«Обитель выживших. Том 3» — читать онлайн бесплатно

Глава 1

В палатке сидел ребёнок.

Мальчик лет трёх, не больше, — в шортиках и футболке с выцветшим мультяшным мишкой. Он таращился на меня со смятого спальника — взмокший, с прилипшими ко лбу светлыми волосёнками.

— Мама? — сказал он.

Мы застыли. Чего угодно я ожидал за этим пологом — трупов, затаившегося молчуна, — но только не этого.

— Нет, брат, — выговорил я, приходя в себя. — Не мама. А где же она, твоя мама?

Мальчик не ответил — только захлопал глазами и задумчиво сунул палец в рот.

В палатке стояла духота, как в парнике: солнце за день накалило тент, и как малец тут не сварился — одному богу известно. Я осторожно подхватил его под мышки и вытащил наружу. Он не заплакал и не стал вырываться — обмяк у меня в руках, лёгонький, горячий, как батон из печи.

Искра тут же отобрала его у меня. У изголовья спальника нашлась початая бутылка воды. Она поила его маленькими глотками, то и дело отнимая бутылку, хотя малец тянулся за ней обеими руками, и жилка на его тонкой шейке дёргалась от каждого жадного глотка.

— По чуть-чуть, маленький, по чуть-чуть, — приговаривала она. — А то вывернет.

Пока она отпаивала найдёныша, мы обшарили лагерь.

Картина выходила странная. Следов борьбы не было никаких: ни крови, ни стреляных гильз, ни отпечатков босых ног молчунов. Вещи лежали по местам, посуда сложена у кострища, а в дальней палатке обнаружился целый продуктовый склад — от круп до пятилитровых бутылей с водой. А над кострищем, на перекладине, висел котелок с супом — остывшим, но, похоже, сваренным недавно: плесени не заметно, да и кислого духа над ним не витало.

Будто люди просто встали, собрались и дружно ушли. Все разом. Оставив еду, вещи и трёхлетнего ребёнка в закрытой палатке.

Филин подошёл к котелку, принюхался, макнул палец, облизал, выждал пару секунд — а потом взял котелок за дужку и преспокойно отхлебнул через край.

— Ты что делаешь?! — опешила Искра. — А вдруг суп отравлен? Вдруг они все от него померли?

— Тогда где они? Если бы померли — тела бы здесь лежали, — резонно возразил Филин, вытирая губы. — А тел нет. Стало быть, ушли своими ногами. И суп, кстати, не испортился ещё. Перловка с тушёнкой. — Он причмокнул. — Вкуснятина. Тыщу лет жиденького не ел.

Я собрал у кострища всех на совет. Вопрос стоял простой: что делать дальше?

— Я так скажу, — начал Филин. — Тут есть еда и вода, палатки со спальниками — всё, что нужно, чтобы выжить. А у нас ничего не припасено теперь. Предлагаю собрать всё это добро и валить отсюда. Здесь оставаться опасно: мы ведь не знаем, что случилось с прежними жильцами. А ну как оно и с нами случится?

— А куда нам идти? — устало возразила Искра, качая мальца на коленях. — Мы сутки на ногах. Я уже не помню, когда в последний раз спала на мягком, ела горячее. Надо остаться. Хотя бы на ночь. И подождать, может, хотя бы мать малыша вернется.

— Оставаться — риск.

— А тащиться по лесу с грузом на закорках, не зная куда, — не риск?

Она свела брови и вообще смотрела сердито, почти яростно.

— Так, стоп, — вмешался я, пока спор не перешел в крики. — Искра права. Мы остаёмся. Подождем тех, кто разбил этот лагерь. Не исключено, что они еще сюда вернутся.

— А если не вернутся? — не сдавался Филин. — Тем более, мы не знаем, что это за люди. Надо уходить.

— А ребёнка куда? — спросила Искра.

— Что значит – куда?

— Ну, если валить отсюда — ребёнка куда девать?

— А какое может быть «куда»? Оставим здесь. Не с собой же его тащить!

— Ты что, с ума сошёл?! — Искра прижала мальчишку к себе, будто Филин уже тянул к нему руки. — Как можно эту кроху здесь оставить? Он же умрёт! Умрёт с голоду один! Изверг…

Казалось, в самой Искре, лихой байкерше, сейчас проснулось что-то материнское.

— Я все понимаю, но сейчас мы сами на грани… — пожал плечами Филин. — Это лишняя обуза. Его корми да на себе таскай. А случись столкнуться с молчунами — он разорётся на весь лес и всех их на нас соберёт. Вот об этом ты думала, добренькая? Нет. Это исключено.

— Да как у тебя язык поворачивается...

— Всё, закончили, — оборвал я. — Никто никого не оставляет, потому что никто никуда не уходит. Остаёмся здесь. Во-первых, всем действительно нужен отдых. Во-вторых, надо дождаться людей. Посмотрите вокруг: лагерь обжитой, припасы на месте, суп в котелке. Сигналка поставлена. И главное — ребёнок. Мать не могла просто взять и бросить своего ребёнка. Что-то явно их заставило уйти, и срочно — но они могут вернуться. Мать обязательно должна вернуться за своим дитем, и скоро. Подождём.

Никто не возразил. Филин покряхтел, но спорить со мной не стал — только высказал пожелание: дежурим, мол, по очереди, и на ночь сигналку проверить. Впрочем, это обсуждениям и не подлежало, привычный порядок нового мира.

До сумерек обустраивались: перетрясли палатки, разогрели суп, поели, наконец, горячего. Малец умял полмиски — оголодал, бедолага, — а на вопрос «как тебя зовут, боец?» только шмыгнул носом и опять спрятал палец во рту.

Вечером я сидел у костра и смотрел, как Искра возится с найдёнышем: умывает тёплой водой и сооружает ему из спальника гнездышко поближе к огню. Но мальчишка не отлипал от неё ни на шаг — ходил следом, держась за штанину, и она то и дело опускала руку, чтобы взъерошить ему макушку. А когда он начал клевать носом, Искра подхватила его и села к костру с ним.

Рядом со мной присел Ефим и тоже долго глядел на них.

— Ловко у тебя выходит, — сказал он Искре. — Будто всю жизнь с детьми.

— Какое там, — отмахнулась она, не оборачиваясь, а в голосе проскользнула тоска. — Своих у меня так и не появилось. Не успелось как-то.

— Какие твои годы, — хмыкнул Ефим. — Молодая совсем. Родишь ещё.

— Родишь, — невесело усмехнулась Искра. — Как можно рожать, когда мир катится к чёрту? В этот ужас — ребёнка? Нет уж…

— А вот тут ты не права, дочка, — Ефим покачал головой и подбросил в костёр ветку. — Не права. Женщине от природы предназначение дано, и никакой конец света его не отменяет. Ты вот подумай: сколько на человеческом веку было войн да моров — а человечество живёт. Почему? Да потому что бабы наши и в самые страшные годы рожали — в землянках, под бомбёжками. Имели на то храбрость, понимаешь. Иначе никого из нас тут не было бы. — Он помолчал. — Так что верь в лучшее. Всё у тебя ещё будет, дочка...

— Может, у кого и предназначение... — начала было Искра и не договорила. Она сидела, глядя в огонь, и машинально покачивала задремавшего у неё на руках мальчишку — тихонько, из стороны в сторону, — А я для своего ребенка такой участи не хочу.

* * *

Леший выскочил из здания исследовательского центра и замер: до машины было не добраться.

Внедорожник стоял посреди двора, всего-то шагах в тридцати, но между крыльцом и машиной колыхалась сплошная масса голых тел. Молчуны лезли в выбитые окна первого этажа, толклись у входа, и на весь этот двор он один был живой мишенью. Спасало то, что его пока не заметили.

Оставался лес.

Леший сбежал с крыльца и рванул вдоль стены к воротам, на бегу срезая редкими выстрелами из карабина кидавшихся наперерез — патроны приходилось беречь, да и шум от этого стоял. Ворота, к счастью, так и стояли распахнутыми. Он проскочил створки, свернул с дороги и, не останавливаясь, кинулся напрямик, в чащу.

На шум боя к институту стягивались всё новые твари — они выныривали поодиночке и по двое, и Леший то и дело натыкался на них. Одного он свалил выстрелом в упор, другого опрокинул ударом приклада — и бежал дальше, не разбирая дороги.

Он бежал, не глядя под ноги, и в какой-то момент угодил пяткой на скрытую травой кочку, почувствовал, что куда-то съезжает, ступню пронзило жгучей болью, и Леший кубарем полетел на землю. Кое-как поднялся, наступил — и в лодыжке стрельнуло так, что потемнело в глазах. Подвернул всё-таки. Он выругался сквозь зубы и заковылял дальше, приволакивая стремительно опухающую ногу.

Очередной молчун вынырнул из-за деревьев шагах в десяти и бросился на него. Леший вскинул карабин, нажал на спуск, но выстрела не произошло. Патроны кончились.

В следующую секунду тварь врезалась в него всем весом и повалила на землю. Карабин отлетел в сторону. Молчун навалился сверху, сильные пальцы искали горло, и в лицо Лешему дохнуло гнилью. Он упирался предплечьем в костлявую грудь, а свободной рукой шарил по земле — и наткнулся на обломанный твердый сук.

Перехватил сук поудобнее и со всей силы воткнул твари в глаз.

Молчун дёрнулся всем телом, обмяк и беззвучно завалился. Леший спихнул с себя мёртвый груз, с трудом поднялся и, охнув от боли в ноге, захромал вглубь леса.

А молчуны всё не кончались. Они возникали то слева, то справа, и ему приходилось петлять между стволами и забирать всё глубже в чащу. Нога горела, дыхание рвалось. Без оружия, на одной ноге — он и сам знал, что рано или поздно его догонят.

И тут лес расступился: Леший выскочил на старую просеку, в засохшей колее ещё виднелись следы шин. А впереди, между деревьями, блеснул металл.

Внедорожник. Обычный потрёпанный внедорожник, приткнутый в кустах у самой колеи и обложенный со всех сторон ветками. Кто-то, видно, специально припрятал до лучших времен.

Раздумывать было некогда — сзади уже трещал валежник. Леший из последних сил доковылял до машины, рванул дверцу — не заперто! — ввалился внутрь и захлопнул её за собой. Вдавил кнопку центрального замка блокировки дверей. Щелкнуло. Тут же в стекло снаружи ударили ладони.

Он глянул на замок зажигания. А вот ключа не было.

— Твою ж мать... — прохрипел Леший и принялся лихорадочно шарить по салону.

Бардачок — карты, тряпки, больше ничего. Солнцезащитный козырёк — пусто. А молчунов вокруг машины собиралось всё больше: они уже облепили её со всех сторон и скребли по железу, так что машина раскачивалась, как лодка на волне.

Один из них — здоровый, лобастый — принялся биться головой в боковое стекло, прямо напротив лица Лешего. Удар. Ещё удар. Размазалась кровь, что-то хрустнуло — не то кость, не то само стекло: оно побелело по кромке, пошло трещинами, готовое осыпаться крошкой.

Ещё пара ударов — и оно осыплется целиком.

Леший сунул руку под водительское сиденье, пошарил — пальцы наткнулись на холодный металл. Ключ. С брелоком-фонариком, на потёртом шнурке.

— Есть! — выдохнул он. — Ну надо же... Какие-то лохи ключи в машине бросили. Повезло так повезло.

Он не знал одного. Когда Филин с товарищами уходили от этой машины к институту, ключ под сиденьем они оставили нарочно — таков был уговор: если водитель погибнет, остальные должны суметь вернуться и уехать.

Леший воткнул ключ в замок и провернул. Мотор взревел с полуоборота.

Джип рванул с места, стряхивая с себя молчунов, проломился сквозь кусты на просеку и, вихляя на ухабах, понёсся прочь, в темноту.

* * *

Жизнь в торговом центре понемногу наладилась.

На третий день Кнут, обследуя служебные помещения, набрёл на кабинет директора — и присвистнул. Хоромы были знатные: кожаный диван во всю стену, стол из красного дерева, а главное — своя душевая комната с накопительным баком под потолком. Электричества не было, зато вода в баке осталась и шла самотёком, и её хватало, чтобы всем по очереди смыть с себя всю подземную грязь. Тут же, в хозяйственном отделе, разжились тазами и порошком, и Дионисий устроил большую стирку.

Еды было вдоволь, воды хватало, спали на диванах из мебельного отдела. После канализации и клетки это была не жизнь — малина.

Одно только тревожило всех — Егор.

Парень менялся на глазах. Ходил смурной, огрызался по пустякам, ел за двоих — и первым слышал всякий шорох: сидит, молчит, потом вдруг бросит: «Там кто-то есть», — а остальные ещё ничего не слышат. По ночам, стоя на дежурстве, он всматривался в тёмные проходы так, будто видел в них что-то своё. Рваная рана на его ноге — недавно она ещё сочилась сукровицей — затянулась гладким розовым рубцом и за считанные дни вдруг резко зажила.

