«Хаски и его учитель Белый кот. Книга 3» — читать онлайн бесплатно

Автор: Жоубао Бучи Жоу

Цвет текста

Цвет фона

Шрифт

Published originally under the h2 of “The Husky and His White Cat Shizun” “二哈和他的白猫师尊”Author Rou Bao Bu Chi Rou (肉包不吃肉)

Russian Edition rights under license granted by Beijing Jinjiang Original Network Technology Co., Ltd.

Arranged through JS Agency Co., Ltd.

Cover illustration by st

* * *

Часть двадцать первая. Встреча на том свете после долгой разлуки

Глава 106. С чего же начать поиски учителя?

‒ Погиб, потому что впал в безумие? – медленно повторил стражник и хмыкнул. – Совершенствующийся, что ли?

– Угу.

– Такой юный, а уже сюда загремел. Какая несправедливость.

Солдат притворно улыбнулся. Многие люди рождаются на свет без особых способностей, не обладают достаточной мудростью и не могут совершать великих дел; и когда подобные личности принимаются насмехаться над даосскими совершенствующимися, они уподобляются той самой лисе из басни про виноград – самим не дано, вот и высмеивают.

– Но душа-то твоя, как я погляжу, какая-то неправильная. Нечистая.

Великий мастер Хуайцзуй наложил на Мо Жаня заклинание, которое скрывало его духовную силу и позволяло общаться с другими душами, поэтому стражник не мог его раскусить. И все же что-то настораживало солдата. Он неспешно опустился обратно на стул и закинул ногу на ногу, а затем извлек из выдвижного ящика мерную линейку иссиня-черного цвета.

– Линейка обмера злодеяний, – пояснил он торжествующим тоном, хотя причин для радости у него, в общем-то, не было: линейка ему даже не принадлежала. Впрочем, как известно, чем ниже чин, тем больше хочется поважничать.

Стражник шлепнул линейкой об стол, поднял на Мо Жаня глаза и сказал:

– Протяни-ка руку и дай мне измерить твои, так сказать, прижизненные заслуги.

Озадаченный Мо Жань промолчал.

Прижизненные заслуги? Да после этих измерений стражник арестует его и отправит прямиком к владыке Яньло, который мигом сотрет его в порошок!

Впрочем, деваться Мо Жаню было некуда, все взгляды были направлены на него. Оставалось лишь со вздохом высвободить одну руку и, придерживая фонарь другой, протянуть ее солдату.

Стоило стражнику приложить линейку к запястью Мо Жаня, как из нее тотчас послышались ужасающие, пронзительные вопли. Под звуки горестных стенаний тысяч и тысяч голосов на черном дереве линейки, бурля, проступила свежая кровь. Голоса кричали:

– Даже после смерти не успокоюсь…

– Мо Вэйюй, чтоб тебе вечно не видать перерождения!!!

– Отец! Матушка! Сукин ты сын, да за что? За что?!

– Не надо… Умоляю, не надо…

Мо Жань побледнел как полотно и резко отдернул руку.

Стражник же впился ему в лицо свирепым взглядом и какое-то время не отводил глаз, но потом все-таки опустил голову и посмотрел на линейку.

Она уже перестала светиться алым, и кровь тоже куда-то исчезла, словно и не была настоящей. На чистой, гладкой поверхности медленно проявилась строка из нескольких иероглифов: «Злодеяния непростительны. Препроводить на…»

На какой уровень? Мо Жань отдернул руку раньше, чем линейка успела закончить измерения, поэтому надпись осталась неполной.

Стражник яростно вцепился в руку Мо Жаня и со злорадством вперился ему в лицо. Он напоминал заскучавшего охотника, которому наконец удалось поймать в сети редкую птицу. Его ноздри алчно раздувались, глаза азартно блестели, побрякушки на стрелах раскачивались и звенели.

– Не шевелись! Я измерю еще раз.

Сгорая от нетерпения, стражник с жадностью вцепился в руку юноши, и на его лице отразилось радостное предвкушение грядущего повышения.

Глубоко вонзив ногти в кожу на запястье Мо Жаня, он подтащил его ближе и с остервенением помешанного снова прижал к его руке линейку обмера злодеяний.

