту ярость в драке. Но Тариэль стоял и принимал удары, как жертвенный ягнёнок, и от этого Виллу становилось ещё муторнее.

«Король, мать его. Он же король. У него была власть. У него была магия. Почему он её не уберёг? Почему отпустил с горсткой солдат? Почему сам не пошёл? Почему я не пошёл?»

Вот оно. Последнее — самое страшное. Вилл закрыл глаза.Перед внутренним взором всплыла картина: пустынный пляж под Драконьим пиком, закатное солнце тонет в море. Лея сидит на песке, обхватив колени, в глазах — упрямство пополам с отчаянием. «Не уплывай, — просит она. — Останься». А он, молодой дурень, которому вчерашний вечер перевернул душу, качает головой и говорит что-то про её княжеское будущее, про то, что её всё равно выдадут замуж за кого-то богатого и знатного, что у них нет будущего. Что отец вернулся — впервые за столько лет! — и он не может упустить этот шанс. Что там, в море, он станет кем-то, а не просто сыном кухарки. Что так будет лучше. Для неё. Для него. Для всех.

Ложь. Он врал тогда, врал себе, врал ей. Не о будущем — о том, что так будет лучше. Ему просто хотелось доказать, что он чего-то стоит. Что он не пустое место. Что он достоин любви княжны. И ради этого он бросил её одну.

Если бы он остался. Если бы не уплыл с отцом, не полез в пираты, не продал бы душу этому проклятому компасу. Если бы остался на Драконьем Пике, рядом с ней. Всё могло быть иначе. Лея не поехала бы в Гутабург. Не согласилась бы на брак с Алгаром. Не попала бы в лапы к эльфам. Не оказалась бы на озере с горсткой солдат против армии снарков.

«Я подставил её. Я, а не остроухий».

Эта мысль обожгла сильнее рома. Вилл застонал и стукнулся затылком о камень. Боль отрезвила на мгновение. А потом нахлынуло другое воспоминание, ещё более страшное — компас.

Он вспомнил тот момент в цеху, когда Лея, Агата и он пытались уничтожить артефакт. Лея коснулась компаса голой рукой. Он узнал её. И тот, кто создал его, — тоже.

«Я сам привёл её к нему. Сам показал. Она коснулась компаса, и он её засёк».

Вилл сжал виски ладонями. Перед глазами снова стояла картина: лицо Леи в тот миг — растерянное, но не испуганное. Она не поняла тогда, что произошло. А он понял. Он понял сразу, как только увидел эту багровую вспышку. Просто не хотел верить. Гнал от себя мысль, уговаривал себя, что показалось, что совпадение, что снарки напали на Линден не из-за неё. Врал самому себе.

«Это я. Я её подставил. Я притащил в её жизнь этот проклятый компас. Я привёл тварей прямо к ней. Если бы не я, она была бы жива».

Глава 3.2. Вильям

Бутылка выпала из ослабевших пальцев и покатилась по каменному полу, разливая остатки рома. Вилл не стал её поднимать. Он сидел, уронив голову на грудь, и дышал тяжело, хрипло, как загнанный зверь.

«Отец…»

Мысль о Гаррете Бёрге пришла незваной. Вилл редко вспоминал отца — в последние годы старался вообще не думать о нём. Но сейчас, в темноте, среди пустых бутылок, образ всплыл сам собой. Высокий, широкоплечий, с обветренным лицом и татуировками на руках. Гаррет Бёрг — гроза южных морей, капитан «Морского дьявола», человек, которого боялись даже бывалые пираты. И человек, который однажды исчез, оставив жену и сына.

Что он знал об отце? Только то, что рассказывала мать. Мира не любила говорить о Гаррете, но иногда, поздно ночью, когда думала, что Вилл уже спит, она стояла у окна и смотрела на море. И в эти минуты её лицо становилось таким, что у мальчика сжималось сердце: тоскливым, бесконечно одиноким. Таким же, каким, наверное, было сейчас его собственное лицо.

«Почему он ушёл? Почему оставил нас?»

Вилл вдруг замер. Мысль, которая давно уже скреблась на задворках сознания, вдруг вылезла наружу, отчётливая и страшная. Компас. Отец ушёл не потому, что разлюбил мать. Не потому, что море звало. Его вынудили. Компас — проклятый, вечный, ненасытный — привязал его к себе так же, как теперь привязал самого Вилла. Гаррет Бёрг не бросил семью. Он бежал, чтобы спасти её. От себя. От того, кто стоял за компасом. Вилл не знал этого наверняка, но чувствовал — каждой костью, каждой каплей крови, доставшейся от отца. И от этого становилось ещё более тошно. Потому что если отец ушёл, чтобы уберечь жену и сына, то он, Вилл, не уберёг никого. Лея мертва. И виноват в этом он сам.

Вилл вспомнил, как мать умирала. Чахла медленно, как свеча, у которой кончается воск. Она не жаловалась, не плакала, только смотрела на сына и повторяла: «Ты не виноват, Вилл. Ты не виноват». А он стоял у её постели, сжимал её руку и думал о том, что никогда не простит отца. Никогда.

И вот теперь он сам стал отцом. Нет, не в буквальном смысле — детей у него не было. Но он стал тем, кто принёс проклятие в дом любимого человека. Как Гаррет.

«Я стал им».

Вилл с силой провёл ладонью по лицу. Пальцы дрожали. Он потянулся за бутылкой, но она была пуста. Тогда он просто закрыл глаза и позволил темноте поглотить себя.

Ему снова вспомнилось детство. Не его собственное, а их общее с Леей. Замок на Драконьем Пике, который тогда казался целым миром. Виноградники, спускающиеся к морю. Змеиная бухта с её вечным базарным шумом, криками чаек и запахом рыбы. Они с Леей носились по берегу, прятались в скалах, строили шалаши из выброшенных морем досок. Он был сыном кухарки, она — княжной, но какая разница, когда тебе десять? Они были просто детьми, лучшими друзьями.

«Почему я уплыл? Она же просила. А я уплыл».

Вилл застонал. Воспоминания, которые он годами прятал где-то глубоко, теперь лезли наружу, как черви после дождя. Он помнил тот день до мельчайших подробностей. Солнце клонилось к закату, красило море в медь. Лея стояла на причале.

— Останься, — просила она.

Он тогда засмеялся. Дурак. Молодой, самоуверенный дурак.

— Я скоро вернусь. Привезу тебе жемчуг с Вольных островов.

Не привёз. И не вернулся. Когда они встретились снова, Лея была уже не ребёнком. И он был не тем мальчишкой, которого она помнила. Между ними стояли годы, море, пиратство, проклятие и чужая магия. И всё же, когда он увидел её на палубе «Морского дьявола» — такую же рыжую, такую же упрямую, — внутри что-то ёкнуло. Старое, давно забытое, но живое.

«Я любил её. Всегда любил. С самого детства. И даже когда понял, что она выбрала остроухого, — всё равно любил. Идиот».

Вилл открыл глаза. Свеча почти догорела. Комната тонула в густом, вязком мраке. Он попытался подняться, но ноги не держали. Бутылки звякнули, когда он задел их сапогом. Перед глазами всё плыло — не то от рома, не то от усталости, не то от слёз, которые он так и не пролил.