— Ты глянь, — подивился Дионисий, когда Егор в очередной раз менял повязку. — Зажило как на собаке. Даже быстрее. И антибиотики не понадобились.

— Само как-то, — буркнул Егор и торопливо одёрнул штанину.

А вечером он сорвался.

Кирюха, помогая раскладывать припасы, зацепил локтем пирамиду консервных банок, и та с грохотом рассыпалась по полу. Егор подскочил.

— Ты можешь не греметь?! — рявкнул он так, что малец отшатнулся. — Руки-крюки! Сидел бы и не лез!

Кирюха застыл с открытым ртом, губы у него задрожали. Кнут, сидевший рядом, поднялся, подошёл к Егору и отвесил ему увесистый подзатыльник.

— Ты за базаром-то следи! А ну извинись.

Егор набычился было, сжал кулаки — но тут же обмяк, будто из него выпустили воздух. Провёл ладонью по лицу.

— Извини, Кирюх... — глухо проговорил он. — Извините, мужики. Что-то я в последнее время слишком нервный. Сам не пойму, что со мной.

— Ладно, проехали, — Кнут потрепал насупившегося Кирюху по макушке. — Но за пацаном я слежу, понял? Он мне, вроде как, боевой товарищ.

На следующий день на общем совете решили: нужна вылазка в город.

— Живём как у Христа за пазухой, а обороняться нечем, — рассуждал Кнут, вертя в руках мясницкий нож. — Один нож, монтировка да палки. Придёт стая — чем отбиваться будем, черенками? Нужно оружие. Настоящее.

— И где ж ты его возьмёшь? — спросил Дионисий.

— А тут неподалёку ментовка есть, — Кнут махнул рукой куда-то за стену. — Квартала три отсюда, я те места знаю. Отдел полиции. А где мусора — там и оружейка. КХО по-ихнему, комната хранения оружия. Стволы, патроны. Если до нас никто не выгреб — разживемся.

— Вряд ли там что-то осталось, — возразил Дионисий. — Самый центр города. Оружие первым расхватали.

— Все равно проверить надо. Хватить жопы просиживать. Спокойно долго не бывает, уж поверь.

Решили идти вдвоём — Кнут и Дионисий.

— А я с Кириллом посижу, — глухо сказал Егор.

— Посиди, — согласился Кнут и, уже у выхода, придержал его за плечо: — Только учти: за пацана головой отвечаешь. Сорвёшься ещё раз — я тебе ноги заново переломаю.

Егор только кивнул.

***

До отдела добрались без приключений, дворами — эти места Кнут знал ещё с прежних времён. Трёхэтажное казённое здание с выцветшим триколором над входом встретило их запустением и запертой намертво стальной дверью. Окна первого этажа прятались за толстыми решётками.

— С парадного не зайдём, — заключил Кнут, задрав голову. — Зато смотри, батюшка, какая красота.

У торца здания, впритык к стене, рос старый разлапистый клён. Одна из его ветвей, толстая, как бревно, тянулась аккурат к окну второго этажа — а на втором этаже решёток уже не было.

— Полезем по деревцу. Я первый, ты за мной. Будешь меня прикрывать.

— Чем прикрывать-то? — Дионисий приподнял монтировку. — Этим?

— Хоть этим. Ты, главное, по сторонам смотри, пока я с окном вожусь. Молчуны — они подкрадываться мастера. Те еще суки…

Вскарабкались. Ветка держала надёжно, только поскрипывала по стеклу. Кнут добрался до окна, поддел монтировкой пластиковую обвязку — та хрустнула и подалась. Он распахнул створку, прислушался. Все тихо… Тогда он аккуратно перевалился через подоконник внутрь. Следом, пыхтя и краснея, влез Дионисий.

И тут же оба зажали носы.

Внутри стояла устоявшаяся вонь разложения, и в спёртом воздухе гудели жирные зелёные мухи. По коридору второго этажа, среди рассыпанных бумаг и перевёрнутых стульев, лежали тела — голые вперемешку с одетыми в форму МВД. Молчуны и полицейские, кто где упал. Видно было: схватка здесь шла жестокая.

Кнут, зажимая нос рукавом, наклонился над одним телом, над другим — и сплюнул.

— Пустые кобуры. У всех, ну надо же. И магазины из кармашков выдернуты.

— Господи, упокой души рабов Твоих... — пробормотал Дионисий, крестясь на ходу.

— Ты крестись, крестись, только под ноги смотри. Нам вниз надо, в дежурку. Оружейка всегда при дежурной части.

По заваленной лестнице бочком они спустились на первый этаж. Вот и дежурка, целый отсек под неё отведен, но на пути ждала ещё одна дверь — железная, с врезанным глазком, и она оказалась заперта.

Кнут подёргал ручку, потом забарабанил кулаком.

Тишина.

Он прильнул к глазку. Сквозь линзу изнутри сочился слабый свет — и вдруг этот свет мигнул: за дверью кто-то прошёл.

— Там живой кто-то, — прошептал Кнут. — Зуб даю, мелькнул.

Дионисий отодвинул его и принялся стучать сам.

— Эй! Откройте, пожалуйста! Мы живые люди, слышите? Живые!

— Да что ты выпрашиваешь, — хмыкнул Кнут. — Это ж мусора. Они тебе не откроют. Они и раньше-то не торопились кому-то помочь, а теперь и подавно.

И тут за дверью лязгнул засов.

Дверь приоткрылась, и на пороге встал молодой мужчина в мятой полевке ППС — небритый, с воспалёнными глазами. В руках он держал укороченный автомат, и ствол смотрел точно на незваных гостей.

Кнут поднял руки — и вдруг подался вперёд, вглядываясь в лицо полицейского.

— О, — удивлённо протянул он. — А я ж тебя знаю!

Глава 2

— Да, я ж тебя знаю, — повторил Кнут, ничуть не испугавшись наведенного на него автомата. — Ты тот самый трусливый мент — из группы этого крутого мужика... как его там звали...

— Беркут, — мрачно подсказал Вова, продолжая держать их на мушке.

Говорил он так, будто ему что-то при этом мешало.

— Да-да, Беркут. Тот самый мент, который меня раскусил, что я не врач.

— С чего ты взял, что он мент? — проговорил парень. Он буравил непрошенных гостей злым и колючим взглядом. — Он, вроде, не мент был, насколько я помню.

— Э-э, я ментов за версту чую, меня не обманешь, — ухмыльнулся Кнут. — Он даже больше мент, чем ты. Ну что, так и будешь нас на пороге держать?

Вова подумал несколько секунд, смерил обоих взглядом — и, наконец, опустил автомат и посторонился, пропуская их внутрь. Засов за их спинами он задвинул сразу же, привычным движением.

— Что вам нужно? — устало спросил он.

— Вообще-то нам бы оружием разжиться, — проговорил Кнут, оглядывая помещение дежурной части: казенные стены цвета блеклой зелени, стол с давно умолкшей рацией, решётчатая перегородка. — А ты тут живёшь, что ли?

— Живу.

Ответы у Вовы выходили односложные. Было заметно, что он не доверял пришедшим и все время был начеку.

— Один? Не страшно?

— Нет тут никакого оружия, — ответил он, помолчав. — Давно уже всё почистили, до меня ещё. Я как пришёл — еле себе автомат раздобыл.

И тут из соседнего помещения донёсся грохот — глухой и дробный, будто по железу разом заколотили десятки кулаков. Дионисий вздрогнул и перекрестился.

— Что это там у тебя? — спросил Кнут. — А говорил, один. Ну ты пушку-то убери…

Вова не ответил. Молча повернулся, взял стоявшую у стены палку и, опираясь на нее, пошёл на звук. Только сейчас Кнут с Дионисием заметили, что он сильно хромает. Они молча переглянулись и двинулись следом.

За дверью открылся коридор «обезъянника» — тесный, с единственной камерой за толстыми решётками. И она была битком набита молчунами.

Их там теснилось десятка полтора — голых, серых, стиснутых так, что не разберёшь, где чья рука или нога. Заслышав шаги и голоса, они всей массой ринулись к решётке и принялись долбиться в неё: беззвучно разевая рты, остервенело просовывая сквозь прутья как можно дальше свои руки со скрюченными пальцами.

— Мать твою!.. — присвистнул Кнут, отступив на шаг. — Это что ж такое? Ты тут с ними, что ли, обитаешь? На хрена? Почему не убьешь?

— Ну а что мне остаётся делать? — спокойно пожал плечами Вова. — Они уже были тут заперты, когда я пришел. Выпускать не стал, пусть сидят. Патроны на них тратить не хочу…

— И не боишься?

— А чего бояться? Они же заперты. — Он смотрел на них равнодушно. — И потом, они у меня вроде сторожевых псов. Если кто-то вломится сюда без разрешения — я их вмиг выпущу.

Молчуны продолжали напирать на решётку, и та тихонько гудела под их телами. Кнут смотрел на это хозяйство и размышлял: не таким помнил он этого щуплого трусливого ППС-ника, который чуть ли не в обморок падал при каждом шорохе. Сейчас перед ним стоял жесткий, уверенный в себе человек. Даже смотрел он теперь по-другому. Что-то явно с ним произошло, что изменило его…

Тут взгляд Кнута, скользнув по голым телам за решеткой, остановился на сером от пыли и грязи полу камеры: там, под босыми ногами молчунов, лежал пистолет. Они то и дело задевали его ступнями, отпинывая с места на место.

— Смотри-ка, — Кнут кивнул на решётку. — У них там, в камере, оружие. Надо бы забрать.

— Да как ты его заберёшь? — отозвался Вова. — Их же там полно. Я уже пробовал и так, и эдак подцепить — ничего не выходит. — Он вдруг ехидно прищурился и внимательно посмотрел на Кнута. — Хочешь войти? Попробуй. Поглядим, что из этого у тебя выйдет.

— А если перестрелять их? У тебя же есть автомат.

— У меня всего семь патронов, а их там битком. Я уже думал об этом.

Кнут ещё раз глянул на пистолет под серыми ступнями. Вот так задачка. Ствол лежит в двух шагах — а не взять.

“Ладно, — подумал он. — Потом разберемся. Что-нибудь да придумаем. Ведь оружия у нас нет вообще никакого. А тут пистолет бесхозный валяется…”

Они прошли дальше. В соседней комнате размещались столы и пульты с отключенными мониторами, а за ней обнаружилась небольшая каморка — судя по продавленному дивану и электрическому чайнику на столе, в прошлой жизни это была комната отдыха для сотрудников.

— Вот здесь я и живу. Проходите, не стесняйтесь.

Сам он плюхнулся на облезлый диванчик, аккуратно отставил в сторону палку, а автомат пристроил на коленях — не в руках, но и не далеко, чтобы в любой момент схватить. Кнут это сразу подметил. Не доверял им Вовчик. Оно и понятно. Теперь каждый друг другу волк…

— А ты изменился, — сказал Кнут, внимательно разглядывая ППС-ника. — Я ж помню, каким ты был тогда. Вечно трясся, мямлил чего-то себе под нос… Случилось чего?

— Изменишься тут… — невесело усмехнулся Вова. — Когда каждый день на волосок от смерти.

— А что с тобой приключилось-то? Ты же с группой Беркута, вроде, остался. Как так вышло, что отбился от своих?

Лицо Вовы разом сделалось каменным.

— Своих? — процедил он сквозь зубы. — Да гори они в аду, эти “свои”. Эта рыжая тварь меня подставила!

— Какая рыжая тварь? — не понял Кнут.

— Та девка из их группы, байкерша. С битой которая ходит. Мы вылазку в город делали, и на нас стая напала. Так вот она решила спасти себя и Беркута, пожертвовав мною. Дала со всей дури мне битой по ноге — и дёру. Молчуны на меня всей толпой накинулись, думал, всё — кранты мне, а она — в другую сторону ускакала. Сука…

Его пальцы, сжимавшие автомат, побелели.

— А-а, так вот почему ты хромаешь, — Кнут кивнул на палку. — А что с ногой-то было? Перелом?

— Да откуда ж я знаю? Может, и перелом. Болела так, что ходить не мог. И до сих пор ноет. Рентген мне тут, сам понимаешь, никто не делал.

— А спасся-то как, если на тебя, раненого, целая стая накинулась?

— Лучше не спрашивай. Забился под автобус. — Вова смотрел куда-то мимо них, в стену. — Их целая стая была. Лезли со всех сторон, руки свои под днище совали. А под автобусом люк оказался, канализационный. Пара и зацепила, морда тоже еле зажила. Я крышку сдвинул и вниз ушёл. Три дня там просидел. Без еды, без воды, с ногой этой. Капли конденсата со стен слизывал.

Он помолчал, и желваки ходуном ходили у него под скулами.

— Потом вылез и вот — добрёл сюда. Нога помаленьку зажила, болит время от времени, зараза, но хоть ходить могу.

— Вон, значит, как... — задумался Кнут. — А где они теперь? Беркут этот со своей группой?