Если ему удастся распознать душу, достойную самого нижнего, восемнадцатого уровня преисподней, это будет его огромной заслугой. Он сразу получит повышение, его переведут на другую должность, и больше не придется целыми днями торчать у этих ворот, ведя учет нескончаемым новоселам царства мертвых.

– Давай-ка, измеряй, хорошенько измеряй!

Линейка обмера злодеяний вновь вспыхнула алым. С нее опять закапала кровь, и воздух огласили душераздирающие крики. Сила ненависти тысяч невинно убиенных была столь велика, что линейка едва не сломалась пополам.

– Ненавижу…

– Как же я ненавижу тебя, Мо Вэйюй…

Лицо Мо Жаня все сильнее мрачнело. Он сжал губы в тонкую линию и опустил глаза. В тот момент никто бы не смог понять, что скрывалось в глубине его глаз.

– У тебя ни стыда ни совести!

– Сукин ты сын!!!

– А-а-а-а-а!..

Плач, вопли, проклятия и крики ненависти лились нескончаемым потоком. Вдруг в какой-то момент Мо Жань расслышал посреди хаоса голосов чей-то тихий, едва уловимый вздох.

– Прости меня, Мо Жань. Твой учитель виноват…

Глаза Мо Жаня резко распахнулись, и их наполнила горечь.

Он вновь услышал те самые слова из прошлой жизни, что Чу Ваньнин произнес перед смертью. Нежный, грустный голос вонзился в него острым кинжалом и стал безжалостно вкручиваться все глубже, будто намереваясь расколоть его душу на части.

Вскоре все звуки стихли, и линейка обмера злодеяний вернулась в спокойное состояние.

На ее поверхности снова проступил ряд мелких иероглифов: «Злодеяния непростительны. Препроводить на…»

На этот раз Мо Жань не отдернул руку, а строчка все равно осталась неполной!

Опешивший стражник провел по линейке ладонью.

– Испортилась, что ли?

Однако в тот самый миг, когда он хлопнул по ней, линейка внезапно мелко задрожала. Строка сама собой стерлась, и из черного дерева пробилось ослепительно яркое божественное сияние.

Вместо криков и стенаний изнутри послышались мелодичные звуки, подобные пению голосистых фениксов. Казалось, сами Небеса явили свою милость и даровали обитателям мира мертвых возможность услышать торжественную музыку, что раздавалась лишь под сводами Девяти небесных дворцов. Все души у врат мигом очутились в плену опьяняющих звуков; даже стражник, заслушавшись, невольно впал в задумчивость.

Лишь когда чудесная мелодия наконец затихла, солдат резко пришел в себя и вновь бросил взгляд на линейку. Новая надпись на ней гласила: «Обычная душа. Пропустить».

– Невероятно! – воскликнул стражник.

Только что ведь было написано, что «злодеяния непростительны»! Как эта душа может быть «обычной»?

Не желая сдаваться, стражник схватил линейку обмера злодеяний и принялся снова и снова прикладывать ее к руке юноши, но результат всякий раз был неизменен: сперва воздух сотрясали душераздирающие вопли, затем звучала божественно красивая музыка, и на черной поверхности линейки появлялись слова: «Обычная душа. Пропустить».

Сказать, что стражник был разочарован, – ничего не сказать. Не имея никаких оснований задерживать «обычную душу», он яростно прозвенел своими висюльками на стрелах и пробурчал:

– Видимо, ты и впрямь сюда из-за безумия попал.

Мо Жань был не меньше удивлен благосклонностью линейки. Поразмыслив над произошедшим, он предположил, что на нее повлияло заклятие мастера Хуайцзуя, и выдохнул с облегчением.

– Забирай свою бирку и катись! И так уже отнял у меня, уважаемого человека, кучу времени! Давай-давай, убирайся с глаз долой! – прикрикнул стражник.

Приказ не пришлось повторять дважды. Обхватив руками фонарь с частицами души учителя, Мо Жань уже шагнул к вратам, как вдруг глаза стражника недобро блеснули и он рявкнул:

– А ну, стой!

Сердце Мо Жаня пустилось вскачь, но на лице он старался сохранить самое невозмутимое выражение.