Вилл рухнул лицом в постель, даже не раздевшись. Пыльный бархат балдахина нависал над ним, как саван. Веки налились свинцом. Сознание поплыло, цепляясь за обрывки мыслей, но тьма была сильнее. Она накрыла его, как волна, — мягко, но неумолимо. И он провалился в неё, как проваливаются в море, когда сил грести уже нет.

Ему снился замок. Драконий пик — таким, каким он был в детстве. Ещё не обветшалый, не запущенный, не отмеченный печатью упадка. Стены из серого камня, увитые плющом, ярко-синие флаги на башнях, витражи, горящие в лучах закатного солнца.

Вилл шёл по знакомому коридору — и не узнавал его. Здесь пахло не пылью и запустением, а свежим хлебом, лимонным воском и сушёными травами. Где-то гремели кастрюли — мать хлопотала на кухне. Где-то звенел детский смех — неужели его собственный?

Он вышел на балкон. Море, бескрайнее, золотое в лучах заката, расстилалось до горизонта. Внизу, во дворе, Аврора — молодая, счастливая, ещё не убитая горем — играла с маленькой Леей. Девочка визжала от восторга, бегая за бабочкой. Её рыжие волосы горели на солнце, как огонь.

А у кромки прибоя стоял высокий мужчина с обветренным лицом и татуировками на руках. Он смотрел на море — туда, где далеко-далеко, у самого горизонта, исчезал парус. И лицо его было спокойным, но в глазах таилась та самая тоска, которую Вилл так хорошо знал.

Гаррет Бёрг. Отец.

Рядом с ним стояла Мира — молодая, с округлившимся животом, светловолосая. Она держала мужа за руку и молчала. Но Вилл видел, как крепко она сжимает его пальцы. Так, будто пытается удержать. Будто знает, что он уйдёт.

«Не уходи», — шептала она.

Но ветер уносил слова.

Вилл проснулся резко, словно от толчка. Сердце колотилось, в висках стучало. В комнате было совсем темно — свеча догорела и погасла. Он лежал на кровати, не в силах пошевелиться, и смотрел в потолок. Перед глазами всё ещё стоял образ отца — высокий, одинокий, глядящий в море. И матери — с её молчаливой, отчаянной надеждой.

«Что ты наделал, отец? Что ты принёс в нашу семью? И как мне теперь это разгребать?»

Ответа не было. Только тишина — глубокая, как океан, и такая же равнодушная. Вилл закрыл глаза, но сон больше не шёл.

Глава 4. Лирэль

Виноградники на склонах Драконьего края уже начали желтеть, предвещая близкую осень. Солнце клонилось к горизонту, заливая ряды лоз тёплым, медовым светом. В просветах между холмами угадывалось море — гладкое, почти зеркальное.

Лирэль ждала Гаррета Бёрга у старого каменного колодца, что стоял на границе владений Рейнов, там, где виноградники сменялись диким кустарником. Она пришла задолго до назначенного часа, но не пряталась, стояла под сенью развесистой оливы, застыв в той особенной, неподвижной красоте, которая выдавала в ней нечеловеческое начало. Светлые, почти серебряные волосы были стянуты в низкий узел, на плечи накинут простой, но добротный плащ, ничего лишнего, что привлекло бы внимание.

Когда из-за поворота тропы показалась фигура в потёртой кожаной куртке, Лирэль не дрогнула. Только пальцы её чуть сжались.

— Ты не опоздал, — произнесла она, не оборачиваясь.

— Ты не сбежала, — ответил он, останавливаясь в нескольких шагах. Его голос был низким, чуть хриплым — голос человека, привыкшего командовать, но сейчас в нём звучала необычная для него неуверенность. Гаррет пришёл. И это уже было странно. Но ещё более странным было то, что он её не боялся.

Гаррет Бёрг выглядел как типичный обитатель портовых трактиров: широкие плечи, обветренное лицо, глубокие морщины от солёного ветра, на руках — татуировки, стёртые временем и работой. Он провёл в море большую часть жизни.

— Ты сказала, что это важно, — напомнил он. — Я пришёл. Что за спешка?

Лирэль повернулась. В её взгляде не было страха, не было боли. Только предопределённость.

— Я должна отдать тебе кое-что, — произнесла она, и голос её был тихим, но твёрдым. — Это не подарок, Гаррет. Это бремя. Ты можешь отказаться, и я пойму. Но если примешь, назад дороги не будет.

Она протянула руку. В её ладони лежал предмет, завёрнутый в чёрный бархат. Гаррет не сразу решился взять его. Что-то в этом свёртке отдавалось холодом, хотя на дворе стоял тёплый вечер. Он осторожно развернул ткань.

Компас. Его корпус был выточен из тёмного, почти чёрного металла, испещрённого тончайшими серебряными прожилками, которые тускло мерцали в сгущающихся сумерках. Стекло, закрывавшее циферблат, не было прозрачным — под ним клубился густой туман. В глубине, словно в застывшей бездне, угадывались слабые, пульсирующие искры.

— Что это? — хрипло спросил Гаррет.

— Компас, — ответила Лирэль. — Но он не показывает стороны света. Он показывает пути. И плату за них.

Гаррет сжал артефакт в ладони. Металл был тёплым, почти живым. И в тот же миг он почувствовал, как по руке разливается странное, тягучее тепло — не обжигающее, но проникающее глубоко, в самую сердцевину. Что-то шевельнулось в груди, будто эхо далёкого голоса.

— Кто сделал его? — спросил он, не отводя взгляда от пульсирующей глубины.

— Его имя не произносят вслух, — тихо ответила Лирэль. — Он хочет иметь человека в море. Кого-то, кто сможет исполнять его волю, не задавая лишних вопросов. Этот компас даст тебе силу, которой нет у других капитанов. Он поможет найти любой корабль, обойти любой шторм, подчинить себе любую команду. Но за помощь… — она замолчала, подбирая слова, — …нужно платить. Магия и власть не даются просто так.

Гаррет давно пиратствовал, но не заработал себе славы, как и денег. Его корабль был стар, команда — сброд, а удача изменчива, как ветер. С этим артефактом он мог бы стать хозяином морей. Но цена…

— Почему я? — спросил он. — Почему не кто-то другой?

— Потому что ты не трус и не дурак, — просто ответила Лирэль. — Ты — тот, кто сможет носить это бремя. По крайней мере, пока.

Она помедлила, потом добавила:

— И потому что у тебя есть сын. Господину нужен не только капитан, но и тот, у кого есть что терять.

Гаррет стиснул челюсти.

— А если я откажусь? — спросил он.

Лирэль посмотрела на него долгим взглядом. В её глазах мелькнула тень — не угрозы, скорее печали.

— Тогда тебе придётся забыть, что ты здесь был. Скажу честно: он не прощает отказа. Однако… — она отвела взгляд, — …если ты примешь компас, получишь власть, какой никогда не знал. Но однажды тебе придётся заплатить. Спросишь — чем? Я не знаю. Ты почувствуешь, когда это произойдёт.

Гаррет стоял, сжимая в руке артефакт. Пульсация, что шла от металла, постепенно затихала.

— Завтра на рассвете ты уйдёшь в море, — сказала Лирэль. — И не вернёшься на Драконий пик. Никогда. Если тебе дорог кто-то — скажи, что уходишь по делам. Не прощайся. Не оглядывайся.