— А хрен их знает, — Вовочка дёрнул плечом. — Да мне и без разницы. Надеюсь только, что когда-нибудь пересекусь с ними. И смогу поквитаться… Со всеми… Они ведь меня за человека даже не считали. Все время издевались, говорили, какой я никчемный.

Он сказал это ровно, но по взгляду было заметно, что внутри у него бушует пламя ненависти. А из-за стены снова загрохотало: сторожевые псы Вовочки напоминали о себе.

***

Прошло два дня, наступил третий — но в палаточный лагерь в лесу так никто и не вернулся.

Ни мать мальца, ни прочие обитатели кемпинга не объявились, и надежда на их возвращение таяла с каждой минутой. Да и спокойствие наше было на исходе: в любой момент на огонёк могла пожаловать стая или кто-нибудь из оголодавших выживших, бродивших по лесам.

— Я вот что думаю, — сказал за завтраком Ефим. — Надо уходить вниз по реке. Все поселения испокон веку по берегам ставились: держись воды — и на людей выйдешь. А лесом пойдём — заблудимся к чертям, и поминай как звали.

— Пешком вдоль берега долго, — заметил Филин.

— А кто говорит, что пешком? Плот сладим. Река сама понесёт — знай правь.

Мысль всем пришлась по душе, и за дело взялись в то же утро.

В хозяйственной палатке среди прочего добра нашлись ножовка, топорик на длинной ручке и целый моток капроновой верёвки — туристы, царствие им небесное или же благополучного пути, смотря по тому, где они всё же, собирались явно основательно. Ефим первым делом повёл нас по берегу и с ходу забраковал три дерева из четырёх.

— Сырое бревно в воде — что утюг, — поучал он, постукивая обухом по стволам. — Нам только сухостой нужен. Вот, гляди: кора отслоилась, звенит — это наше.

— Ты как говоришь, будто всю жизнь в глухой деревне прожил, лес валил да рыбу ловил, — пошутил Филин. — Городской же, вроде? Наверняка твое общение с природой-матушкой ограничивалось лишь вылазками на дачу?

— Ну не скажи… — покачал головой Ефим. — Когда помоложе был, и на рыбалку ездил, и в тайгу за шишками да грибами.

— Молодец, дед. Видишь, как оно теперь всё пригождается, а кто бы знал.

— А ты поживи с мое… — деловито прищурившись, ответил Ефим.

Свалили несколько сухих сосен, каждую отмерили метра по четыре и распилили, срезали сучья. Брёвна вышли толщиной с хорошее ведро — не тяжеловесы, но и не хворост. К воде таскали волоком, вдвоём-втроём, и к вечеру первого дня все бревна лежали рядком у самой кромки. Руки отваливались, спины не разгибались — зато материал был готов. Поработали сегодня плотно.

Все следующее утро крепили и вязали. Ефим командовал по-хозяйски: брёвна уложили на два поперечных подтоварника, и он показывал, как тянуть верёвку восьмёркой, с оттяжкой, чтобы узел не полз. Тут же вырубили и пару шестов подлиннее.

Искра же возилась с малышом. Он к ней как-то удивительно быстро привязался. Профессор был на подхвате — подавал, придерживал, путался под ногами и дважды чуть не утопил топорик. Что тут скажешь — человек науки. К хозяйственным делам не приспособлен.

Ночами дежурили по очереди. Иногда ветер колыхал подвешенные банки, и от их звяканья сон слетал мигом, казалось, идёт кто-то. Но обходилось: лагерь стоял тихий, никто не появлялся.

К уходу мы тоже подготовились загодя. Набили три рюкзака продуктами и водой, сложили всё, что нашли в лагере: спички, ножи, фонарики, остаток верёвки, котелок да аптечку.

Мальчуган наблюдал за всем этим почти что молча, да и вообще оказался на редкость спокойным. Ходил за Искрой повсюду, как хвостик, держась за штанину, а на руках у неё и вовсе затихал. И всё время молчал. С того первого «мама» в палатке он не произнёс больше ни слова — даже когда к нему обращались, только смотрел серьёзными глазами.

— Откуда ж ты взялся, а? — рассуждала Искра, перебирая его светлые волосёнки. — Кто ты такой? Почему тебя одного здесь бросили? Как они могли, сволочи?

Малец в ответ только молчал, то и дело засовывая палец в рот.

Профессор понял, что в нашем деле от него толку мало, и переметнулся к Искре, помогать с ребенком да картошку чистить.

Мальцу особенно понравились очки Слободского, которые он каждый раз пытался сдернуть у того с носа, когда профессор наклонялся к ребенку или брал на руки. Но ни разу они ещё ему не достались, каждый раз ученый ловко, хотя и с некоторой тревогой на лице, уклонялся.

* * *

К вечеру второго дня работы плот был почти готов. Оставалось спустить его на воду. Мы с Филином как раз подтягивали узлы, Ефим помогал — и тут в кустах за лагерем послышался шорох.

Мы насторожились и притихли.

— Показалось, поди, — шепнул Ефим.

Конечно, когда долго ко всему прислушиваешься, то может быть и такое, а всё-таки мы затихли и выждали. Шорох повторился — и теперь он был ближе.

— Нет, не показалось, — проговорил я вполголоса, чтобы слышали только Филин и Ефим. — Значит так. Живо. Как планировали: сгребаемся и уходим.

— Так мы ж еще не закончили, — обеспокоенно проговорил Ефим. — Надо проверить, выдержит ли нас.

— Поднимаемся, — скомандовал я. — И к берегу. Искра — за мной, надо забрать вещи из палатки.

Стараясь не шуметь, мы прихватили рюкзаки и оружие и двинулись к воде. Профессор взял малыша на руки и засеменил следом. Я подбежал к Филину и Ефиму — помочь спустить плот. Он у нас сразу стоял на бревнышках.

— А ну навались! — скомандовал я и поддел шестом, как рычагом.

А кто-то тем временем добрался до «сигналки».

— Молчуны! — выдохнула Искра.

По лагерю рассыпалось звяканье банок, и на несколько секунд всё стихло: твари встали, как вкопанные, сперва не понимая, откуда звук, где искать его источник. Потом за деревьями затрещало снова, и стая попёрла прямо на палатки.

— Крайнее бревно не держится! — прошептал Филин, налегая на бревно коленом. — Узел не дотянули!

— Вяжи как есть! — прошипел Ефим, накинул петлю поверх, дёрнул на себя. — На живую! Потом перетянем!

Общими усилиями плот всё-таки столкнули, но крайнее бревно так и осталось прихваченным наспех.

Мы покидали поклажу. И тут неожиданно малыш засмеялся.

Звонко, на весь берег — что-то его, видно, позабавило, то ли самые разные вещи в одной куче, то ли плеск волн. И молчуны разом взяли звук: треск за палатками сорвался в топот, и на берег из зарослей высыпали серые фигуры. Их с каждой секундой становилось все больше.

— На плот! — крикнул я, уже не таясь. — Быстрее!

Мы позапрыгивали на брёвна, я схватил шест — молчуны уже подбегали к воде.

— О господи! Кто знает, они плавать умеют? — испуганно проговорила Искра, прижимая к себе мальца.

— Вроде бы, нет, — ответил я, упирая шест в дно. — Сейчас узнаем точно.

Я оттолкнулся что было сил, и плот пошёл от берега. Молчуны посыпались в воду следом. Они лезли всё дальше, тянули к нам руки, бредя уже по пояс в воде, затем по грудь, а первые, кто сунулся на глубину, начали захлёбываться. Плавать они всё-таки не умели. Но вместо того, чтобы повернуть назад, они упрямо лезли за плотом — и тонули один за другим, беззвучно уходя под воду.

Несколько тварей успели-таки вцепиться в край плота, и пришлось сбивать их шестами, молотя по пальцам, по головам, пока течение не подхватило нас всерьёз и не оторвало от мелководья.

А потом мы заметили ещё одного.

Он плыл следом за плотом по-собачьи, ходко, уверенно выгребая против волны.

— Посмотрите, — прошептал профессор. — Это же человек. Наверняка человек: молчуны ведь не умеют плавать.

— Что ты городишь? — перебил Филин. — Какой, на хрен, человек? По-твоему, нормальный человек будет разгуливать голым посреди стаи в лесу?

— Но взгляните: он плывёт вполне осознанно! У него рефлексы человека!

Пловец тем временем приблизился, и мы разглядели его лицо. И засомневались: не было в этом лице ни привычного остервенения, характерного для этих тварей, ни жуткого оскала, ни напрочь опустевшего взгляда — обычное, почти человеческое лицо.

— А глянь, и вправду, вроде, человек, — проговорил Ефим, прищуриваясь, и шагнул тихонько ближе, к краю плота, чтобы получше рассмотреть пловца.

Мы замедлились, подгребая шестами. Пловец подошёл к плоту вплотную, уверенно ухватился за бревно и стал подтягиваться. Я протянул ему шест — помочь.

— Эй! — окликнул я его, но в ответ тишина.

И он тут же оскалился и вцепился в шест зубами и обеими руками. Намертво, как бульдог.

— Сука! Да никакой это не человек! — Филин подскочил ко мне и со всей силы ткнул в него своим шестом. — Тварь это!

Я дёргал шестом, пытаясь стряхнуть молчуна, но хватка у того была железная — челюсти не разжимались. Филин бил своим шестом ему в голову — раз, другой, со всей силы, — и только с третьим таким ударом молчун обмяк, разжал зубы и ушёл под воду.

— Что же это было? — выдохнул Филин, переводя дух. — Плавающий молчун. Ещё и кусается. Что ж это за тварь такая? Они ведь не кусались?

— Такое впечатление, что они меняются, — сказал я, глядя на расходящиеся по воде круги. — Ну или это какая-то другая их разновидность… Вспомните альф: они ведь тоже появились не сразу. Возможно, это какой-то новый подвид.

— Если так, до дело плохо, — сплюнул в воду Филин. — Кусачих нам еще не хватало…

* * *

Молчуны остались далеко позади. Река несла нас вниз по течению, помалу сужаясь и набирая ход, и вот плот затянуло в боковое ответвление.

— Толкай! — крикнул я Филину и сам навалился на шест, но без толку. В основное русло мы не попали. И скоро на воде то тут, то там стали появляться валуны, между которыми приходилось маневрировать.

— Ого, — проговорил Филин, вглядываясь вперёд. — Пороги. Надо бы к берегу прижиматься, уходить с середины.

Но не тут-то было. Река несла нас, волокла плот со всё большей мощью, его бросало из стороны в сторону, им становилось сложнее управлять, шесты уже не помогали.

Первым сдало крайнее бревно — вязаное второпях. Наспех накинутая петля сползла, бревно заходило ходуном, стукаясь о соседние, потом стало отставать, и в щель между брёвнами захлестала вода. Следом ослаб и второй узел: плот на глазах превращался из настила в связку расползающихся брёвен. То ли мы плохо связали, то ли плот был не рассчитан на такие экстремальные похождения.

— Ну всё, хана нам, — проговорил Филин, показывая вперёд. — Видите камень? Сейчас об него долбанёт — костей не соберём. Как в воде окажемся — гребите все что есть силы к берегу!

— А что делать с ребёнком? — испуганно спросил профессор. – Он-то точно не плавает.

Искра глянула на одного, потом на другого — и, ни слова не говоря, выхватила из рюкзака тряпку, обмотала ею малыша и плотно привязала его к себе, к самой груди. Малец не пискнул — только вцепился ручонками в её куртку.

Плот снова швырнуло, в этот раз прямо на камень. Мы устояли, но он рассыпался у нас прямо на глазах: брёвна расходились, верёвки ползли, вода била снизу в каждую щель. Еще немного, и он развалится полностью, а мы окажемся в воде.

И тут мы почувствовали толчок.

В брёвна, глухо лязгнув, намертво вцепился железный крюк на тросе — и нас потянуло к берегу.

Глава 3

Спасены!!!

Только это и стучало в мыслях, но мы всё-таки вглядывались в берег, пытаясь рассмотреть, кто тянет трос. Однако за прибрежными зарослями ничего было не разглядеть. Только когда полузатонувшие брёвна подтащили совсем близко, мы увидели двоих.

Первым был рослый и плечистый парень лет двадцати пяти — он перебирал трос ручищами, как рыбак невод, и наш разбитый плот шёл к берегу послушно, будто за баржей на буксире. Рядом стоял второй, щупленький, невысокого росточка, а выглядел намного старше. Он не помогал тянуть, только смотрел и щурился. Лицами эти двое были похожи, как две картофелины из одного гнезда: сразу видно — отец с сыном.

Плот ткнулся в берег, и мы попрыгали на мелководье. Искра с примотанным к груди мальцом аккуратно выбралась последней, Ефим при этом поддерживал её под локоть. Я снова оглядел наших спасителей. С виду обычные деревенские жители.

— Спасибо, мужики, — сказал я, выжимая рукав. — Ещё бы полминуты — и размазало бы нас по камням.