– Что на этот раз? – с притворной усталостью в голосе поинтересовался юноша.

Стражник дернул подбородком:

– Что у тебя в руках?

– А, это… – В голове Мо Жаня мелькнула блестящая мысль. Он погладил фонарь ладонью и с улыбкой ответил: – Это мой ритуальный сосуд, его захоронили вместе со мной.

– Ритуальный сосуд?

– Ага, он самый.

– Хм, как интересно… – Солдат с блестящими глазами указал пальцем на стол. – Положи-ка свой ритуальный сосуд сюда, и мы снова измерим твои злодеяния. Вполне может быть, что этот твой ритуальный сосуд сбил с толку линейку обмера злодеяний.

Про себя Мо Жань уже давно поносил этого тупицу последними словами, но делать было нечего. Он поставил фонарь призыва души на стол и снова с волнением протянул руку.

Предвкушая успех, стражник плотно прижал к его запястью линейку. И что же? Ряд крупных иероглифов совершенно ясно гласил: «Обычная душа. Пропустить».

Даже сам Мо Жань ничего не понимал, а уж о стражнике и говорить нечего. Пусть и с неохотой, но он махнул рукой, пропуская Мо Жаня.

Подхватив фонарь, юноша двинулся вперед по длинной мощеной дорожке меж толстых стен, туда, где мерцал луч света. За вратами взору Мо Жаня предстало призрачное царство во всей его красе.

Это был первый уровень преисподней, занимавший столь необъятное пространство, что охватить его взглядом не представлялось никакой возможности. Небо было окрашено в алый, словно на нем застыли кипучие всполохи огненной зари. Тут и там из-под земли поднимались диковинные гибкие лианы и стволы причудливых деревьев; по обеим сторонам улиц высились простые каменные дома с черепичной кровлей, а участки подальше были густо застроены более богатыми поместьями, похожими на дворцы. У самого входа в преисподнюю стояла гигантская каменная глыба с надписью: «Тела ваши вернутся в землю, а души – в царство Нанькэ». Рядом с камнем над дорогой возвышалась величественная красная арка, на которой золотыми иероглифами размером со взрослого мужчину было выведено: «Царство Нанькэ».

Так выглядел самый верхний, первый уровень, который именовался царством Нанькэ. Попав в загробный мир, души временно поселялись здесь, а спустя восемь-десять лет, получив вызов к судье, спускались на второй уровень и получали свой приговор. Мо Жань с фонарем в руках продолжал идти вперед, глазея по сторонам.

Надо признать, внешне загробное царство почти ничем не отличалось от мира живых – все те же улицы, дома и увеселительные заведения. В этом городе насчитывалось восемнадцать улиц: девять прорезали его вдоль, и девять – поперек. Куда бы Мо Жань ни посмотрел, его взгляд повсюду натыкался на призрачных жителей, которые вели себя совсем как при жизни: радостно смеялись, грустили или даже плакали от горя. Мо Жань ощущал себя так, словно очутился посреди ночного демонического шествия[1].

До него донеслись всхлипы какой-то женщины:

– Что же делать? Что же мне делать? Все говорят, будто женщину, вышедшую замуж дважды, не ждет ничего хорошего![2] Это правда? Кто-нибудь, ответьте, неужели это правда?

Рядом с ней сидела и утирала слезы молодая полуобнаженная девушка с всклокоченными волосами.

– Я вовсе не хотела ни с кем спать за деньги, жизнь заставила… – говорила она. – Пошла в местный храм, хотела пожертвовать на доску для порога, чтобы тысячи прихожан топтали ее как бы вместо моего тела и помогали мне искупать вину за мои злодеяния. А деревенский староста взял и сказал, что я должна заплатить четыреста лянов золотом и только тогда мне позволят заменить доски у порога. Мне нужны были эти деньги! Иначе разве стала бы я торговать своим телом?..

В другой стороне какой-то мужчина вслух считал:

– Четыреста один, четыреста два, четыреста три… Мы договорились, что, когда я уйду, она уйдет вслед за мной. Но я провел здесь уже четыреста четыре дня, а ее почему-то все нет! Где же она? Ох, она такая нежная и хрупкая! Неужто она заблудилась где-то по пути? А если так, то что же мне делать?