Она не стала ждать ответа. Развернулась и пошла обратно к виноградникам, не оборачиваясь. Её фигура, укутанная в серый плащ, быстро исчезла в сумерках. Она знала — Гаррет ещё долго будет стоять, сжимая в руке чёртов компас, который уже начал менять его судьбу.

Ночь опустилась на Драконий край. И никто не видел, как пират спускался к морю, сжимая в руке артефакт.

Глава 5. Гаррет

Бёрг не спал всю ночь. Компас лежал на столе, накрытый тряпицей, но Гаррет чувствовал его даже сквозь ткань — пульсацию, тягучую и настойчивую, будто второе сердце билось в груди. Он пробовал отодвинуть артефакт подальше, засунуть в сундук, накрыть грузом — ничего не помогало. Компас гудел, и этот звук был не слышен ушами, он отдавался в костях, в зубах, в самом нутре.

К утру Гаррет принял решение.

Он вышел на пустынный берег, когда солнце только начинало золотить гребни волн. Взял компас в руку, размахнулся и швырнул его в море. Артефакт описал короткую дугу и с плеском ушёл под воду. На мгновение Гаррету показалось, что он свободен. Что кошмар кончился, не успев начаться.

Но компас не утонул. Он всплыл через минуту, мерцая серебряными прожилками на поверхности воды, и медленно, словно живое существо, поплыл обратно к берегу. Гаррет отступил на шаг, потом на два. Компас лёг на мокрый песок у его ног, и в его глубине, под стеклом, заклубился туман — густой, багровый, пульсирующий.

А потом в голове зазвучал голос, низкий, скрежещущий, как лёд, раздираемый железом:

— Ты мой.

Гаррет рухнул на колени, сжимая виски. Голос не стихал. Это были не словами — ощущение, знание, влитое прямо в сознание. Что бы Гаррет ни делал, куда бы ни бежал, голос не оставлял.

В тот день он понял: компас нельзя выбросить. Его нельзя уничтожить. Он привязывает владельца к тому, кто создал его, к тому, кто ждёт, к владыке бездны. И нет на свете силы, способной разорвать эту связь.

Гаррет вернулся на Драконий пик затемно. Он шёл по коридорам замка, стараясь не встречаться ни с кем из прислуги, но сердце колотилось у горла. В груди клокотала ярость, смешанная с отчаянием. Он знал, что должен уйти, оставить любимую и не родившееся дитя навсегда. Сегодня. Сейчас. Иначе навлечёт беду на всех, кто ему дорог.

Он застал её у плиты. Молодая, с округлившимся животом, Мира сосредоточенно помешивала в чугунном котле. На её щеках играл румянец от жара, светлые, чуть рыжеватые волосы были убраны под платок. Она обернулась на звук шагов, и на её лице расцвела улыбка.

— Гаррет! Ты вернулся. Я уже думала, ты опять ушёл в море без меня.

Он не знал, что сказать. Слова застревали в горле, превращаясь в ком. Она смотрела на него, и в её глазах было столько тепла, столько надежды, что он не выдержал, шагнул к ней, прижал к себе. Грубо, отчаянно, будто хотел впитать её запах, запомнить тепло её тела навсегда.

— Мне нужно уйти, — выдохнул он ей в волосы.

Она замерла. Потом отстранилась, заглянула ему в лицо. В её глазах мелькнула тревога, но она ещё пыталась улыбнуться.

— Надолго?

Он не ответил. Молчание было красноречивее любых слов. Она побледнела, но не заплакала. Только стиснула его руку так, что побелели костяшки.

— Когда вернёшься? — спросила она шёпотом.

— Не знаю, — честно ответил Гаррет. В горле стоял ком. — Может, никогда.

Она не стала спрашивать почему. Мира всегда была сильнее, чем казалась. Просто кивнула, отпустила его руку и отвернулась к плите, делая вид, что занята стряпней.

— Иди, — сказала она, не оборачиваясь.

Гаррет постоял мгновение. Хотел сказать что-то ещё — объяснить, попросить прощения, пообещать, — но понял: слова не нужны. Она всё поняла по-другому. «Ну и пусть, — подумал Гаррет. — Может, так будет легче». Он никогда ничего ей не обещал. Мира знала, что связавшись с пиратом, не жди постоянства. И всё же он её полюбил, как никогда не любил прежде.

— Если будет мальчик, назови его Вильям.

Он вышел. Дверь за ним закрылась с глухим стуком, от которого заныло сердце.

В коридоре Гаррет столкнулся с Нэн, старой служанкой, которая растила не одно поколение Рейнов. Она глянула на его лицо, на пустой взгляд и покачала головой.

— Видно, нелёгкая ноша легла на твои плечи, Гаррет, — тихо сказала она. — Ступай. Я присмотрю за ней.

Он не знал, что ответить. Просто кивнул, сжал руку старухи на миг и пошёл прочь. Там, за дверью, оставалась его жена, его нерождённый ребёнок, его неслучившееся счастье. А впереди была только тьма и компас, пульсирующий в кармане, как живое, голодное сердце.

Гаррет не оглядывался. И когда ноги сами вынесли его к морю, когда солёный ветер ударил в лицо, он позволил себе выдохнуть. Корабль ждал у скал.

На берегу никого не было. Только чайки, да старая Нэн, стоявшая у окна замка и провожавшая его взглядом, пока фигура пирата не растаяла в предрассветном тумане.

Глава 6. Мира

Сын родился в ночь осеннего равноденствия, когда ветер выл в трубах так, что старые стены Драконьего пика вздрагивали, словно живые. Мира назвала его Вильямом. Она хотела, чтобы имя стало якорем для мальчика, чей отец ушёл в море и не вернулся.

Она никому не говорила, кто отец ребёнка. Прислуга перешёптывалась, Нэн хмурилась, но вопросов не задавала. В замке Рейн хватало своих тайн, а секрет кухарки был слишком мелким, чтобы им долго интересоваться.

Мира работала, не поднимая головы. С утра до вечера — плита, кастрюли, квашня. Иногда ей казалось, что руки её живут отдельной жизнью, а мысли бродят где-то далеко. Там, где море встречается с небом, где волны лижут корпуса кораблей и где, возможно, живёт Гаррет.

Она не знала, куда он ушёл. Не знала, почему. Знала только, что Гаррет пират, и с самого начала не стоило надеяться на счастье. Мира понимала: стоит только поверить в его любовь, как он исчезнет. Она почувствовала это в тот миг, когда Гаррет сжал её в объятьях — не как любовник, а как человек, который прощается навсегда. И она не стала его удерживать.

Вилл рос. Тёмно-русый, с карими глазами отца, но характером — весь в неё. Строптивый, любопытный, вечно лезущий туда, куда не следует. Мира часто находила его на кухне в самом неподходящем месте — то он стащил ложку, то сунул пальцы в тесто. Она ругалась, а он смеялся, и в этом смехе было столько жизни, что у неё замирало сердце.

Иногда, когда выдавалась свободная минута, Мира стояла у окна и смотрела на холмы, на море, на дорогу, ведущую к замку. Она не ждала — она знала, что Гаррет не вернётся. Но она смотрела. Привычка. Или надежда, которую не вытравить даже временем.

Глава 7. Лирэль

Корабль мерно покачивался на волнах, когда Лирэль впервые почувствовала, что что-то идёт не так. Не с заданием — с ней самой.