— Я Прохор, — старший протянул мне твёрдую, как деревяшка, ладонь. — А это сынок мой, Давид. Сами-то кто такие будете? Куда вас понесло? Нешто не знаете, что по этой реке ходить опасно? Тут кругом пороги, течение быстрое.

— Да мы не местные, — уклончиво проговорил я. — От стаи молчунов спасались, вот и пришлось уходить по воде.

— Молчунов?

— Обратившихся людей, — пояснил я. — Так мы их называем.

— Всё понятно, — покивал Прохор. — А направляетесь-то куда?

— Если бы знали… Вот вышли к людям, к вам… уже который день по лесам блуждаем.

— Ну если вы человеки не злые, то поможем вам. Голодные небось? — проговорил Прохор, и морщинки у его глаз собрались лучиками. — О, гляжу, у вас и мать с ребятёночком. Нельзя голодать, дитё ведь…

— Это не мой сын, — поджав губы, проговорила Искра, а сама только крепче прижала мальчонку к себе. — Мы… нашли его. Нашли в лесу.

— Как это, в лесу? — старик свел седые брови на переносице, с виду он был обычным пенсионером, но вот рубаха на нем из льна и поясок тесемкой — совсем не из привычной прежде современности.

Впрочем, после всего увиденного и пережитого эти детали не казались такой уж диковинкой. Главное, эти двое в разуме и стволами в нас не тычут.

— Представляете! – отвечала тем временем Искра. – Там были палатки и… вы не знаете, где его мамаша, случайно? А? Ну вы же здесь местные…

— Батюшки! — всплеснул руками Прохор. — В лесу! Такую кроху! Да как же он там один остался?

— Я же говорю! Понятия не имеем… — раздражалась Искра, всё, что касалось мальчонки, ее почему-то здорово задевало. — Видимо, бросили его в лагере… от беженцев остался… Но кроме него там никого не было…. Мы все просмотрели. Мы сами там несколько дней пробыли, специально ждали. Это там, не так далеко, выше по течению.

— Ох-хохо, — покачал головой Прохор, сердобольно поглядывая то на ребенка, то на Искру.

— А вы здесь где-то живёте? — спросил я.

— С божьей помощью обитаем, — кивнул Прохор. — У нас тут своё поселение, небольшое. Мы в нём давненько живём — отцы наши от городской суеты ушли, а нас сюда мальцами привезли. В большой мир не лезем, и он к нам не суётся. Живём, чем Бог послал... И сейчас особливо это нам помогает. Выжили мы, когда другие голыми по лесам бегают да на каждый звук бешеной псиной бросаются. Только что не лают, а молчат, рты раззявив.

— Это молчуны, — кивнул я. — А вы как избежали обращения?

— Обращения? – вскинул седую бровь старик.

— Ну… ваши люди из поселения, – разъяснил я. — Как они не превратились в этих голых?

— С божьей помощью… — прищурился дед. — Что ж, пойдёмте в поселок, чего на берегу толочься...

Он указал рукой на тропинку и первым повернулся к лесу. Давид молча подхватил с камней плетеный садок — в ней трепыхалось несколько крупных рыбин. Потом свернул веревку с крюком в моток, повесил через плечо и зашагал следом за отцом. Выглядели они вполне адекватными, так что мы без всяких сомнений и совещаний пошли следом.

Топали через лес около получаса. И вот, наконец, чаща отступила, обнажив широкую излучину реки с поймой.

Мы разом встали.

Посреди глухомани, в широкой луговине у изгиба реки, стояло настоящее село будто бы из прошлого века — дворов тридцать, не меньше. Дома были не дома — терема: срубы из потемневшего кругляка с резными наличниками, а у иных — даже с башенками наверху. Между домами зеленели огороды с кустистой картошкой, а по краю поселения, у самого леса, стояли рядком ульи-колоды. Ни столбов, ни проводов — будто мы вышли не в поселок, а из своего века в чужой.

— Ну как? — Прохор довольно огладил бородёнку, глядя на наши ошалелые лица. — То-то. Руками всё, без городских штучек. Электричества у нас отродясь не было — и слава богу: как весь ваш свет погас, мы того и не заметили. Мир ваш катится в пропасть, а у нас ничего не меняется.

— А от молчунов как обороняетесь? — спросил Филин, оглядывая не слишком массивную изгородь из горбыля. — Таким разве что овцу удержишь. Забор-то у вас — одно название.

— Молчуны? Так вы, значит, их называете? Для нас они падшие. Но пока то, разве что, разговоры.

— Неужели к вам еще ни один не забредал?

— А нас Бог бережёт, — просто ответил Прохор и посмотрел на Филина ясными глазами. — За столько лет ни одна беда через реку не перешла. А через лес и подавно… Вот только вы теперь, будто с неба свалились…

Филин скептически нахмурился, но переспрашивать не стал.

По селу мы шли, как по музею. Пахло дымком и свежей щепой; где-то тюкал топор, от дальнего двора доносился перезвон металла и шипение — кузня, определил я. Мужики ходили в холщовых рубахах навыпуск, бабы в длинных платьях и платках. И все при виде нас останавливались, чуть кланялись Прохору и провожали нашу компанию долгими взглядами. Так смотрят в любой глухой деревушке, где чужаки – небывалая редкость.

Детей я приметил всего двоих или троих, и это в селе на тридцать дворов, — но додумать эту мысль не успел.

— Вот и хата моя, — объявил Прохор.

Двор у него был просторный и до того ухоженный, что казался сошедшим с картины, как в Шушенском: поленница выложена ровной стенкой, полешко к полешку. Под навесом сушились пучки трав, связанные с аптечной аккуратностью. У дальнего угла стоял бревенчатый амбар, и на его двери висел тяжёлый кованый замок, и даже он казался будто бы чужеродным — других замков я в этом диковинном селе пока что не видел. А за амбаром, у самой бани, торчал из земли резной деревянный столб в человеческий рост, с грубо вырубленным ликом — глаза-щели да борода клином.

— Это что у вас? — кивнул я на столб.

Но Прохор вопроса будто и не услышал. Только поторопил нас дружелюбно:

— Ну чего-сь застыли? А ну-ка проходите в дом, да не тушуйтесь…

Мы вошли. В избе было сумрачно и чисто. Вдоль бревенчатых стен тянулись широкие тёсаные лавки, у окна стоял длинный стол на толстых ногах, в углу белела громадная печь. Всё — стол, лавки, посудные полки — было из дерева, гладкого, выскобленного вручную, явно без станков и без единой капли краски или лака. Пахло сушёной травой, тёплым хлебом и ещё чем-то сытным, наваристым.

Навстречу из соседней комнаты вышла женщина — немолодая, худенькая. Она прижала к груди руки и удивленно уставилась на нас.

— Познакомьтесь, жена моя, Марфа, — сказал Прохор.

— Проходите, проходите, гости дорогие! — захлопотала та, будто мы были не чужие люди с реки, а долгожданная родня. — Садитесь за стол, я как раз картошечки отварила, мужа с сыном к обеду ждала, но на всех хватит.

Она забегала между печью и столом, и стол этот на глазах стал заполняться: миска дымящейся круглой картошки, квашеная капуста с солеными огурцами из бочки, маринованные грибы, жареная речная рыба на большом блюде. Посреди всего этого богатства встала бутыль с чем-то тёмным. Я уж подумал, это домашнее пиво, но оказалось другое.

— Квасок свой, на травах, — похвалилась Марфа. — Испейте с дороги.

Мы, издёрганные борьбой за жизнь и подначиваемые ароматами, набросились на угощения, ели так, что за ушами трещало. После сухарей и консервов домашняя еда казалась царским угощением, а уж рыба и вовсе таяла во рту.

— Спасибо, хозяюшка, — поблагодарил Ефим, отваливаясь от стола. — Давно мы таких яств не видали.

— Спасибо, — кивнул и я, и все остальные следом.

— А вы оставайтесь у нас, — вдруг напрямую предложил Прохор, разглаживая бороду. — Как я успел понять, идти вам всё одно некуда. А у нас здесь хорошо, спокойно. Люди добрые, приветливые. И дом вам свободный найдём.

Мы переглянулись. Предложение было заманчивое — крыша и еда, — но что-то во всём этом было неправильное, и я никак не мог ухватить, что именно. Всё выходило слишком гладко: чужаков с реки — сразу за стол, сразу в дом, живите сколько хотите. Так встречают либо святые, либо те, кому от тебя что-то нужно.

В святых людей, признаться, я не верил давно.

— Спасибо, конечно, за предложение, — сказал я. — Но слишком уж оно неожиданное. Подумать надо. У на свои дела… Но еще раз спасибо.

— Какие-такие дела? Мир теперь весь тут, а не в городе, не в муравейниках и дорогих городах. Подумайте, подумайте, — закивал Прохор, ничуть не обидевшись. — Решение сурьезное, а потому мы вас не торопим. Поживите пока гостями. А понравится — насовсем останетесь. — И он подмигнул.

Тут дверь отворилась, и в избу вошёл ещё один молодец — постарше Давида, пошире в кости, лицом как две капли похожий и на брата, и на отца. Он встал у порога и угрюмо оглядел нас, не говоря ни слова.

— О, познакомьтесь, — сказал Прохор. — Это старшенький мой. Акимушка.

Акимушка, зыркнув на нас, прошёл к умывальнику в углу, долго и тщательно мыл руки, потом сел за стол рядом с нами. Мать тут же поставила перед ним полную тарелку, и он принялся есть, молча и размеренно, иногда поднимая глаза на нас. На каждого по очереди. На Искре его взгляд задерживался дольше всего — тяжёлый и с блеском азарта, как у покупателя на ярмарке.

Искра почувствовала этот взгляд, нахмурилась и пересадила мальца с колен так, чтобы тот оказался между ней и Акимом.

— Акимушка у нас нынче на строительстве трудится, — с гордостью проговорил Прохор. — Дом новый решил справить. Большой дом, на семью будущую.

— Жениться, что ли, надумал? — спросил Филин.

В вопросе чувствовалось осторожное любопытство – мол, кто знает, как вообще тут у вас устроено. Впрочем, Филин ко всему и вся относился и с подозрением, и с расчётом одновременно.

— Даст Бог — женится, — уклончиво ответил Прохор и почему-то тоже посмотрел на Искру. — Дело молодое.

За обедом Прохор все расхваливал своё хозяйство: выращиваем, мол, овощи, ягоды в саду, мёд качаем, животинку держим — куда без мяса. Правда, с этой самой животиной посложнее теперь. Раньше выгонишь за околицу – и она пасется сама по себе целый день, сочную травку поедает, а теперь так просто уже не выпустишь. Беречь скотинку приходится. Впрочем, нахмурился он только на секунду, а потом продолжил всё с тем же добродушным видом:

— Рыбку ловим, на нее наша река больно щедрая. В общем, живем, не жалуемся.

После сытного обеда мы, еще раз поблагодарив хозяйку, потянулись во двор. Искра с мальцом осталась в избе: Марфа увела её смотреть какие-то травы и настои, и оттуда через раскрытое оконце доносились их голоса.

На крыльце я вполголоса спросил Филина.

— Ну и чего молчишь?

— А что? — будто бы не понял он темы вопроса, а сам задумчиво жевал травинку в уголке рта.

— Что думаешь?

— А что тут думать? — Филин пожал плечами и выплюнул травинку. — Гостеприимные люди. Безобидные…

— Странные они какие-то, — задумчиво произнес я, глядя на резной столб с деревянным ликом, темневший за амбаром.

— А что в них странного? Люди как люди. Просто живут давно отшельниками… Так любой странным покажется.

— Ладно, давай прямо. А ты бы остался? — я решил не разводить долгих разговоров и теперь испытующе посмотрел на собеседника.

Филин помолчал несколько минут.

— Не знаю, — наконец, неуверенно ответил он. — Не про меня такая житуха. Что я тут буду делать? Дрова пилить да рыбу ловить? Мы с тобой, Беркут, из другого теста… Зачахнем тут от этакой сытой и беззаботной жизни…

— А что, лучше вот так скитаться, каждую минуту подвергая себя и тех, кто рядом, смертельной опасности?

— А ты остаться хочешь? — уперся в меня взглядом Филин.

Почувствовал, видно, подвох в моих вопросах.

— Я поступаю, как лучше всей группе. Вернее, хочу поступить…

***

После обеда мы решили пройтись по деревне и осмотреться.

Село и вблизи оказалось справным. Дома стояли добротные, один к одному: нигде ни завалившегося забора, ни прохудившейся крыши, при каждом дворе — огород, банька да какая-никакая живность. На задах блеяли козы, в загоне у ближней избы фыркали две лошади — целое состояние по нынешним временам. У колодца-журавля женщина полоскала в корыте бельё, из приземистой баньки валил через открытую дверь дым — топили по-чёрному, как в старину. Хозяйство у общины было налажено так, будто никакого конца света и не случалось. Местные на нас смотрели с любопытством, но без тревоги. Улыбались, здоровались кивками, правда, на этом и всё, никто не разговаривал.