Новоприбывшие души, пока неготовые принять свою судьбу, толпились у входа в город и не ступали за арку. Зато чем дальше шел Мо Жань, тем более зрелые души попадались ему на пути – «старички», которые уже давно смирились со своим положением.

Эти вели себя намного спокойнее и уравновешеннее. Многие даже нашли себе занятие, чтобы скоротать оставшийся до вызова к судье срок.

Уже на третьей по счету улице Мо Жаня встретил большой и шумный рынок, ничуть не отличавшийся от рынков мира смертных.

В конце концов, все эти души пока не порвали со своими старыми привычками из земной жизни. Те, кто прежде смерти зарабатывал на хлеб уличными выступлениями, продолжали давать их и здесь; портнихи и в загробном мире шили одежду, а мясники, хоть и не осмеливались больше убивать животных, охотно занимались заточкой ножей и ножниц.

На рынке царило большое оживление, отовсюду доносились крики зазывал и восторженные возгласы.

Мо Жань подошел к одному из духов, который продавал пейзажи и свитки с каллиграфией. Скорее всего, при жизни ему не удалось продать ни одного свитка, поэтому он выглядел болезненным и истощенным от голода: обтянутые кожей выступающие скулы, едва не прилипающий к позвоночнику впалый живот.

Заметив присевшего перед лотком посетителя, худой и низкорослый живописец поднял на него мутный взгляд. Голос его, однако, звучал довольно живо:

– Желаете пробрести картину, господин?

– Я бы хотел, чтобы вы нарисовали для меня портрет.

– Изображениям людей, в отличие от пейзажей, всегда недостает глубины замысла, – ответил мастер с некоторой досадой. – Вот, взгляните на эту картину. Она называется «Облака над горой Тайшань»…

– Я не люблю пейзажи, – перебил Мо Жань. – Хочу, чтобы вы изобразили одного человека.

– Не любите пейзажи? – Мастер воззрился на юношу с видимым неудовольствием. – Вы очень юны, господин, а воспитывать в себе художественный вкус важно именно смолоду. Для этого вам следует почаще смотреть на прекрасные картины. Я вовсе не собирался продавать «Облака над горой Тайшань», но раз уж вы изволили подойти и заинтересоваться товаром, думается мне, вы все же кое-что понимаете в искусстве, так что готов отдать этот пейзаж деше…

– Мне нужен портрет.

Живописец молча уставился ему прямо в глаза, но переиграть Мо Жаня в гляделки ему было явно не под силу – вскоре он сдался и опустил взгляд, кипя от злости. От гневного румянца его лицо нездорового желтого оттенка даже как будто посвежело.

– Я таким не занимаюсь. Нужен портрет – цена будет в десять раз выше обычной.

– В загробном мире тоже есть деньги? – удивился Мо Жань.

– Конечно, недаром ведь члены семьи и друзья сжигают на могиле ритуальные деньги, – равнодушно ответил мастер. – Мошна туга – всяк ей слуга. Я, конечно, не из тех, кто пойдет на все ради денег, но и благородному мужу приходится зарабатывать на жизнь честным трудом. Ты мне не родственник и не приятель, возвышенной дружбы, вроде той, что связывала некогда Боя и Цзыци[3], между нами нет. С какой стати я должен трудиться для тебя бесплатно?

Дух болтал без умолку и сыпал умными цитатами, которые на плохо образованного Мо Жаня не производили никакого впечатления. Он нахмурился и произнес:

– Я только прибыл, и мне еще никто не успел нажечь ритуальных денег.

– Нет денег – нет портрета, – отрезал мастер.

Мо Жань ненадолго задумался, и ему в голову пришла одна идея. Он указал пальцем на «Облака над горой Тайшань» и сказал:

– Ладно, не хотите – не надо. Но раз мне все равно нечем заняться, может, расскажете побольше об этой картине?

Опешивший мастер тотчас сменил гнев на милость:

– Вам правда интересно?

Мо Жань кивнул и уточнил:

– Мне ведь не нужно будет платить за то, что вы поделились со мной знаниями, да?