Она стояла на корме, скрестив руки на груди, и смотрела, как Гаррет Бёрг сжимает штурвал. Пират выглядел спокойным, деловитым, но она чувствовала его насквозь. Магия, вплетённая в компас, пульсировала в такт его сердцу — тяжело, надрывно, как у загнанного зверя. Он был связан, крепко, намертво. Задание Аррогана было выполнено. Лирэль могла уходить.

Но она задержалась. Впервые за всё время, что помнила себя, Лирэль не спешила вернуться в ледяную тишину цитадели.

Гаррет стоял у штурвала, и его лицо, обветренное и грубое, было непроницаемо. Но Лирэль видела больше. Она видела, как его пальцы сжимают дерево, как на скулах вздуваются желваки, как взгляд его устремлён в одну точку — туда, где на горизонте таял берег. Она видела, как внутри него, под слоем пиратской бравады и привычной жестокости, бьётся что-то живое, что он не мог вырвать.

Всю ночь тёмная дева следила за ним. Видела, как он выпил почти целую бутылку рома, но не опьянел, как он вышел на палубу и долго стоял, глядя на воду, как его губы шевелились, и Лирэль, прислушавшись, различила одно слово, повторённое снова и снова: «Мира».

Она смотрела на Гаррета и чувствовала странное, непривычное волнение. Будто внутри неё самой, где-то глубоко под слоями тьмы и льда, шевельнулось что-то, что она не могла назвать.

Позже, когда команда разошлась, Лирэль подошла к нему. Он вздрогнул, услышав её шаги, и резко обернулся:

— Ты ещё здесь?

— Я должна убедиться, — ответила Лирэль. — Что связь установлена.

— Установлена, — он усмехнулся, но усмешка вышла кривой. — Я чувствую. Как будто кто-то зашил мне в грудь эту проклятую штуку.

Он говорил о компасе. Но она знала: Гаррет врал самому себе. То, что билось в его груди, было не магией. Это боль, осязаемая, почти физическая. Лирэль чувствовала её.

— Ты скучаешь по ней? — спросила она.

Гаррет промолчал. Но его молчание говорило громче любых слов. Он отвернулся, уставившись в тёмную воду, Лирэль увидела, как дрогнули его плечи. Всего на мгновение. Он не плакал, просто стоял и смотрел в море, которое уносило его всё дальше от дома.

Лирэль отошла, оставив его наедине с тоской.

Она не знала, сколько прошло времени. Несколько часов? Может, день? Она стояла у борта, глядя на воду, и в голове её крутились обрывки мыслей, которые она не могла собрать воедино. Впервые за всю свою жизнь она чувствовала что-то, кроме холода. Что-то, что не имело отношения к Аррогану. Это было похоже на дрожь. На слабость. На то, что она не могла объяснить.

Лирэль знала, что компас работает, связь установлена. Она могла уходить. Но сначала решила сделать то, чего хотела с самого начала. Лирэль нырнула за борт.

Она знала, что это глупо, что это слабость, что Арроган не прощает своенравность. Но впервые за всю свою жизнь Лирэль хотела сделать что-то не потому, что ей приказали. А потому, что она сама этого хотела.

Она хотела побыть одна, вдохнуть воздух, который не пахнет льдом и магией. Хотела почувствовать под ногами землю, а не палубу, которая качается в такт чужой воле. Хотела увидеть тот самый берег, на который Гаррет смотрел с такой тоской, что у неё самой защемило в груди. Она не понимала, что это за чувство. Но оно тянуло её туда, где её не ждали, где она была никем, где она могла стать кем-то новым.

Лирэль знала точно: если она сейчас вернётся в цитадель, не попытавшись хотя бы раз почувствовать то, что чувствуют живые, она никогда себе этого не простит.

Вода была ледяной. Она плыла легко, почти не касаясь поверхности, и вскоре берег начал приближаться. Корабль не успел отойти далеко. Лирэль вышла на берег, когда солнце только начинало золотить гребни волн. Мокрые волосы облепили плечи, платье потяжелело от воды. Лирэль не ощущала холода, она чувствовала только странное, щемящее предвкушение.

И тогда она увидела его.

Он стоял на берегу, глядя на море. Высокий, с широкими плечами, в дорогом, но простом охотничьем костюме. Ветер трепал его рыжие волосы, и он смотрел на воду так, будто ждал чего-то. Будто знал, что она появится.

Лирэль вышла из воды медленно, не скрываясь. Платье облепило тело, вода стекала по волосам и лицу. Она знала, как выглядит — прекрасной, нечеловеческой, почти нереальной. Она видела его глаза, когда он поднял голову. В них не было страха. Не было удивления. Только восхищение, смешанное с благоговением.

Он смотрел на неё так, будто видел богиню. Будто она сошла с картины, которую он когда-то видел во сне.

— Кто ты? — спросил он, и голос его был хриплым.

Лирэль остановилась. Она стояла на влажном песке, и волны лизали её босые ноги. Она посмотрела ему в глаза и ответила так, как не ответила бы ни одному смертному:

— Та, кого море принесло.

Она не знала, что скажет дальше. Но когда он шагнул к ней, протянул руку, она поняла — это не случайность. Что-то внутри неё, что шевельнулось впервые, когда она смотрела на Гаррета, теперь распустилось, как цветок, пробудившись от долгой зимы.

Лирэль смотрела на него. Он стоял на мокром песке, и ветер трепал его волосы. Глаза серые, как море перед штормом, смотрели с любопытством и восхищением. Лирэль почувствовала, как вечный лёд в её груди начал таять. Князь Рейн был очень хорош собой.

Глава 8. Алистер

Он не знал, зачем пришёл на берег. Просто не спалось. В замке было душно, даже при распахнутых окнах, а в голове шумело после вечернего совета с управляющим. Виноградники в этом году давали мало, арендаторы жаловались на засуху, а море, как назло, стояло тихое и неподвижное, будто сама природа ждала чего-то. Алистер вышел к скалам, когда небо на востоке только начинало светлеть. Он любил эти часы — тишину, когда мир ещё не проснулся, и только чайки кричат где-то вдалеке, да вода шепчет о чём-то своём, древнем и непостижимом.

Край неба на востоке начал светлеть, разливаясь бледной, едва уловимой акварелью. Там, где море смыкалось с горизонтом, вода сначала посерела, потом налилась густым, тягучим кобальтом, а уже через минуту по её поверхности пробежала первая, робкая золотая искра. Солнце ещё не поднялось, но уже дышало теплом, пробиваясь сквозь пелену утреннего тумана. Волны, мгновение назад казавшиеся чёрными, теперь мягко переливались, ловили свет, отражали небо, которое медленно розовело, наливаясь перламутром и охрой. Где-то вдалеке крикнула чайка — пронзительно, одиноко, будто она одна в этом огромном, пробуждающемся мире. Алистер зажмурился на миг, втянул носом солёный влажный воздух и понял: сегодня будет особенный день. Он не знал, откуда взялось это чувство.

Алистер спустился к самой кромке прибоя, облокотился о валун и стал смотреть на море. Ветер трепал его рыжие волосы, и он вдруг подумал о том, как странно устроена жизнь. У него есть всё: замок, земли, жена, сын. А внутри — пустота. Такая, что хоть вой. Он не мог объяснить это чувство, не мог назвать его. Просто иногда, особенно по ночам, ему казалось, что он живёт не свою жизнь. Что где-то там, за горизонтом, есть нечто другое, что принадлежит ему по праву, но чего он пока не нашёл.