Я попробовал было подступиться к местным, наладить, так сказать, контакт. Навстречу от колодца шла женщина с полным ведром, и я шагнул к ней:

— Давайте помогу, тяжело же.

Она как-то странно, вопросительно глянула на меня, перехватила дужку обеими руками — и заторопилась прочь, расплёскивая воду на подол. Взошла на крыльцо, юркнула в дом и притворила за собой дверь. Засов лязгнул — слышно было даже с улицы.

— Странная какая-то, — проговорил Филин, глядя ей вслед. — Чурается нас, как прокажённых.

Чуть дальше, на завалинке у покосившейся одним углом избёнки, сидел дед — сухонький, в латаной телогрейке не по погоде, с корзиной ивовых прутьев на коленях. И я решил подойти.

— Здорово, отец. Хорошо у вас тут.

— Живём, слава богу, — степенно согласился дед, перебирая прутья. — Грех жаловаться. Традиции чтим, веру дедову блюдём — вот и живём.

— А вера у вас какая, отец? — спросил я как бы между делом.

Дед глянул на меня снизу, пожевал губами.

— Старая вера. Правильная. — И замолчал, будто этим всё было сказано.

— А что ж народ у вас такой пуганый? Мы, вроде, не кусаемся.

Дед вдруг оглянулся — коротко, через плечо, на пустую улицу, — и голос его стал тише.

— Народ у нас смирный. Лишнего не болтает. И вам не советую... — Он осёкся и добавил уже другим тоном, ровным: — Вы, мил-человек, ежели что узнать хотите — у старосты спрашивайте. Прохор Ильич не любит, когда за его спиной языками чешут.

— У старосты? — переспросил я. — А кто у вас староста?

— Так Прохор и есть, — дед даже удивился вопросу. — Почитай, тридцать годов староста. И отец его старостой был. У нас это... по роду идёт.

Он вдруг засуетился, сгрёб прутья в охапку и поднялся.

— Заговорился я с вами. Дела ждут.

И заковылял за угол избы — на диво шустро для своих лет.

— Кхе… Слыхал? — вполголоса сказал Филин, когда дед скрылся. — «Не любит, когда языками чешут». То-то они все по домам шкерятся. Боятся они его, Беркут. Всем селом боятся.

— А кланяются в пояс, — кивнул я. — Заметил?

Пройдя село насквозь, мы вышли на дальнюю окраину. За последними дворами открывалась большая поляна, расчищенная и ровная, как плац.

Посреди поляны возвышался ещё один деревянный идол.

Он был куда больше того столба, что торчал во дворе у Прохора, — метра в три, не меньше. На цельном потемневшем стволе тот же грубо вырубленный лик: глаза-щели, борода клином, — только здесь лоб истукана был перехвачен резным венцом, а по всему столбу сверху вниз бежали строчки странных знаков — косые кресты да колёса с шестью спицами. У подножия идола лежал плоский серый валун размером с хороший стол, и по его бокам тянулись тёмные ржавые потёки, будто камень когда-то обильно поливали чем-нибудь вроде отвара и он не отмылся. Вокруг поляны, полукругом, через равные промежутки были вкопаны в землю валуны поменьше, а на шесте у края билась на ветру выцветшая красная лента.

Перед камнем, прямо на земле, стояли глиняные миски с давно испортившейся снедью, над ними лениво гудели мухи. Рядом темнело старое кострище с грудой золы.

— Это что ещё такое? — Филин упёр руки в бока, разглядывая истукана. — Они что, язычники?

— Не знаю, — задумчиво проговорил я, обходя плоский камень и стараясь не наступать на миски. — Про это Прохор ничего не рассказывал. Но надо будет вечером расспросить.

Сзади послышался топоток. К поляне подбежали несколько мальчишек — босых, в холщовых рубашонках, но на саму площадку они не ступили: встали перед крайними валунами, как перед невидимым забором, и уставились на нас во все глаза.

— Эй, парни! — окликнул Филин. — А что это у вас тут за место такое? — Он ткнул пальцем в сторону камня. — Вы тут что, жертвы приносите?

И сам усмехнулся своей шутке.

Мальчишки не ответили. Переглянулись — и бросились врассыпную.

Мы потоптались ещё немного, размышляя, что это за место, и двинулись обратно к дому Прохора. Шутка Филина отчего-то не шла у меня из головы.

* * *

Искра уже сидела на лавке во дворе вместе с Марфой и ещё двумя женщинами — они играли с малышом. Увидев меня, она поднялась и подошла.

— Мальчика хочет взять к себе одна из женщин, — сказала она и кивнула на дородную бабёнку с русой косой, румяную и улыбчивую. Та как раз подкидывала мальца кверху, и он радостно верещал на весь двор. — У неё своих трое, один как раз примерно его возраста. Ему, наверное, тут правда будет лучше, чем с нами. Ты не думай, я не хочу избавиться, просто…

Говорила она правильные слова, а в голосе сквозила грусть.

— Не переживай. Ребенку семья нужна. А что мы можем ему дать? — я приобнял ее за плечи, стараясь приободрить. — Тем более, ты сама говоришь: у них ему будет лучше. Сыт будет, с детьми поиграет.

Искра задумалась.

— Пусть пока у них побудет. А дальше посмотрим… Вдруг ему не понравится? Или по мне скучать будет? Тогда мы его сразу заберем обратно, да?

Она с надеждой посмотрела на меня, будто ждала согласия оставить ребенка себе в случае чего.

— Поживем-увидим. Плохо будет — обязательно заберем, — ответил я, хотя сам прекрасно понимал — куда его забирать? Худшей компании, чем мы сейчас, для него сложно представить. Постоянно в бегах, спасаем свою шкуру, и не только от молчунов, как все прочие. А тут, вон, люди живут себе мирно, спокойно и бед не знают.

Тут из избы вышел Прохор.

— Ну как, прогулялись? — поинтересовался он, щурясь на солнце.

— Прогулялись, — ответил я. — А что ж ты нам не сказал, что сам здесь староста?

— А чего говорить? Мы люди кроткие, не привыкли себя напоказ выставлять. Да вы и так сами бы все узнали.

— Ты говорил, что можете поселить нас в пустом доме. На время, пока.

— На время или насовсем. Это как вам угодно будет. Неволить не станем. Пойдёмте, провожу. Вы ведь устали, вам отдохнуть нужно с дороги. А вечером снова соберёмся — у нас нынче есть повод, — загадочно произнёс он и погладил бороду. — Так что, как солнце за горизонт клониться начнет, жду вас снова у себя в доме.

Глава 4

— Есть у меня мысль, как достать из чертовой клетки пистолет, — вдруг заявил Кнут, разглядывая камеру с молчунами. — Только шваброй разжиться надо.

— Шваброй подтянуть? — усмехнулся Вова. — Ничего поумнее придумать не мог? Гениальный план..

— А ты не зубоскаль! — Кнут посмотрел на Вову так, что тот чуть не поперхнулся. Ухмылка вмиг слетела с его лица. — Швабру, говорю, тащи!

— Да хрен знает, есть ли она тут вообще, — парень развел руками. — Как-то не до уборки было…

— А ты поищи.

Кнут снова посмотрел на него исподлобья, и тот молча удалился на поиски.

Инвентарь нашелся в подсобке — старая швабра буквой «Т» с крепким деревянным черенком. Кнут, однако, конструкцией не удовольствовался: открутил перекладину, расщепил ножом торец черенка и вбил в расщеп рукоять ножа. Потом стык намертво стянул медной проволокой, а поверх еще изолентой из стола дежурного. Получилось копьё — корявое на вид, но вполне опасное. Кнут взвесил его в руке, примерился, сделал пару колющих движений в воздухе и остался доволен.

— Да я тут уже пробовал всякое, — скептически заметил Вова, наблюдая за ним. — И крюк из проволоки гнул, и палкой подтягивал. Без толку. Вот увидишь, ничего не выйдет.

— Не гунди под руку, — буркнул Кнут.

— Я просто предупредил, — нахмурился ППС-ник.

А Кнут отметил, что парень сильно изменился, кроме хромоты прибавилась ещё и какая-то хотя бы зачаточная твердость в характере. Он же был таким трусом…

— Ты, говоришь, подтягивал. А я их проредить хочу.

— Как — проредить?

— Молча.

Кнут тем временем приблизился к решетке. Молчуны толклись за прутьями плотной серой массой, и пистолет лежал на прежнем месте — у них под ногами, у дальней лавки на расстоянии от прутьев метра в полтора. Рукой не дотянешься, да и руку эту тебе оторвут вместе с плечом.

— Дай Бог, сработает твой план, — Дионисий, наблюдавший за приготовлениями, перекрестился и на всякий случай встал рядом с Кнутом.

За последние недели священник тоже сильно изменился. Все реже стал обращаться к богу, почти перестал креститься. Как будто что-то переломилось в нем после того, как он убил своего первого молчуна.

— В нормального человека превращаешься, батюшка, — как-то раз пошутил Кнут. — Хоть какой-то толк от тебя теперь есть. Спину прикрыть уже сможешь.

И сейчас Кнут недовольно покосился на Дионисия, но промолчал.

— Так, — распорядился он. — Вы двое встаёте у решётки и шумите. Орите, стучите — что хотите делайте, лишь бы эти к вам полезли. А я их буду по одному гасить. Поехали!

— Только гляди, — предупредил Вова, — там среди них бугай есть, он опаснее других будет. Здоровый, как шкаф. С ним поаккуратнее.

— Разберёмся и со шкафом, — отмахнулся Кнут.

Подошли к камере почти вплотную. Молчуны за решёткой сразу задвигались, потянулись на звук. Дионисий забарабанил ладонью по прутьям, Вова засвистел и заулюлюкал, и вся серая масса разом попёрла на решётку — скрюченные пальцы полезли сквозь прутья, раскрылись рты.

Кнут перехватил копьё поудобнее и начал работать.

Бил он методично, как на конвейере: примерился — ткнул. Первого достал точно в глаз, и тот осел под ноги своим. Второго — туда же. Третий повернулся боком — и получил в висок. Кого в глаз, кого в висок — как получалось, так и бил, и бледные тела оседали на пол одно за другим. Скоро у решётки навалилась целая куча, и бить стало труднее: мёртвые мешали живым, живые лезли по мёртвым, а лезвие всё чаще соскальзывало.

А потом перед Кнутом оказался детина покрепче остальных — на голову выше, с бычьей шеей. Тот самый, видно, о котором говорил ППС-ник. Кнут ткнул ему в лоб, но удар вышел вскользь: лезвие чиркнуло по кости и ушло в сторону. Молчун резко перехватил черенок и дёрнул на себя.

Кнута с размаху припечатало к решётке.

Он пытался вырвать копьё, но тут в него вцепились со всех сторон — за рубаху, за руки — и потянули, вдавливая в прутья. Ткань затрещала. Десятки пальцев тянули его в камеру, как будто решив пропустить через мясорубку.

— Твою мать! Ну же! Помогите! — прохрипел Кнут. — Держат, суки!.. Сам не выберусь…

Вова с Дионисием переглянулись. Ещё немного — и Кнута разберут на куски, даже не выходя из камеры.

Стрелять через решётку Вова не рискнул: Кнута ведь прижало к прутьям вплотную. Да и бессмысленно это — патронов всё равно на всех не хватит. Тогда он сорвал с пояса связку ключей и кинулся отпирать дверь камеры.

— Ты что творишь?! — ахнул священник.

— Другого способа нет. Ты же видишь, что они сейчас на части его раздерут!

Дверь распахнулась. Вова ворвался внутрь, с порога сшибая прикладом автомата ближних тварей, Дионисий влетел следом и заработал монтировкой. Молчунов в камере оставалось ещё много, и часть их, почуяв открытую дверь, хлынула наружу, в коридор.

Дионисий с хрустом обрушил монтировку на одного из державших Кнута молчунов, проломив ему голову с первого удара. Затем занялся вторым. Вова стрелял в остальных одиночными, метя четко в голову. Наконец, Кнута удалось освободить из цепких «объятий» молчунов. Он отпрянул от решетки, выхватил из-за пояса нож и стал отбиваться от молчунов, успевших освободиться из камеры и заходивших к нему со спины.

— Уходим! — крикнул Вова и тут же нырнул к полу, выхватил из-под ног тварей тот самый пистолет, за которым они охотились.

Они с Дионисием вывалились из камеры, расшвыривая цепляющихся молчунов.

— Валим отсюда, живо! — поддержал Кнут, тяжело дыша.

Рубаха на нём висела клочьями, на предплечьях вздувались багровые борозды от ногтей, а на запястье кожа была местами разодрана, так что на старый линолеум капала кровь.

Они бросились по коридору к выходу, а следом, натыкаясь на стены, валила освободившаяся стая. У Вовы, к счастью, были при себе ключи и от входной двери: он на бегу нашарил нужный, лязгнул замком — и, едва все трое вывалились на улицу, захлопнул за собой стальную дверь.

Изнутри в неё тут же заколотили.