– Не нужно, – высокомерно отозвался дух. Его лицо едва не светилось от осознания собственной важности, отчего он выглядел жалким и смешным. – Обучая, не говорят о деньгах – разговоры о них лишь оскверняют таинство передачи драгоценного знания. Человек образованный никогда не станет касаться столь низменных тем.

Мо Жань вновь закивал, отметив про себя, что, похоже, теперь догадывается, почему этот книжный червь пал так низко, что умер с голоду. Однако, хоть призрак и казался ему смешным, в душе он ему сочувствовал. Будь у Мо Жаня деньги, он бы непременно отсыпал живописцу парочку лянов.

Воодушевленный мастер тем временем снял картину с подставки и повернул ее лицевой стороной к Мо Жаню. Прочистив горло, которое совершенно в этом не нуждалось, он робким и в то же время надменным тоном заговорил:

– В таком случае я начну.

Видя, что книжный червь попался на его удочку, Мо Жань с улыбкой ответил:

– Готов внимать со всем почтением.

Глава 107. Потрет учителя

Рассказ мастера каллиграфии продлился не меньше двух страж. У Мо Жаня уже голова шла кругом от высокопарных цитат и постоянных упоминаний Конфуция с Мэн-цзы, Чжу Си и Ван Шоужэня. Он едва не уснул, пока слушал. Ему приходилось изо всех сил изображать неугасающий интерес, что оказалось весьма непросто.

Что-что, а изображать прилежного слушателя Мо Жань умел мастерски. Сперва нужно было нахмуриться и с некоторым сомнением в голосе произнести «о?», чтобы создать впечатление, будто ты пока ничего не понимаешь, но жаждешь разобраться. Через некоторое время, когда собеседник углубится в объяснения, следовало многозначительно протянуть «о-о-о…» и слегка расслабить лоб, показывая, что вот теперь мало-помалу начинаешь вникать; а в самом конце нужно было непременно вытаращить глаза и с горящими глазами выпалить «о!», дабы рассказчик понял, что лишь его мудрые наставления помогли тебе наконец постичь суть предмета.

Мо Жань нередко пытался использовать прием трех «о» на занятиях Чу Ваньнина. Жаль, что с наставником это никогда не срабатывало – всякий раз он лишь одаривал ледяным взглядом и советовал заткнуться. Зато книжный червь, которого в жизни никто не слушал с таким вниманием, под конец своей лекции едва не скакал от радости. От его высокомерия не осталось и следа, глаза искрились счастьем, и он уже начал искренне жалеть о том, что они с этим юношей не были знакомы раньше.

– Теперь я все понял, – с улыбкой произнес Мо Жань. – Взглянув на это полотно после ваших объяснений, я наконец смог осознать всю ее ценность. Поистине, этой картине нет цены.

Мастер не знал, куда себя деть от восторга. Он улыбался, счастливый, как ребенок, и казалось, будто его осунувшееся лицо и впрямь сияет.

Мо Жань впервые видел в этом городе настолько счастливого жителя. Подумав о том, что пора бы и честь знать, он поднялся на ноги и поклонился живописцу со словами:

– Время уже позднее. Пойду поброжу по округе и попробую найти себе пристанище. Наставник, если завтра вы не заняты, я приду к вам снова.

Мастер, которого вдруг назвали наставником, просиял еще ярче. Купаясь в волнах блаженства, он смущенно забубнил:

– Нет-нет-нет, разве я заслуживаю зваться наставником? Я столько раз держал экзамен, но не получил даже степени сюцая[4], так что… Эх…

– Твердость нравственных устоев и степень учености определяется не высотой положения, а чистотой души, – улыбаясь, заметил Мо Жань.

– Ты… Ты и на такие речи способен? – произнес изумленный живописец.

– Так говорил мой учитель, я лишь выражаю.

– Подражаю, – поправил живописец.

– Да? Ха-ха-ха… – Мо Жань со смехом поскреб в затылке. – Опять все напутал.