Вдруг ему почудилось, что в золотистой дорожке света, что тянулась от горизонта к берегу, что-то шевельнулось. Сначала он подумал — рыба. Или тюлень. Но силуэт был слишком большим, слишком человеческим. Алистер прищурился, вглядываясь в темноту. И тогда он увидел её.

Вскоре она вышла из воды. Медленно, плавно, будто сама морская пена рождала её на свет. Первые солнечные лучи золотили мокрые волосы, делая их похожими на расплавленное серебро. Вода стекала по её плечам, груди и бёдрам, облегая тонкую ткань платья так, что казалось — она нагая. Алистер замер. Он не мог дышать, не мог отвести взгляд.

Она шла к нему, босая, по влажному песку, и волны лизали её щиколотки, будто не хотели отпускать. Её лицо было нечеловечески прекрасным: точеные скулы, бледная кожа и глаза — такие светлые, точно лёд на горных озёрах. Она была похожа на богиню из старых легенд, на ту, что выходит из морской пены и приносит либо счастье, либо смерть.

Вода всё ещё стекала с её волос и плеч. Она остановилась в нескольких шагах. Высокая, стройная, но не хрупкая. В ней чувствовалась сила. Под мокрой тканью угадывались плоский живот, узкая талия, привлекательные бёдра. Алистер видел, как капли воды скатываются по ложбинке между грудей, как влажные пряди прилипают к её шее, оставляя открытыми уши: острые, эльфийские. Он не испугался. Он заворожённо смотрел, и в голове его не было ни одной мысли — только чувство, что он увидел божество, совершенство.

Она не пряталась, не опускала глаз, смотрела на него так же пристально, как он смотрел на неё — с любопытством.

— Кто ты? — спросил Алистер. Голос его прозвучал хрипло, будто он не говорил несколько дней.

Она улыбнулась.

— Та, кого море принесло.

Голос её был похож на шёпот волн, на далёкий прибой, на что-то, что он слышал во сне, но не мог вспомнить.

Алистер сделал шаг, открыл рот, чтобы представиться, но слова застряли в горле. Впервые он не знал, что говорить. Ни одна из заученных светских фраз не подходила к тому, что он видел перед собой. Он смотрел на неё и чувствовал себя мальчишкой, который впервые увидел девушку.

— Я Алистер, — сказал он наконец. — Князь Рейн.

Она не улыбнулась, не поклонилась, просто смотрела на него. И от этого взгляда у него по спине пробежал холодок.

— Я знаю, кто ты.

Алистер моргнул. Обычно, когда его узнавали, это означало либо лесть, либо просьбу о деньгах. Но она говорила это так, будто знала его не по титулу. Будто видела что-то, скрытое от других.

— Откуда? — спросил он.

Она чуть склонила голову, и серебристая прядь упала на плечо. В этом движении было что-то звериное — настороженное, но не пугливое.

— Знаю, — повторила она. И больше ничего не добавила.

Алистер хотел спросить: кто она, откуда, что ей нужно? Но слова снова застряли в горле. Вместо этого он спросил:

— Ты замёрзла?

Она посмотрела на него с удивлением, будто не ожидала такого вопроса. Алистер почувствовал себя глупо. Она стояла перед ним, мокрая, босая, а он, князь Рейн, не нашёл ничего умнее, чем спросить, не холодно ли ей.

— Нет, мне не холодно.

Алистер напрочь забыл про жену и про то, зачем вообще пришёл на берег. Он сделал то, что делал всегда, когда не знал, что сказать, — просто протянул руку. Незнакомка посмотрела на его ладонь, потом подняла взгляд на него самого, и, помедлив, вложила свою руку.

Глава 9. Лирэль

Его ладонь была тёплой. Лирэль не ожидала, что простое прикосновение может быть таким. Она знала сотни способов убить человека касанием, но не знала, каково это — когда тебя касаются просто так. Без цели. Без приказа. Без страха.

Алистер смотрел на неё и молчал. В его серых глазах, похожих на море перед штормом, не было ни жадности, ни подозрения, ни расчёта. Только восхищение — чистое, почти детское, — и что-то ещё, чему Лирэль не знала названия. Он смотрел на неё так, будто она не была тёмной девой, беглянкой из ледяной цитадели. Будто она была просто женщиной. Прекрасной. Незнакомой. Вышедшей из моря.

— Ты простудишься, — сказал он вдруг, и в его голосе прозвучала такая искренняя забота, что Лирэль едва не рассмеялась.

Она, порождение тьмы, созданная из льда и магии, — простудится? Это было нелепо. Но вместо насмешки она почувствовала что-то другое. Нечто тёплое, разлившееся в груди, там, где, как ей казалось, давно уже ничего не было.

— Нет, — ответила она. — Мне не холодно.

Он не поверил. Снял с плеч куртку — добротную, из мягкой замши, пахнущую кожей и сосновой смолой — и набросил ей на плечи. Лирэль замерла. Жест был таким простым, таким человеческим, что она растерялась. В её мире никто никогда не заботился о ней. Там были только приказы, холод и тьма. А здесь — куртка, пропахшая чужим теплом, и мужчина, который смотрит на неё так, будто она — чудо.

— Пойдём, — сказал он. — Тут недалеко. Я прикажу развести огонь и подать горячего вина.

И она пошла. Не потому, что ей было холодно. Не потому, что она устала. А потому, что впервые за всю свою жизнь ей захотелось, чтобы о ней позаботились. Просто так. Без причины.

Алистер Рейн был красив той красотой, которую не встретишь среди эльфов. В нём не было утончённой, хрупкой прелести её народа — он был грубее, тяжелее, мужественнее. Широкие плечи, сильные руки, волевой подбородок, покрытый лёгкой рыжеватой щетиной. Волосы, густые и вьющиеся, горели на солнце, как осенний виноградный лист — ярко, дерзко, неукротимо. Когда он шёл, земля словно чуть прогибалась под его шагами. Когда говорил — голос звучал низко, с хрипотцой, но в нём не было грубости. Только сила и какая-то удивительная, неожиданная для такого мужчины нежность.

Он был князем. Лирэль знала это сразу, без слов, по тому, как он держался — прямо, уверенно, без суетливости. Но в нём не было холодной надменности эльфийских лордов, не было жестокости гномьих вождей, не было расчётливой трусости людских купцов. Алистер был королевских кровей, но держался просто — не роняя достоинства, но и не кичась им. Когда он отдавал приказы слугам, те не вздрагивали, а спешили исполнить с охотой. Когда он обращался к ней — в его голосе звучало уважение, а не превосходство.

Это было странно. Непривычно. И оттого — притягательно.

Алистер провёл её в замок боковым входом — не через парадные двери, где могли встретиться слуги, а через увитую розами калитку, ведущую прямо в восточное крыло. Видно было, что ему не хочется привлекать лишнего внимания. Лирэль оценила это: он берёг её тайну, её острые уши, которые так явно выдавали в ней эльфийку.