Троица отбежала за угол здания и встала отдышаться. Вова стоял, привалившись к стене, и смотрел на зарешеченные окна первого этажа, за которыми теперь металась его собственная стая — цепные псы, как он их называл.

— Ну вот и всё, — Кнут согнулся, упёршись ладонями в колени, и перевёл дух. — Освободились твои сторожевые псы. Считай, я твоих соседей расселил.

— Ты меня без жилья оставил, — хмуро отозвался Вова. — Мне туда теперь не сунуться. Ни за припасами, ни за вещами. Всё там осталось. И все из-за какого-то дурацкого пистолета.

— Кстати, ствол-то удалось забрать?

Вова поднял руку с добычей, повертел.

— Удалось.

— Дорогая, правда, вышла игрушка. — Кнут оглядел свои располосованные руки. — Чуть шкуру за неё не отдал.

— Царапины промыть надо, — сказал Дионисий, глядя на содранное запястье. — А то как бы заражение не началось.

Он с сомнением посмотрел на Кнута, вспомнив про рану Егора и его странное преображение. Но развивать тему дальше не стал. Не время и не место.

Кнут тем временем взял из рук Вовы пистолет, повертел в руках, извлек магазин, подозрительно легкий. Он оказался пустым.

— Сука-а-а! — прорычал Кнут и с силой зашвырнул пистолет в кусты. — Чуть не сдохли возле этой гребаной камеры, и получается, что всё зря!

Он в бессильной ярости сполз по стене на асфальт и обхватил голову руками.

* * *

Попетляв по лесной тропе неизвестно сколько времени, Леший выехал на широкую дорогу и широко ухмыльнулся: асфальт! Значит, он выехал на какую-то трассу, а раз так, то на ней и указатели найдутся, а по ним он уж как-нибудь сориентируется.

Куда ехать, он, правда, представлял смутно. К Тимуру возвращаться было не с чем: институт потерян, профессор и Беркут сбежали, всех бойцов, каких не застрелили, разодрали молчуны. За такие новости Тимур с него точно шкуру снимет. Значит, сначала нужно отлежаться, залечить ногу, разжиться патронами — а там видно будет. Мир большой, а Леший в нём человек не пропащий.

Он уверенно вырулил на дорогу и поехал куда глаза глядят.

Минут через пятнадцать джип вдруг дёрнуло, руль рвануло из рук, и передок с хлопком осел. Машину повело, понесло юзом. Леший вцепился в руль, выкручивая против заноса, и кое-как выровнялся. Встал на обочине, не перевернувшись и не слетев в кювет.

— Дьявол! — прорычал он и долбанул кулаками по рулю. — Какого хрена?!

Он выбрался из машины и захромал назад по дороге — туда, где джип перестал слушаться. На асфальте, растянутые цепочкой поперёк полосы, валялись самодельные шипы-ежи: гвозди-двухсотки, перекрученные и сваренные звёздами. Оба передних колеса сдулись, собрав на себе «ежей» – такие дыры не заклеишь, даже если б было чем.

Леший осмотрелся. Дорога была пустынна в обе стороны, в округе — ни души.

— Что за... мать твою, — проговорил он. — Какой урод насыпал на дорогу шипов. Урою…

Шипы кто-то нарочно разложил поперек, это было очевидно: не рассыпал, а именно разложил, с умом, на всю ширину полосы. Кто-то хотел, чтобы машины здесь останавливались. Только кто и зачем?

Леший решил обшарить джип напоследок — вдруг найдется что-то полезное. На его удачу в машине нашлись два рюкзака, битком набитых разными полезностями. В них были консервы, веревка, фонари, спички, пара ножей и много всего нужного.

«Так, — подумал Леший. — Два рюкзака нести задолбаешься, да еще и нога хандрит… хоть в них и полно добра, но один придется оставить. Эх, жаль…»

С этими мыслями он закинул за спину один рюкзак, выбрав его наугад, чтобы не терять время, а второй оставил в машине. Вытащил карабин — патронов в нём не было, и толку от него теперь, как от палки, вот пусть палкой и послужит. Осмотрелся и решил идти в ту же сторону, куда направлялся изначально. Делать нечего — придётся пешком. Нога ныла и дёргала при каждом шаге, но выбора не оставалось. Опираясь на карабин, Леший поковылял по пустынной дороге.

Асфальт скоро кончился, и дорога перешла в грунтовку. А ещё через сотню шагов грунтовка разошлась надвое, и обе колеи уводили в лес.

На развилке торчал вкопанный столбик с двумя дощечками. На верхней чем-то красным, давно потемневшим до бурого, было выведено: «ТЕМ, КТО ХОЧЕТ ЖИТЬ», и стрелка указывала налево. На нижней тем же бурым значилось: «ТЕМ, КТО ХОЧЕТ УМЕРЕТЬ БЫСТРО», и стрелка указывала направо. Буквы были кривые и размазанные.

— Прям как в сказке, — хмыкнул Леший. — Направо пойдешь — коня потеряешь… Затейники, с-сука…

Он постоял, переводя взгляд с одной дощечки на другую. Потом двинулся направо — туда, где пророчили быструю смерть. Логика у него была простая: где сулят жизнь — там и ловят. А где пугают смертью, туда дураков не ждут.

Дорога постепенно сужалась, начала петлять между деревьями, и Леший пошел совсем медленно. А потом в траве что-то блеснуло.

Он осторожно приблизился и присел. В жухлой траве, присыпанный листьями, лежал медвежий капкан — здоровенный, с зубьями в палец. Леший ткнул в капкан прямо стволом карабина. Дуги сомкнулись с таким лязгом, что он невольно отшатнулся.

— Зубы об меня обломаете.

Он содрал капкан со ствола и швырнул его подальше в траву. Двинулся дальше.

Дорога уходила в чащу и всё не кончалась. Леший ковылял по ней, опираясь на карабин, и вслушивался в лес: тихо, только птицы перекликались в кронах. Птицы — это хорошо, при молчунах-то птицы молчат. И вдруг земля перед ним расступилась.

Он ухнул вниз.

Пролетел два собственных роста и с маху приложился о дно плечом и бедром. Воздух выбило из груди; несколько секунд он не мог вдохнуть — только разевал рот, как рыба на песке. Потом лёгкие продрало первым глотком воздуха, и он полежал ещё, не шевелясь, прислушиваясь к телу. Осторожно ощупал себя, снял со спины рюкзак.

— Фух... Слава богу, вроде, цел.

Нога отозвалась на падение злой, дёргающей болью — теперь она заныла вдвое сильнее прежнего. Леший поднял голову. Над ним, метрах в трёх, светлел неровный квадрат неба, обрамлённый краями ямы. Ловчая яма, выкопанная на совесть и замаскированная сверху: стенки отвесные, сырые, гладко подрезанные лопатой — не за что уцепиться. Он всё же попробовал: упёрся здоровой ногой, заскрёб пальцами по земле, подтянулся на полметра — и съехал обратно, обрушив вниз пласт сырой глины. С целыми ногами и то не вылезешь, а с его лодыжкой — и думать нечего.

Позвать на помощь, мелькнула простая мысль. Он тут же её отогнал. Кто придёт? Тот, кто рыл эту яму? Такой поможет — костей не соберёшь. А вернее всего на крик явятся молчуны, что бродят по округе, — и тогда ему конец: один, без патронов, с поврежденной ногой. Боец из него теперь так себе.

Леший сел на дно, привалился спиной к сырой стенке и прикрыл глаза. Нужно было собрать мысли в кучу и решить, как быть дальше. Солнце понемногу переползало по квадрату неба, где-то наверху ветер шуршал в кронах деревьев. Время потянулось бесконечно долго.

К ночи похолодает, земля отсыреет ещё сильнее, и сил на попытки останется меньше. Значит, вылезать надо засветло. Можно надолбить прикладом ступеней в стенке — глина мягкая, должна поддаться. Он уже примеривался, с какой стенки начать, с той, что за спиной, или с той, на которую пока смотрит, когда наверху хрустнула ветка.

Он всё ещё сидел, глядя на квадрат неба, — и вдруг над ямой замаячило.

Молчун.

Ужас сковал Лешего. Тварь же плелась по тропе и, похоже, не заметила, что земля кончилась: молчун шагнул в пустоту и рухнул вниз — в ту же яму, в полуметре от Лешего. И тут же, ощерившись, вскочил на ноги.

Леший окаменел. Ни звука. Ни вздоха. Молчун стоял вплотную — протяни руку, достанешь. Тварь его не видела, только нелепо вертела башкой, вслушиваясь в темноту. Леший, вжавшись в стенку, дышал через раз, лихорадочно соображая, что предпринять. Потом медленно, по сантиметру, поднялся вдоль стенки, так же медленно отодвинулся и осторожно перехватил карабин за цевьё.

Он мельком глянул на рюкзак, что валялся рядом. Неплохо бы глянуть, может, там есть нож или что-нибудь острое. Там, у машины, он не стал рассматривать содержимое, чтобы поскорее смыться, ведь кто-то же расставил ежи на дороге. Теперь пожалел об этом. Да и времени выуживать что-либо из рюкзака сейчас не было. Еще секунда и молчун окончательно освоится и заметит его.

Леший размахнулся — и со всей силы ударил тварь прикладом по голове.

Молчун дёрнулся и упал, но череп остался цел, крепкий оказался на удивление. Так что обратившийся заворочался и стал подниматься снова. Тогда Леший перехватил карабин обеими руками и принялся долбить прикладом в голову — раз за разом, с хрипом, не давая встать, пока голова твари не превратилась в месиво. Когда молчун перестал шевелиться, Леший сам едва не рухнул рядом: руки дрожали, в ушах звенело. А шум от этой возни стоял, наверное, на весь лес.

И действительно, не успел он отдышаться, сверху тут же рухнуло что-то тяжёлое.

Лешего смяло, придавило к земле, в голове помутилось. Он рванулся из-под навалившейся тяжести, отполз к стене и увидел: рядом поднимался с земли ещё один молчун, свалившийся в яму следом. И этот был не чета первому: он смотрел прямо на Лешего и уже тянул к нему руки. Он видел добычу.

Короткий бросок, и молчун навалился и вцепился ему в горло. Пальцы сдавили кадык, в глазах поплыло, Леший захрипел, царапая серые запястья.

“Ну все, конец”, — успел подумать он.

Перед глазами уже плыли круги.

Вдруг голову твари с характерным всхлипом что-то пронзило насквозь. Это что-то вошло точно в макушку. Молчун обмяк и завалился набок.

Леший, кашляя и держась за горло, посмотрел вверх.

Над ямой стояли трое. Первый — кряжистый мужик в кожаной косухе, с русой бородой и весёлыми пустыми глазами — как раз вытягивал из ямы своё копьё: длиннющее, самодельное, с примотанным проволокой жалом из арматурной заточки. Второй, худой и дёрганый, в спортивных штанах и замызганной толстовке, скалил гнилые зубы. Третий стоял чуть позади — здоровенный, сутулый, с длинными, как у обезьяны, руками — и молчал.

— Повезло тебе, — хмыкнул кряжистый, разглядывая Лешего сверху. — Хотя... это с какой стороны еще посмотреть.

Дёрганый мелко захихикал, будто услышал что-то смешное.

Сверху сбросили корявую лестницу из жердей, и Лешему помогли выбраться из ямы.

* * *

Тяжело переводя дух, он, наконец, вылез наружу, открыл было рот — поблагодарить, — но договорить не успел. Сзади коротко свистнуло, затылок взорвался болью, и сознание тут же померкло.

Очнулся он в темноте. Сколько прошло времени — трудно определить. Но, судя по всему, уже была ночь.

Голова гудела, затылок горел так, что нечего было и думать проверять его на ощупь, во рту стоял медный привкус. Руки затекли до бесчувствия — он попробовал шевельнуть ими и понял, что связан: запястья стянуты за спиной, лодыжки тоже прихвачены верёвкой. Глаза поначалу не различали ничего, вся темнота будто бы плыла клочьями и даже эти клочья двоились, только где-то рядом, в черноте, раздавался стон — протяжный, слабый.

— Кто здесь? — просипел Леший.

Стон повторился. Леший пополз на звук — по-червячьи, отталкиваясь коленями. Глаза понемногу сфокусировались.

Когда взгляд прояснился, Леший осмотрелся по сторонам. Как оказалось, он был в сарае. Снаружи уже стемнело, но лунный свет попадал сквозь щели внутрь помещения, слегка освещая окружающую обстановку. У стены громоздились какие-то бочки, с балки свисали крюки — обычные хозяйственные крюки, на каких вялят крупную рыбу или подвешивают туши. В воздухе висел тяжёлый дух — прелая солома, кровь и что-то ещё, мерзкое, от чего желудок так и подкатывал к горлу.

А потом он разглядел то, что лежало в углу. И похолодел.