Поняв, что день клонится к вечеру и уже вряд ли кто-то придет купить картины, мастер принялся собирать свой скарб в корзину и вещевой мешок со словами:

– Годами прозябаю здесь среди недалеких, нет ни одного, с кем можно было бы вести приличную беседу. Конечно, говорят, что это только у темного люда дружба корыстна и приторна, будто сладкое вино, а у благородных мужей – легка, как вода, но ведь еще сказано, что при встрече с родственной душой и тысячи чарок будет мало, и я думаю…

Поняв, что книжный червь сейчас опять напустит на себя ученый вид и примется сыпать цитатами, Мо Жань с улыбкой перебил:

– Наверное, вы думаете вот что: «Время уже позднее, не лучше ли нам найти какое-нибудь местечко, где можно пропустить по чарке?»

– А, точно-точно, не угодно ли выпить для поднятия настроения?

– Угодно, – кивнул Мо Жань. – Вы угощаете, наставник.

Живописец лишь красноречиво промолчал.

На засаленном столике стояло блюдце с десятком рассыпанных в крошку орешков арахиса и две чаши, наполовину наполненные неважным слабым вином. Кабачок освещала всего одна убогая свеча. Безобразный лицом хозяин вытирал за стойкой треснутую миску.

– Местечко, конечно, несколько захудалое, – виноватым тоном отметил живописец, – но для меня никто не сжигает ритуальных денег, поэтому мне по карману всего парочка здешних заведений. Это еще не самое плохое…

– Здесь очень славно. – Мо Жань взял свою чашу и внимательно ее оглядел. – Неужели души тоже могут есть и пить?

– Все это – просто иллюзия, как подношения мертвым.

Мастер положил в рот орешек, но с тарелки орешек не исчез.

– Видите? – сказал он. – Как-то так. Позволяет ощутить вкус.

Мо Жань хладнокровно опустил чашу с вином обратно на стол. Он не был настоящим духом, и, если бы притронулся к здешней еде, обман бы тут же раскрылся.

После пары чарок душевное состояние живописца заметно улучшилось. Поболтав с Мо Жанем еще немного, он вдруг спросил:

– Скажите-ка, молодой господин Мо, а чей портрет вы хотели? Возлюбленной?

– Нет-нет, – замахал руками Мо Жань. – Своего учителя.

– Ах! – воскликнул изумленный мастер. – Сколько лет торгую в этом городе, еще ни разу никто не просил изобразить своего учителя – всем подавай только красавиц да красавцев. Ваш учитель что, так хорошо к вам относился?

Чувствуя, как сердце вновь начал жечь стыд, Мо Жань ответил:

– Хорошо, очень хорошо.

– Тогда все ясно, – кивнул мастер. – А для чего вам его портрет?

– Чтобы найти моего учителя.

Живописец снова ахнул и с изумлением спросил:

– Он тоже здесь?

– Угу, – ответил Мо Жань. – Я слышал, что умершим приходится провести в царстве Нанькэ восемь-десять лет. Я очень беспокоюсь за учителя и хочу найти его, чтобы мы держались рядом.

Мастер даже не подумал поставить его слова под сомнение и несколько растрогался. Какое-то время он молча раздумывал над чем-то, а потом со вздохом произнес:

– В наши дни редко встречается столь крепкая привязанность между учеником и учителем. Так и быть! Помогу вам, молодой господин Мо!

С этими словами он поднялся и пошел к своей корзине. Порывшись, извлек оттуда коробочку с кистями и тушью.

Обрадованный Мо Жань без конца благодарил живописца и даже спросил его имя, про себя решив после возвращения в мир живых сжечь для этого нищего духа побольше денег, одежды и прочих ценных вещей.

Оживленно беседуя, растроганный мастер и воодушевленный юноша расстелили на столе лист бумаги и растерли тушь, однако, когда настало время приступать к работе и описать своего учителя, Мо Жань понял, что не может подобрать слов.

– Мой учитель… Ну, он… – Мо Жань сжал кулаки и постучал ими по коленям, но не выстучал ни одной дельной мысли.

Прошло немало времени, прежде чем растерявший все красноречие юноша наконец выдавил:

– В общем, он очень красивый. Так и нарисуйте.

Живописец уставился на него в упор.

– Рисуйте, чего вы? – поторопил Мо Жань.

– Как именно он красив?..

– Чего тут непонятного? Красивый, и все. Нужно так и нарисовать, чтобы было красиво.

– Я знаю, что нужно красиво, но… Ладно-ладно, просто скажите, какое у него лицо?