Малая гостиная, куда они вошли, явно редко использовалась — мебель была накрыта чехлами, но камин вычищен, а дрова сложены аккуратной горкой. Здесь было тихо, сумрачно, пахло старым камнем и книжной пылью. Алистер сам развёл огонь, не дожидаясь слуг. Пламя занялось быстро, весело, и по стенам заплясали золотистые тени. Потом он вышел в коридор и негромко позвал. На зов явилась служанка — пожилая, седая, с цепким взглядом и морщинистым лицом. Лирэль заметила, как при виде незнакомки в мокром платье старуха едва заметно приподняла бровь, но ничего не сказала. Только поклонилась князю.

— Нэн, — распорядился Алистер, — принеси горячего вина с пряностями. И что-нибудь поесть. И... — он запнулся, бросил короткий взгляд на Лирэль, — ...и сухое платье. Что-нибудь из старого, что осталось от матери.

Нэн перевела взгляд на эльфийку. В её глазах мелькнуло что-то — не осуждение, скорее понимание, смешанное с любопытством. Она снова поклонилась и вышла, не произнеся ни слова. Алистер смотрел ей вслед с лёгким облегчением.

— Ей можно доверять, — сказал он, повернувшись к Лирэль.

Лирэль кивнула. Она уже поняла, что эта старуха — особенная. Такие, как она, знают больше всех, но говорят меньше всех. Хранительницы секретов, на которых держатся старые замки.

— Как тебя зовут? — спросил Алистер, когда они остались одни.

— Лирэль.

Она не стала лгать. Зачем? Он не знал этого имени. В мире людей оно ничего не значило. А если бы и значило — ей было всё равно. Лирэль устала лгать. Устала быть той, кем её создали. Ей хотелось просто жить, хотя бы миг, узнать, каково это.

— Лирэль, — повторил Алистер, пробуя имя на вкус. — Красивое. Тебе подходит.

Она чуть склонила голову. Комплименты ей были незнакомы. В цитадели их не делали. В цитадели вообще не говорили о красоте — только о силе, долге и тьме.

— Ты ведь эльфийка? — спросил он.

— Да.

— Что ты делаешь здесь, на юге? Эльфы редко покидают Линден. Почти никогда.

Лирэль помолчала. Она могла солгать, придумать историю, но вместо этого сказала правду — или почти правду:

— Я бежала.

— От кого?

— От того, кому служила.

Алистер долго смотрел на неё. В его глазах мелькнуло понимание, будто он сам знал, что такое бежать от долга, от того, что навязано другими.

— Ты можешь остаться здесь, — сказал он. — На Драконьем Пике. Никто тебя не найдёт.

— Ты не боишься?

— Чего?

— Меня.

Он улыбнулся — открыто, светло, и от этой улыбки у Лирэль что-то дрогнуло в груди.

— Нет. Ты не похожа на ту, кого стоит бояться.

«Ты не знаешь, кто я, — подумала она. — Ты не знаешь, что я сделала. Сколько жизней погубила. Скольких обрекла. Ты видишь только мокрую женщину, вышедшую из моря, и думаешь, что она беспомощна».

Но вслух Лирэль ничего не сказала.

Старуха принесла блюдо с хлебом, сыром, виноградом и обещанное вино — густое, пряное, пахнущее корицей и гвоздикой, — а также простое шерстяное платье тёмно-синего цвета, слегка выцветшее от времени, но чистое и тёплое. Она молча положила его на спинку стула и вышла, прежде чем Алистер успел поблагодарить.

— Переоденься, — сказал он. — Я отвернусь.

И действительно отвернулся. Этот жест тронул Лирэль больше, чем всё остальное. Он не пялился, не пользовался ситуацией, не требовал благодарности. Просто стоял у окна, глядя на море, и ждал. Она быстро скинула мокрое платье, натянула сухое — ткань была мягкой, чуть грубоватой, но приятной к телу, — и тихо сказала:

— Готово.

Он обернулся, и Лирэль снова увидела в его глазах то самое восхищение, от которого у неё внутри всё переворачивалось.

Они сели у камина. Пили вино. Ели хлеб и сыр. Алистер задавал вопросы — осторожно, не настаивая, но с искренним интересом. Она отвечала — коротко, уклончиво. Повторила, что бежала и не хочет возвращаться.

— От кого? — спросил он.

— От отца, — почти не солгав, ответила Лирэль. Ведь тёмный и есть её создатель — значит отец.

Остального Алистер не спрашивал — и она была благодарна.

За окнами темнело. Море шумело где-то внизу, и звук его был похож на дыхание огромного спящего зверя. Лирэль чувствовала, как усталость наваливается на плечи.

— Останешься? — спросил Алистер.

— А можно?

— Не здесь. В замке — нельзя. Слухи, чужие глаза, жена... — он осёкся, но не отвёл взгляда. — Но у меня есть уединённое место. Дом на виноградниках. Туда никто не приходит, только Нэн. Если хочешь — оставайся там. Просто предлагаю кров.

Она посмотрела на него: на рыжие волосы, в которых играли отблески камина, на широкие плечи, обтянутые простой белоснежной рубахой, на руки, сложенные на коленях — большие, сильные, но сейчас расслабленные, открытые. Он просто предлагал.

— Хорошо, — сказала она. — Останусь.

Домик оказался именно таким, каким она его себе представляла: маленький, каменный, с очагом и узкой кроватью, застеленной выцветшим покрывалом. На столе — кувшин с водой, на полке — пара книг. Окно выходило на море. Вокруг только лозы, оливы и тишина.

Нэн принесла хлеб и сыр, растопила очаг, проверила, не дует ли из окон.

Здесь, среди виноградников, началась новая жизнь Лирэль.

Глава 9.2. Лирэль

Дни, что последовали за этой встречей, слились для Лирэль в один долгий, тёплый, золотистый сон. Она никогда не жила так. Она вообще никогда не жила — только существовала, выполняла приказы, служила тьме. Здесь же, на Драконьем Пике, время текло иначе. Медленно. Вкусно. Каждое утро она просыпалась в мягкой постели, ела горячую пищу — простую, сытную, приготовленную заботливыми руками старой Нэн. Каждый вечер смотрела на закат, море меняло цвет — от бирюзового до алого, от алого до лилового, — и ветер трепал светлые волосы, пахнущие солью и травами.

Алистер не раз заговаривал о прошлом Лирэль, осторожно спрашивал, но не давил. Она всякий раз отвечала:

— Я не могу сказать всей правды, иначе мне придётся уйти.

Он перестал задавать вопросы.

Алистер приходил к ней каждый день. Иногда утром, до совета с управляющим. Иногда днём, с прогулки верхом. Иногда вечером, усталый после долгих дел, но с неизменной улыбкой. Он рассказывал ей о виноградниках, о заводе, о море. О том, как мальчишкой мечтал стать моряком. О том, как не любит светские приёмы и пустые разговоры. О жене — Авроре, — с которой его связывал договорной брак, уважение, но не любовь. Он говорил о ней без осуждения, без жалоб, просто как о факте своей жизни, и это тоже было странно. В мире, откуда пришла Лирэль, браки не заключались по расчёту. Их вообще не заключали. Тёмные девы не были жёнами. Они были оружием.

— Ты несчастлив с ней? — спросила однажды Лирэль.

Алистер задумался.

— Нет. Она хорошая женщина. Добрая. Заботливая. Но... — он запнулся, подбирая слова, — ...это не то.

— Что «не то»?

Он посмотрел на неё долгим взглядом. В его глазах плескалось то самое, чему Лирэль всё ещё не знала названия.