На полу, на грязной соломе, лежал человек. Руки и ноги его были обмотаны бурыми тряпками — только вот рук и ног как раз и не было. Из тряпок торчали короткие культи: по локоть, по колено. Перетянуты они были сыромятными ремнями и грубо прижжены — этого человека не лечили. Ему просто не давали истечь кровью. Леший так и застыл в оцепенении, не решаясь приблизиться. Ужас сковал его до кончиков пальцев. Он многое повидал на своем веку, казалось, ничто уже не может удивить или испугать его, но это зрелище вызывало животный страх, парализующий все тело.

Леший, наконец, решился и подполз ближе, боднул лежащего в плечо. Мужчина — лет сорока, может, чуть больше, с посеревшим лицом и спёкшимися губами — был в полузабытьи. Леший тряхнул его сильнее. Веки изувеченного дрогнули, приоткрылись; взгляд поплавал бесцельно и лишь потом сфокусировался на Лешем.

— А... новенький, — с усилием выговорил человек. — Видишь... что они со мной сделали?.. И ты... тоже...

Он вдруг странно оскалился — и так и замер с этим оскалом. Глаза уставились в одну точку.

— Эй. — Леший боднул его сильнее. — Эй, мужик. Ты что... окочурился, что ли?

Голова пленника безвольно свесилась набок.

Леший лихорадочно завозил запястьями в путах. Верёвка была затянута со знанием дела — не пеньковая гниль, а капрон, такую и зубами не возьмёшь. Он огляделся в поисках хоть чего-нибудь острого — гвоздя, железки, стекла, — и взгляд его снова упёрся в крюки под балкой. Для кого-то они уже пригодились.

И тут лязгнул засов.

Дверь сарая отворилась, впустив полосу света, и внутрь вошли двое — из тех, что вытащили его из ямы: кряжистый с копьём и дёрганый. Оба с ружьями. Они прошли мимо Лешего к углу, и дёрганый ткнул лежащего ногой в бок. Тот не шелохнулся.

— А, чёрт. Сдох, — буркнул дёрганый без всякого выражения, будто говорил о протухшем мясе. — Надо избавиться, пока совсем не развонялся.

Кряжистый повернулся к Лешему. Оглядел его с головы до ног, как барышник – лошадь, и оскалился в улыбке.

— Ну ничего. Сегодня, вон, свеженькую добычу поймали.

И направился к Лешему.

Глава 5

К восьми часам мы, как и было сказано, пришли к дому Прохора.

Мальца ещё засветло отвели к той дородной бабёнке с русой косой — многодетной матери, что просилась взять его к себе. Она приняла его как родного, обещала присмотреть и накормить, и малец, поглядев всё так же молча, ушёл к ней за руку, ни разу не оглянувшись. А вот Искра места себе не находила, всю дорогу до прохоровского дома шла молча и всё оборачивалась на избу с другого конца села — как он там, бедненький, среди чужих людей, в незнакомых стенах. Не плачет ли. Не тоскует.

Изба встретила нас суетой. На полках и на столе горели толстые восковые свечи — со своих ульев воск. Длинный стол застелен белой скатертью, и вокруг него хлопотала Марфа в праздничном, вышитом по вороту платье и новом платке. Прохор с сыновьями тоже приоделись:чистые рубахи навыпуск, подпоясанные плетёными поясками. Даже угрюмый Аким сменил рабочую робу на белую косоворотку и причесался на пробор.

Матери помогала молоденькая девушка лет пятнадцати, не больше, в простеньком сарафане, темноглазая и бойкая. Она порхала от печи к столу с мисками и плошками, успевая на ходу стрельнуть в нас любопытными глазами.

— А это младшенькая моя, — представил ее Прохор, перехватив мой взгляд. — Авдотья. Поди сюда, стрекоза, поздоровайся с гостями.

— Здрасьте! — Девчонка выпалила это звонко и тут же покраснела, застеснявшись собственной смелости.

— Что-то мы тебя днём не видели, — заметил я.

— Так она в лесу была, — пояснил Прохор. — Девушки наши за ягодой ходили, и она с ними. Вон, полное лукошко черники принесли, из неё вам Марфа пирогов и напекла.

Стол их совместными стараниями уже ломился. Посреди него исходил парком чугунок с рассыпчатой картошкой, вокруг теснились миски с солёными груздями и помидорами. На деревянном блюде лежала запечённая целиком рыбина, а с краю высилась горка черничных пирогов — румяных, блестящих от масла. Рядом стояла плошка мёда в сотах, и над ней кружила сонная муха.

— Садитесь, гости дорогие, садитесь! — хлопотала Марфа. — В ногах правды нет.

Мы расселись по лавкам. Прохор с кряхтением спустился в погреб и вынес оттуда огромную зеленоватую бутыль, заткнутую деревянной пробкой.

— Вот, — объявил он торжественно, водружая её в центр стола. — Ради праздника и бражечки отведаем. Своя, на меду ставленная.

— А какой у вас нынче праздник? — поинтересовался я.

— Дак гости пожаловали! — Прохор развёл руками, будто удивляясь вопросу. — К нам ведь давно никто не приходил. Живая душа из большого мира — чем не праздник?

Искра повела плечом, будто бы не совсем понимая, что в её появлении такого особенного. Бражка оказалась мутноватой, сладкой, с травяной горчинкой на языке. Филин с Ефимом выпили по кружке и потянулись за второй, профессор от первого же глотка закашлялся, и Марфа заботливо постучала его по спине. Я свою кружку больше грел в ладонях: пить в чужом доме до дна — не моя привычка.

Ели, пили, и Прохор всё вёл своё, кружа, как вода вокруг камня:

— Оставались бы вы у нас, а? Люди вы хорошие, сразу видно. А у нас в общине вам всяко лучше будет, чем по лесам мыкаться. Всё своё: и хлеб, и мёд, и крыша над головой. Живём тихо, мирно, никто нас не трогает. Твари бессловесные — и те не беспокоят.

— И всё-таки как это вам удаётся? — спросил я, поддерживая беседу. — Весь мир они беспокоят, а вас нет.

— Место у нас правильное, — уклонился Прохор. — Намоленное.

— А спите вы как? — не отставал я. — В тишине? Мы вот без шума спать не можем — сами знаете, чем это кончается.

Спросил — а сам уже догадывался об ответе. Столько лет без телефонов, без телевизоров, без всей этой трескотни: зараза, что выкосила большой мир, их попросту не зацепила.

— А нам шуметь ни к чему, — спокойно ответил Прохор. — Спим себе и спим. Нас, милый человек, общая беда не затронула — Бог миловал. А вот вам... — Он поднялся из-за стола, вышел в сени и вернулся с жестяным ведром и широким тазом. — Вот вам я кое-что дам.

Он поставил таз на пол, водрузил над ним ведро на табурет и зачерпнул ковшом воды из кадки. В донце ведра, у самого края, темнела махонькая дырочка: вода засочилась из неё тонко, по капле, и каждая капля звонко щёлкала о дно таза.

— С этой штукой спите спокойно, — пояснил Прохор. — Капает она всю ночь, вся сбежать не успеет, а такого звука вам хватит. Как вода выйдет — утречком перельёте из таза обратно в ведро, и вся недолга. Не вы первые гостюете, приспособление проверенное.

Я поблагодарил, а про себя отметил и это «не вы первые», и то, как ловко у них тут всё продумано для пришлых. Ну да что уж — вещь и впрямь нужная. Не мне, конечно, у меня, как оказалось, иммунитет. А вот спутникам моим точно пригодится.

— Ну да что мы всё о грустном! — Прохор хлопнул в ладоши. — Авдотья, неси-ка ещё закуски!

Искра в застолье почти не участвовала. Посидела, поклевала, да мысли её, по всему видно, были не здесь. Пару раз она вполголоса спрашивала меня, не сходить ли проведать малыша — как он там, не ревёт ли. Потом поднялась и тихонько вышла на улицу, сказав, что хочет подышать. Я проводил её взглядом и вернулся к разговору, Прохор как раз выспрашивал, какими судьбами нас занесло на реку.

Через пару минут и Аким встал из-за стола. За весь вечер он не проронил ни слова.

Мы ещё сидели за столом, вели беседы с хозяином, как вдруг с крыльца донёсся шум.

Возня, топот и злой, срывающийся голос Искры. Мы с Прохором выскочили наружу первыми.

На крыльце Акимушка, набычившись, тянул Искру за руку к себе — молча и упорно, как упирающуюся козочку с базара. Искра вырывалась, упираясь свободной ладонью ему в грудь.

— Пусти, бугай! — Она размахнулась и влепила бы ему пощёчину, да не достала — руки не хватило. — Руки убрал! Отцепись, кому говорю!

— Это что здесь происходит? — я сбежал с крыльца и встал рядом.

— А ты у него спроси! — Искра выдернула руку и отскочила за мою спину, красная, растрёпанная. — Стою, воздухом дышу — а он подошёл и лапать начал! За руку схватил, к себе тащит! Совсем сдурел, недоумок?!

Я шагнул к Акимушке.

— Ты что себе позволяешь? — процедил я.

— Тихо, тихо, гости дорогие! — Прохор ужом ввинтился между нами и мягко отстранил меня. — Не горячитесь! Сын у меня просто поторопился. Понравилась ему девушка ваша, вот он и... по-своему, по-простому.

— По-простому? — Я не верил своим ушам. — Так себя не ведут, Прохор. Ни у вас, ни у нас — нигде.

— Да как же не ведут, когда сватовство? — Прохор всплеснул руками. — У нас нынче праздник какой? Сватовство и есть! Аким, вон, невесту себе подобрал. — И он с гордостью указал на Искру.

Повисла тишина. Искра поперхнулась воздухом.

— Чего-о?! — Она вылетела из-за моей спины. — Какая я тебе невеста, на хрен?! Вы тут все с ума посходили?!

Акимушка молчал, глядя себе под ноги – то ли жених, то ли столб.

— Ты не серчай, девонька, — примирительно проговорил Прохор. — Никто тебя не неволит сей же час. Время подумать у тебя есть. Сынок мой тебе знак внимания свой показал. Дело за тобой.

— Я не собираюсь ни о чём думать! — отрезала Искра. — Да пошли вы все со своим сватовством!

— Зря ты так, — покачал головой Прохор, ничуть не обидевшись. — У нас ведь как заведено: мужчина себе невесту выбирает. А согласия её и не требуется — стерпится, слюбится, деды не глупей нас были. Аким у меня парень самостоятельный, дом вон почти достроил. Жениться ему давно пора. Вот и присмотрел себе, наконец, невестушку.

Он говорил буднично, как объясняют гостю, что в их доме разуваются у порога. И от этой будничности у меня по спине протянуло холодком. Странные обычаи, однако…

— Так, — сказал я. — Спасибо этому дому за хлеб-соль. Но нам, пожалуй, пора. И так задержались мы тут у вас.

— Да куда ж вы пойдёте! — заволновался Прохор. — Обиделись, что ли? Ну прости ты дурня моего, поторопился он, с кем не бывает! И бражки выпито сколько, и ночь на дворе — куда на ночь глядя? Оставайтесь, отдыхайте, а утром поговорим спокойно, на трезвую голову.

— Вот утром и поговорим, — согласился я, хотя разговаривать нам было уже не о чем.

Мы попрощались с хозяевами — Марфа насовала нам с собой пирогов, будто ничего и не случилось, и мы пошли через тёмное село к своему дому. Искра шагала впереди всех, обхватив себя руками за плечи.

У калитки я оглянулся. Аким так и стоял на крыльце, в жёлтом свете из окон, и смотрел нам вслед.

***

Выделенный нам дом стоял через два двора от прохоровского — крепкая изба с сенями, чисто прибранная, только нежилая: на полках остались чьи-то чашки, у печи стоптанные башмаки, и от этих чужих вещей было не по себе, будто мы заселились в дом к покойнику.

Едва закрылась дверь, Искру прорвало.

— Валить отсюда надо! — она мерила комнату шагами. — Немедленно. Они же ненормальные, вы что, не видите? Сватовство у них! Невесту он себе подобрал! Я не собираюсь замуж за этого придурка только потому, что они нас с реки выловили! Что за дичь?!

— Да погоди ты, не кипятись, — Ефим примостился на лавке и стянул сапог. — Может... останемся всё-таки, а? Ну сколько можно по лесам скитаться? Вон — дом дают, кормят, поят. Где ты ещё такое найдёшь? А парня приструнят, отец у них мужик разумный.

— Разумный?! Ты, дед, его слышал вообще? «Согласия не требуется»!

— Я, пожалуй, соглашусь с Ефимом, — подал голос профессор. Он сидел в углу, сложив руки на коленях, и смотрел виновато. — Поймите меня правильно. Я к скитальческой жизни не приспособлен. Я не боец совсем, с молчуном не справлюсь, за себя постоять не смогу. Я вам в лесу — обуза лишняя. Так что я, скорее всего, останусь здесь. Даже если вы все решите уйти. Простите…

— Да-а, вам, похоже, не понять. А ты что молчишь? — Искра повернулась ко мне.

— Я с тобой согласен, — сказал я. — Странные они. Слишком гладко стелют, слишком крепко держат. Решено, утром уходим. — Я повернулся к Слободскому. – А вы, Альфред Маркович, подумайте до утра хорошенько. Дело, конечно, хозяйское, неволить не будем. Но я бы вам от души не советовал оставаться здесь. Что-то у них нечисто.