– Лицо? – растерянно повторил Мо Жань. – Да лицо как лицо.

Живописец начал злиться.

– Ну какое оно по форме? Овальное, как тыквенное семечко? С заостренным подбородком, как орех миндаля? Может, узкое и вытянутое? Или почти круглое, как гусиное яйцо? Скажите хоть что-нибудь!

– Я в этом во всем не разбираюсь. Оно просто очень изящное.

Мастер продолжал молча взглядом прожигать в нем дыру.

– Ладно, можете взять за образец мое лицо, по форме они у нас не сильно отличаются, – сдался Мо Жань.

Живописец только промолчал в ответ.

Потом спросил:

– Какие у него глаза?

Однако прежде чем Мо Жань успел открыть рот, мастер поторопился добавить:

– Только не надо говорить, что «глаза как глаза».

– Да понял я, понял, – отмахнулся Мо Жань. – Его глаза, они… Э-э-э, как бы их описать? Смотрят грозно, но и… по-доброму. Взгляд холодный, равнодушный – и в то же время мягкий и теплый.

Живописец швырнул кисть на пол и яростно воскликнул:

– Не могу я так рисовать! Идите и ищите кого-нибудь другого!

– Не надо так! – Мо Жань поспешно удержал его за руку. – Никто не сможет написать портрет учителя лучше вас.

Мастер, стиснув зубы, с сомнением взглянул на Мо Жаня, но лицо юноши светилось такой искренностью, что он решил поддаться на уговоры.

– Тогда отвечайте на мои вопросы как следует, – твердо потребовал он. – И хорошенько описывайте все, что я попрошу.

«А я разве отвечал не как следует? – обиженно подумал Мо Жань. – И описывал все, что он просил!» Однако поскольку сейчас он выступал в роли просителя, пришлось послушно кивнуть, с жалобным видом прижав к груди фонарь.

– Итак, глаза, – продолжал живописец. – Они у него миндалевидные? Навыкате? Круглые? Раскосые? А может…

Мо Жань, которому уже стало дурно от такого обилия слов, замотал головой и ответил:

– Какие еще косы? Глаза по форме как косы – это же изогнутые щелки! Нет, у его глаз уголки приподняты кверху. Не знаю, как такие называются, но, в общем… Э-э-э, они так красиво вытянуты вверх, как будто крылья…

– А коли так, то глаза его раскосы!

Мо Жань хотел было возразить, но заметил, как скривилось лицо мастера, и сердито воскликнул:

– Ладно! Раз косы – пусть будут косы.

Живописец продолжил уточнять:

– Переносица высокая или низкая?

– Высокая.

– Губы тонкие, толстые?

– Тонкие.

– А брови? Густые или редкие?

– Густые.

– Широкие, узкие?

– Средние… Брови знаю, как описать: они у него вразлет.

– Прекрасно.

Мастер добавил пару штрихов и задал новый вопрос:

– У него на лице есть родинки?

Мо Жань склонил голову набок и глубоко задумался. Он промямлил:

– Есть…

– Где?

– У левого уха, – медленно проговорил Мо Жань. – Крохотная такая, очень бледная, а еще…

Он будто бы вспомнил о чем-то, но все же предпочел промолчать.

– Что «еще»? – приподнял брови живописец.

– Нет, ничего. – Мо Жань затряс головой, как погремушкой. – Никакого «еще».

Мастер с удивлением взглянул на юношу, но, к счастью, в полумраке зала не разглядел, каким красным было его лицо. Опустив кончик кисти в тушь, мастер уточнил:

– Во что он обычно был одет?

– Ему нравилось носить белые одежды. Волосы он закалывал нефритовой заколкой либо собирал в высокий хвост. – Подумав, Мо Жань добавил: – А иногда ходил с распущенными и тогда…

– Только не надо опять говорить, что он был «очень красив»! – перебил мастер, который уже еле сдерживал раздражение.

– Хм, ну ладно, тогда «был неотразим».

Живописец заставил себя промолчать.

В результате мучительных усилий и правок портрет наконец был закончен. Мо Жань взял лист в руки и принялся внимательно разглядывать рисунок, дуя на тушь, чтобы быстрее подсохла. Изображенный на портрете человек, разумеется, значительно уступал его учителю по изяществу облика, да и вообще не то чтобы сильно был на него похож, но для начала поисков было достаточно и такого образа.