— Когда я с тобой, — тихо сказал он, — я чувствую себя живым. По-настоящему живым. Как будто до этого я просто спал.

И тогда Лирэль поняла: то, что она чувствовала к нему, — можно описать так же. Они оба были пленниками — он своего титула, она своего долга. И оба, встретившись, вдруг проснулись.

Она подалась к нему. Алистер обнял её — осторожно, почти благоговейно, будто боялся спугнуть. Его руки, сильные и грубые, касались её с неожиданной нежностью. От него пахло лошадьми, морем и тем самым вином с корицей. Лирэль закрыла глаза и впервые в жизни позволила себе быть слабой.

Ночь накрыла Драконий пик, и море за окнами вздыхало, как живое.

Потом были ещё ночи. И ещё дни. И каждый из них был наполнен им. Его голосом, его смехом, его прикосновениями. Он показывал ей виноградники и рассказывал о сортах лозы. Водил на завод и объяснял, как плавится стекло. Катал на лошадях вдоль берега, и ветер бил им влица, Лирэль смеялась — впервые за всю свою жизнь. Она, тёмная дева, созданная для смерти, смеялась, как обычная женщина.

Лирэль знала, что это ненадолго. Знала с самого начала. Её кровь была тьмой, а тьма не прощает беглецов. Рано или поздно Арроган найдёт её. Рано или поздно ей придётся уйти — или погибнуть, увлекая за собой тех, кто стал ей дорог.

Но она гнала эти мысли. Она хотела жить сейчас. Здесь. С ним.

А потом Лирэль поняла, что беременна.

Это было странное чувство. Ничего подобного она никогда не испытывала. Тёмные девы не рожали — они были бесплодны по замыслу создателя. Но она, сбежав из цитадели, сбежала и от этого проклятия. Или, может быть, любовь сотворила чудо. Как бы то ни было, внутри неё теплилась жизнь. Маленькая, хрупкая, но невероятно сильная. Лирэль чувствовала её — не магией, а чем-то иным, первобытным, животным. Чувствовала, как бьётся крохотное сердце, как течёт кровь, в которой смешались тьма и свет, эльфийское и человеческое.

Она сказала Алистеру не сразу. Боялась того, что это значило. Ребёнок связывал её с этим миром навсегда. Делал уязвимой. Делал смертной.

Но когда она наконец сказала — он встал на колени, прижался щекой к её животу и заплакал. Молча. Скупо. По-мужски. А потом поднял глаза — серые, как море перед штормом, — и сказал:

— Я люблю тебя. Больше жизни.

И Лирэль, которая никогда не знала, что такое любовь, вдруг поняла: вот оно. То, ради чего Гаррет Бёрг смотрел на далёкий берег с такой тоской, что у неё самой защемило сердце. То, ради чего он ушёл, оставив жену и нерождённого сына. То, ради чего она сама готова была умереть.

Роды начались раньше срока. Глубокой ночью, когда замок спал, а море за окнами выло, как раненый зверь. Лирэль знала, что это конец. Её тело, созданное из тьмы и магии, не было приспособлено для рождения жизни. Ребёнок разрывал её изнутри, и вместе с болью пришло оно — знакомое, ледяное, неумолимое.

Зов.

Арроган нашёл её. Она чувствовала его приближение, как чувствуют приближение грозы — по тому, как холодеет воздух, как сгущаются тени, как замирает сердце. Он знал, где она. И он не простит.

— Нэн! — позвала Лирэль.

Старуха возникла на пороге, будто ждала. Служанка, повидавшая на своём веку столько рождений и смертей, сразу поняла, что дело плохо. Она не стала звать лекаря — какой лекарь поможет эльфийке? — а просто засучила рукава и принялась за работу. Её руки, узловатые и сильные, двигались уверенно, без суеты. Она командовала, как генерал на поле боя: «Воды! Полотенца! Дыши, девонька, дыши!»

Лирэль дышала. Сквозь боль, сквозь страх, сквозь ледяной зов, который становился всё громче. Она знала, что не переживёт эту ночь. И была готова. Ради ребёнка. Ради него. Ради того короткого, но яркого счастья, которое подарил ей этот рыжеволосый мужчина с серыми глазами.

Ребёнок появился на свет под утро. Девочка. Крохотная, сморщенная, с огненно-рыжим пушком на макушке. Она закричала — громко, требовательно, яростно, — и этот крик был самым прекрасным звуком, который Лирэль когда-либо слышала. Прекраснее, чем шум моря, чем смех Алистера.

— Рыжая, — прошептала Нэн, заворачивая младенца в тёплую ткань. — Вся в отца. Ни капли эльфийского, надо же.

— Дай мне её, — попросила Лирэль.

Старуха поднесла ребёнка. Лирэль взяла дочь на руки — в первый и последний раз. Силы уходили. Она чувствовала, как холод подступает к сердцу, как тьма сгущается в углах комнаты.

— Как ты назовёшь её? — спросила Нэн. Голос её дрогнул.

— Лорелея, — прошептала Лирэль.

Она поцеловала рыжую макушку, вдохнула запах — молоко, кровь, жизнь, — и закрыла глаза.

— Позаботься о ней, — сказала она Нэн. — И о нём. Обо всех позаботься.

— Позабочусь, — хрипло ответила старуха. — Ты не сомневайся. Иди с миром.

И Лирэль ушла.

Тьма приняла её — не как блудную дочь, а как врага. Но ей было всё равно. Она своё дело сделала. Она прожила эту короткую, яркую, человеческую жизнь, познала любовь и оставила после себя нечто большее, чем смерть.

Глава 10. Лорелея

Лея смотрела Агате вслед, и каждый удар сердца отдавался в висках тяжёлым, густым набатом. Воительница бежала, продираясь сквозь серую массу снарков, её топор взлетал и опускался, прокладывая путь. Лея видела каждое движение, каждый замах, каждую тварь, что тянула к подруге когтистые лапы. Внутри уже клокотала целая вселенная огня, сжатая до размеров крохотного солнца, которая билась под рёбрами, распирала грудную клетку, требовала выхода. Лея сдерживала её из последних сил, ждала, пока топор воительницы вонзится в лёд. Когда лезвие наконец раскололо белую корку и Агата, не оглядываясь, рухнула в озеро, Лея позволила себе выдохнуть. Короткий, рваный выдох, в котором смешались боль, облегчение и любовь. «Агата в безопасности. А всё остальное... всё остальное сейчас сгорит. Вместе со мной».

Алмазный стержень хрустнул на зубах, и мир побелел.

Сначала пришла боль — такая, какой Лея не знала никогда. Она родилась где-то глубоко, в самой сердцевине существа, там, где дремала сила, которую княжна всю жизнь пыталась обуздать. Теперь эта сила вырвалась наружу, и каждый нерв, каждая жилка, каждая крохотная клеточка её тела закричали разом. Лея ощутила, как кровь вскипает в жилах, как жар поднимается от живота к груди, к горлу, к лицу, и кожа натягивается до предела, готовая лопнуть. Перед глазами заплясали алые и белые пятна, в ушах зазвенело — тонко, пронзительно, словно где-то внутри черепа лопнула струна.

Лея хотела закричать, но вышел только беззвучный хрип. Во рту стоял вкус крови и раскалённого металла.

А потом всё изменилось.