На том и разошлись. Филин за весь спор не проронил ни слова — только слушал, щуря глаз, и по этому прищуру я понял, что он со мной заодно, только почему-то молчит.

Все уже разошлись по комнатам и улеглись спать. В доме было три комнаты, из них две приспособлены под спальни и одна общая с кухней — вроде горницы. Таз мы поставили примерно посерёдке, чтобы звон капель всем слышен был. Я все еще сидел у окна и размышлял о сегодняшнем дне. Может, и правда мне просто везде мерещится опасность. Отвык доверять людям. Слишком сильно все поменялось за последний месяц, да и до того моя жизнь на спокойную похожа не была. Может, стоит остаться здесь и обустраивать мирную, тихую жизнь. Завести козу и собаку, по утрам рассвет встречать под петушиное пение. Да, хорошо. Деду и профессору так вообще раздолье, в бегах им тяжело. Со мной были люди, и прежде всего я должен думать о их безопасности. А тут место тихое, спокойное. Но чуйка подсказывала мне, что тревога моя не беспочвенна. Слишком уж все у них тут гладко. Идеально, я бы сказал. Но в жизни так не бывает. Да и обычаи какие-то странные, нам чуждые. И потом, как же Искра – допустим, силой не поведут, но каждый день слушать вот такие уговоры? Нет, какой уж тут покой, надо уходить отсюда.

Я уже собирался гасить свечу и спать, когда в горницу проскользнула она. Искра.

Глаза у неё блестели, пальцы теребили край футболки. Постояла, посмотрела на меня — и вдруг шагнула вплотную, положила ладони мне на грудь и потянулась губами к моим губам. Мы поцеловались.

А потом я мягко перехватил её за плечи и отстранил.

— Искра… Не сейчас и не так.

Она отшатнулась, будто я её ударил.

— Ну конечно, — голос у неё зазвенел. — Не сейчас и не так. Ты вообще живой, нет? Чурбан ты бесчувственный!

Она развернулась и вылетела вон, хлопнув входной дверью.

Из спальни на шум вышел Ефим — стоял с кружкой воды и смотрел вслед.

— Чего это она? — он кивнул на хлопнувшую дверь.

Видимо, все еще не спал и слышал наш с Искрой разговор.

— Ерунда. Перенервничала за день. Пусть пройдётся, воздухом подышит.

Ефим не спешил уходить. Отхлебнул из кружки, помолчал.

— Ты, Беркут, вот что... Не моё это дело, конечно. Только я старый, я вижу: девка к тебе тянется. Давно уже. Мечется, места себе не находит — то к тебе, то от тебя. Оно и понятно, кругом смерть одна, ей за кого-то держаться надо.

— К чему ты это?

— К тому. Взаимности, если у тебя к ней нет — твоё право, я не сват. Только тогда и надежды ей не давай. Ни словом, ни делом. А то будет девка сохнуть да маяться, а от такой маяты люди глупости делают.

Я помолчал. Ефим смотрел на меня без осуждения спокойно, по-стариковски.

— Она хорошая… и мне дорога, — сказал я. — Но не в том смысле.

— Вот и скажи ей это. Не сегодня — сегодня уж, вижу, наговорились. Но скажи. Честно — оно всегда лучше, чем никак.

Он допил воду и ушёл к себе.

***

Прошло с четверть часа — Искра не возвращалась. Я подождал ещё. Потом вышел на крыльцо, осмотрелся. Двор был пуст, над селом стояла глухая деревенская темень.

Сначала искал сам: обошёл двор с фонариком, выглянул за ограду, позвал — сперва вполголоса, потом в полный. Тишина. Тогда растолкал Филина с Ефимом, и профессора, и мы прочесали улицу, соседние проулки. Искры не было нигде.

Пошли к Прохору. Тот открыл – заспанный, в исподней рубахе, выслушал, и лицо его вытянулось, стало озабоченным.

— Пропала? Батюшки. Да как же так... Конечно, поможем, сейчас сыновей подниму.

Давид вышел взлохмаченный, зевающий. Акимушка на зов отца отозвался не сразу, а когда вышел, я отметил, что по нему и не скажешь, что только что из кровати выдернули.

Искали с час, наверное, обошли село из конца в конец, посветили в сараях и банях, покричали у забора. Село спало мёртвым сном — ни огонька в окнах, ни звука. И только тут я сообразил, что меня всё это время царапало: за весь вечер и всю ночь ни разу не залаяла собака. Собак в этом селе почему-то не держали вовсе.

— В лес ушла… — предположил Филин.

— Вот, что, гости дорогие, — сказал наконец Прохор. — Ночью в лесу искать — только людей губить: темень, да и бессловесные, не ровён час... Утром я всю деревню подниму, каждый куст прочешем. А сейчас — спать. Может, она и сама вернётся, если позвдорили, так остынет и придёт.

— Нет. Спите, ваше дело, — сказал я. — А я продолжу.

Все разошлись по домам, а я уселся на скамейку у нашего дома, вслушиваясь в ночь, потом поднялся и пошёл обходить деревню ещё раз. Бродил вдоль самых домов, останавливаясь у окон и дверей, прислушиваясь.

У третьей или четвёртой избы я услышал крики.

Женский голос — сдавленный, прерывистый. Сердце ухнуло: Искра! Я взлетел на крыльцо, рванул дверь, та оказалась незапертой. Ввалился внутрь, шаря лучом фонарика по горнице.

Луч упёрся в кровать. На кровати, в сбитой перине, сидели мужик с женой — в чём мать родила. Баба взвизгнула и рванула на себя одеяло, мужик, путаясь в одеяле, заслонил её плечом и вытаращился на меня, часто моргая от света.

— Ты... это... чего?.. — сипло выдавил он.

— Прошу прощения, — я опустил фонарик. — Обознался. Показалось — зовут на помощь.

— Иди отсюда, ирод!.. — пискнула баба из-под одеяла.

Я вышел, притворив за собой дверь со всей возможной деликатностью. Постоял на крыльце, приходя в себя. М-да. Хоть какая-то жизнь в этом селе шла своим чередом.

До утра я просидел на скамейке у нашего дома. Под утро на крыльцо вышел Филин, поёжился от предрассветного холода и присел рядом.

— Ты что, так и не ложился?

Я кивнул.

— Она же девка дурная, взбалмошная. Тихо сидеть не может. Набегается — и вернётся. Иди, поспи хоть чуток.

— Нет, — сказал я. — Я тут посижу. Всё равно не усну.

Филин пожал плечами и ушёл досыпать.

* * *

Утром Прохор сдержал слово: у его двора собралось человек десять заспанных и молчаливых деревенских мужиков. Выстроились цепочкой и пошли по селу ещё раз — теперь при свете, заглядывая в каждый сарай и под каждый навес.

В заборе за нашим огородом, с лесной стороны, обнаружили, что одна доска была выбита наружу и отброшена в бурьян. За ней начиналась тропка в чащу.

— Вот оно что, — Прохор поцокал языком, разглядывая пролом. — Стало быть, в лес ушла девка ваша. Обиделась на что-то, видать… и сбежала. Бывает, по молодости-то... Ничего, далеко не уйдёт, найдём.

Мужики загудели, соглашаясь. А я присел у пролома на корточки и провёл пальцем по доске. В одном месте щепа была белая, свежая. Так бы оно, может, и было, если б доску ночью со злости рванула Искра. И сил у неё хватит вполне.

Но, вот, что я знал твёрдо: ночью, когда я обходил двор с фонариком, этот забор был цел.

***

Первым, что услышала Искра, был звук воды.

Кап. Кап. Кап — мерно, будто издалека, сквозь мутную пелену в голове. Она разлепила веки и не сразу поняла, где верх, где низ: вокруг стояла полутьма, пахло землёй, соломой и чем-то приторно-травяным; дух этот до сих пор держался в носу, и от него мутило.

Искра повернула голову на звук.

У черной стены было подвешено жестяное ведро, и из дырочки в донце сочилась вода — падала по капле в широкий таз на полу. Кап. Кап. Кап.

Знакомое приспособление. Точь-в-точь такое Прохор дал им за праздничным столом.

Значит, она всё ещё в деревне. Никуда её не увезли — держат здесь же, в подполе, под каким-то из этих справных дворов.

И тогда она вспомнила всё разом: крыльцо, темноту двора, шорох за спиной — и тряпку на лице, приторную, всю пропитанную чем-то травяным.

Иска дернулась и обнаружила, что руки её стянуты верёвкой.

Огляделась ещё раз – точно, она в погребе. Земляные стены в плахах, пустые полки под соленья, охапки соломы по углам. Высоко над головой серел щелями закрытый люк, и через эти щели сочился жидкий дневной свет. До люка было метра три, без лестницы не дотянешься, а лестницу, понятно, убирали.

А у дальней стены, на соломе, сидели ещё две девушки. Обе со связанными руками.

Первая была постарше — лет, с виду, чуть за тридцать, широкоскулая. Тёмные волосы собраны в хвост на макушке, на скуле желтел давний, сходящий синяк. Держалась она прямо, привалившись спиной к стене, и смотрела на Искру спокойно и устало.

Вторая была помоложе, лет двадцати с лишним, худенькая, с подтянутыми к груди острыми коленками. Глаза у неё опухли от слёз, губы были искусаны, а майка еле висела на плече, разорванная.

— Очнулась, — сказала старшая. — Ну, здравствуй, что ли.

— Вы кто? — Искра села, борясь с дурнотой. — Где мы?

— В погребе мы. У богомольцев этих, чтоб их безмолвные задрали. Я Катерина. Это Настя.

— Искра... — Она огляделась ещё раз. — Давно вы здесь?

— Мы-то? Дней шесть, наверное. Не знаю. Тут счёт быстро теряется: свет из щелей — вот и весь календарь. — Катерина кивнула на люк. — А до нас тут ещё одна девушка была, давняя: говорила, неделями считает, да и то не знает, сколько. Так её на третий день, как нас привели, забрали наверх. И всё. Больше мы её не видели.

— Куда забрали? – слабеющим от ужаса голосом произнесла Искра.

— А кто ж нам скажет.

Искра сглотнула. Во рту стояла горечь — не то от травяной тряпки, не то от услышанного. По затылку прошел холодок.

— Зачем нас тут держат? Что им вообще нужно?

— Замуж нас взять, — усмехнулась Катерина, и усмешка вышла какой-то страшной. — Девки им нужны, молодые. Своих-то, видать, мало: сколько тут сидим — детей как-то не слыхать наверху. Вот и таскают невест, где найдут. По-хорошему согласишься — будешь жить в избе, мужа любить, какого дали. По-плохому — сидишь тут. К нам каждый день ходят. Беседы ведут.

— Какие ещё беседы?

— Душевные, чтоб их так, — Катерина сплюнула на солому. — Старостиха ихняя ходит, Марфой звать. Голосок медовый, глазки добренькие. Сядет на лесенку и воркует: какое у них тут житьё привольное. Какие мужики работящие. Как нам, дурам, повезло, что нас сюда привели. А мы этого не понимаем. А под конец беседы — всегда одно и то же, ласково так: не образумишься — сгинешь. Никто, мол, тебя не найдёт и не хватится. И кормят раз день, а то и через день, чтоб сговорчивее были. Голод — он, знаешь, уговаривать умеет.

Настя в углу всхлипнула и уткнулась лбом в колени.

— А вы сами откуда? — тихо спросила Искра. — Как сюда попали?

— Мы в лесу жили, в палатках, лагерь там у нас… был, — ответила Катерина, и голос её впервые дрогнул. — У реки. Как всё началось — мы туда и перебрались, подальше от города. Нас десять человек было. Через месяц пятеро осталось: остальных безмолвные задрали... А нас с Настей вот эти взяли.

— Мы за водой пошли, — проговорила, подняв голову, Настя. Голос у неё был тонкий. — Вдвоём, к реке, вёдра взяли... А дальше я ничего не помню. Тряпка эта сладкая — и всё, темнота. Очнулись уже здесь, в яме этой. — Она задышала часто, глотая слёзы. — Там же наши остались! Мужья наши там! И Тёмка мой... сыночек... Ему же три годика всего! Как он там без меня, что с ним?! Мы же не знаем ничего — живы они, нет?..

Она разрыдалась в голос, и Катерина, придвинувшись, неловко обняла её связанными руками.

А Искра сидела не шевелясь, ее как будто током шарахнуло. Она все сразу поняла: лагерь у реки, покинутый ночлег и припасы. И светловолосый малец в душной застегнутой палатке, взмокший от духоты, протягивающий к ним свои ручонки. Тот, что до сих пор, завидев любую женщину в дверях, поворачивал голову и одними губами спрашивал: мама?

Тёмка.

— Я ведь знаю… — начала было Искра, но тут сверху послышалось шарканье ног.

Затем крышка погреба со скрипом отодвинулась…