Это случилось в одно короткое мгновение. Только что тело корчилось в муке, и вдруг боль исчезла, сменилась чем-то совершенно другим. Лея словно провалилась сквозь собственное страдание и вынырнула по ту сторону — там, где боли не существовало. На её место пришла эйфория. Чистая, ослепительная, всепоглощающая. Такая, какую она испытала когда-то давно, в злосчастном переулке Змеиной бухты, когда пламя впервые вырвалось из неё. Только теперь всё было в тысячу раз сильнее.

Пламя больше не жгло. Оно стало ею, а она — им. Лея чувствовала каждый язычок огня, каждый выброс магической силы, каждую искру, что разлеталась над озером, как часть себя. Она была и факелом, полыхающим в эпицентре взрыва, и волной жара, что катилась по льду, и столбом света, уходящим в небо. Она была всем одновременно.

Тело исчезло. И в этом новом, невесомом, непостижимом состоянии Лея ощутила покой — глубокий, как океан, и тёплый, как нагретая солнцем морская вода. Она висела в центре огненного шторма, и шторм этот был ею, и не было ни страха, ни сожаления, ни мыслей о прошлом.

Только свобода.

Где-то на периферии мелькали образы. Вот снарки, что бежали к ней, осыпаются пеплом. Вот чёрный единорог одной из тёмных дев встаёт на дыбы, и его седок отшатывается, закрывая лицо. Вот озеро вспухает волной, и лёд крошится, как яичная скорлупа. Лея видела всё это разом, каждую деталь, каждое движение — и в то же время ни на чём не задерживала внимания. Это было похоже на сон: яркий, детальный, но ускользающий, не оставляющий следа.

А потом Лею выдернуло из самой реальности. Ощущение было такое, будто кто-то невидимый, огромный, равнодушный намотал её на кулак, как нитку, и рванул из ткани мира. Лея попыталась закричать — и не смогла. Попыталась удержаться за что-нибудь — но цепляться было нечем. Только ослепительная вспышка, только головокружительное чувство падения, и мир, который она знала, свернулся в точку и погас.

Тишина.

Она навалилась внезапно — такая глубокая, такая абсолютная, что Лея сначала подумала, будто оглохла или перестала существовать. Не было ни шума ветра, ни треска пламени, ни криков, ни даже биения собственного сердца. Вообще ничего. Пустота — звонкая, плотная, как вата.

Паника, которая должна была накрыть её с головой, почему-то не приходила. Страх был где-то рядом, Лея ощущала его, как ощущают холод, просачивающийся сквозь закрытое окно.

«Где я?»

Мысль прозвучала гулко, как камень, брошенный в колодец. Лея ждала эха, но его не было. Пустота поглотила звук — если можно назвать звуком то, что прозвучало лишь внутри неё самой.

«Я жива? Я умерла?»

Вопросы повисли без ответа. Но вместе с ними пришло странное, необъяснимое чувство: она была жива — не так, как раньше, но всё же жива. Лея попыталась осмотреться — и в тот же миг пустота начала меняться.

Это началось с краёв. Темнота, которая окружала её, стала не такой глубокой. Появились оттенки: угольно-чёрный, пепельно-серый, тускло-багровый. А потом пошёл пепел. Сначала редкие хлопья, кружащиеся в невесомости, как снежинки в безветренный день. Потом всё больше и больше, и вскоре всё пространство — или то, что его заменяло, — заполнилось густой, медленной метелью из чёрной золы. Хлопья были крупными, с рваными краями, и каждый, падая, оставлял за собой едва заметный дымный след. Они кружились, сталкивались, слипались в комья и снова рассыпались, подчиняясь какому-то своему ритму.

Лея смотрела на них. В этом зрелище было что-то гипнотическое, затягивающее — как в пламени костра, на которое можно глядеть часами.

Постепенно из пепельной завесы начали проступать очертания. Сначала смутные, как мираж в пустыне. Потом всё более чёткие. Лея узнала место. То самое, где всё случилось. Но оно выглядело иначе — словно она смотрела на него сквозь грязное, закопчённое стекло или сквозь толщу мутной воды. Очертания скал дрожали, деревья казались размытыми тенями, а небо — низким, серым, без единого просвета. Всё было подёрнуто маревом, которое колыхалось, как занавеска на сквозняке, и это марево состояло из того же чёрного пепла, что кружился повсюду.

Лея стояла на том же месте, где мгновение назад бушевал огонь. Только теперь всё было покрыто слоем пепла. Толстым, мягким, как первый снег. И пепел всё падал и падал, засыпая и землю, и камни, и то, что осталось от снарков.

Лея сделала шаг. Нога не почувствовала опоры. Теперь она видела озеро. Лёд исчез полностью, вода была чёрной, маслянистой. На дальнем берегу, где должны были быть скалы, клубился густой туман.

У кромки воды стояла на коленях Агата. Лея сразу узнала подругу — по коренастой фигуре, по растрёпанным тёмным волосам, по тому, как она держала руки. Агата стояла на коленях, запустив пальцы в чёрную землю, и её плечи вздрагивали. Она что-то кричала — Лея видела, как открывается её рот, как напрягается шея, — но звук доходил странно: глухо, неразборчиво, будто из-под воды.

Лея попыталась подойти, но пространство снова дрогнуло, и фигура Агаты отдалилась. Марево сгустилось, скрывая подругу, и когда через мгновение рассеялось, никакой Агаты уже не было. Взору предстала только воронка, пепел и оплавленный меч, торчащий из земли, как одинокий памятник.

Пепел всё падал. Княжна поймала в ладонь мелкую взвесь, поднесла к лицу, осторожно сжала пальцы и растёрла пепел. Он рассыпался на крохотные крупицы, но рука не почувствовала ничего. Ни тепла, ни холода, ни прикосновения. Только пустоту.

«Я здесь, но не здесь», — подумала Лея.

И в этот миг краем глаза она уловила движение.

Там, где марево было особенно густым, где чёрные хлопья сбивались в плотные вихри, что-то шевельнулось. Лея повернулась — медленно, словно преодолевая сопротивление воды. Сначала ей показалось, что это просто тень, игра больного воображения. Но тьма сгущалась, набирала плоть, и из пепельного вихря проступили очертания.

Конь. Огромный, чёрный как смоль, с длинной, струящейся гривой, которая развевалась, словно под водой, хотя ветра не было. Его кожа лоснилась, переливалась в скупом свете — тёмно-синими, фиолетовыми, антрацитовыми отблесками. Мышцы перекатывались под шкурой при каждом шаге — медленном, бесшумном, грациозном. Копыта не касались земли. Они ступали по пеплу, не оставляя следов.

Глаза единорога горели багровым. На лбу, чуть выше глаз, поднимался рог — длинный, витой, матово-чёрный, заостряющийся к кончику, с крохотной каплей тьмы на самом острие. Эта капля дрожала и, казалось, была готова сорваться и упасть, но всё не падала.

Ноктюрн. Тот самый, из легенд, которыми пугали детей. Проводник душ, вестник смерти. Он отличался от тех, что принесли на спинах тёмных дев. Этот был мощнее, за ним клубился чёрный сумрак. Из пасти капала слюна — тёмно-бордовая. А может, то была кровь. Лея ощутила леденящий ужас, едва увидела его.

Но к страху примешивалось и другое чувство — восхищение. Ноктюрн был жу