– Премного вам благодарен, наставник, – с улыбкой сказал Мо Жань. – Портрет вышел превосходный.

– Да я, можно сказать, всего лишь соединил в одном портрете черты Пань Аня[5] с Фань Ли[6] и добавил немного от Си Ши[7] и Дяо Чань[8].

– Ха-ха-ха… – весело рассмеялся Мо Жань. – Как только найду своего учителя, обязательно щедро вас отблагодарю.

Мо Жань еще немного посидел с живописцем, пока тот выпивал, поболтал с ним, а когда на улице совсем стемнело, они оба покинули кабачок и, распрощавшись у дверей, двинулись в разные стороны. По совету мастера Мо Жань с портретом Чу Ваньнина за пазухой направился на Пятую улицу, к терему Шуньфэн[9], где можно было раздобыть всевозможные сведения.

Именно оттуда Мо Жань решил начать свои поиски.

У входа в терем Шуньфэн на ветру колыхался прямоугольный отрез алой ткани с выведенным на нем названием и изображением черной змеи. Толкнув дверь, Мо Жань прошел внутрь и оказался в просторном зале, разделенном на две половины длинной деревянной стойкой. За ней сидело около десятка призраков-служащих в красных одеяниях, чьи лица были закрыты изображавшими гневные гримасы лакированными деревянными масками. Перед каждым из служащих змеилась длинная очередь из духов самого разного вида и с самыми разными просьбами. В воздухе под самым потолком парило несколько сотен белых свечей, и их мерцающий свет отбрасывал на лица просителей причудливые подвижные блики, отчего казалось, будто в зале царила еще большая суета, чем на самом деле.

– Уважаемый, вы не могли бы помочь мне с поисками моего младшего брата? Его зовут Чжан Баи, он родом из Гусу[10], скончался в возрасте двадцатиодного года…

– Есть ли у вас его изображение?

– Н-нет.

– Можно будет найти и без изображения, но такая услуга обойдется в десять раз дороже.

– Слушай, братец…

Призрак в маске по-девичьи звонко кашлянул.

– Ой, виноват. Так вот, сестрица, какое дело… Когда я отходил в мир иной, моя супруга поклялась, что ни за что не выйдет замуж снова, но я-то много раз видел, как она строила глазки моему младшему брату. С таким унижением я смириться не смогу! Можно ли как-то узнать, соблюдает ли там моя жена свою клятву? Или уже спуталась с моим младшим братом?

– Прошу вас сперва ознакомиться со списком цен на услуги, связанные с миром живых.

– Простите за беспокойство, у меня вот какое дело… При жизни мне нравилась одна девица, но она происходила из очень богатой семьи, и ей не было дела до бедного студента вроде меня, который, как ни старался, не смог сдать экзамен и получить высокую должность. Я же из робости так и не открыл ей своего сердца. Затем она вышла замуж, и я даже искренне порадовался за нее. Кто же знал, что она окажется связана брачными узами с настоящим мерзавцем… Эх, а потом вдобавок произошло несчастье, и она… Она скончалась раньше меня. В связи с этим у меня к вам два вопроса. Первый: где сейчас находится эта барышня? А второй… Что ждет меня в следующем перерождении?..

– Вы можете узнать свое будущее, однако за эту услугу вам придется заплатить не деньгами, а годами вашей следующей жизни. Чтобы мы отыскали интересующую вас девушку, пожалуйста, назовите ее полное имя, а также предоставьте ее портрет.

– О, разумеется, разумеется. Вот ее портрет, пожалуйста. Ее фамилия – Яо, а имя состоит из одного иероглифа Лань, «орхидея»…

У стойки напротив каждого служащего торчал какой-нибудь дух и заискивающе бубнил, жаждая удовлетворения своей просьбы.

Мо Жань с прижатым к груди фонарем призыва души обошел зал по кругу, глядя по сторонам и прислушиваясь к чужим разговорам. Он понял, что здесь выполняют любые просьбы, но только за плату. А у Мо Жаня не было ни монетки. В какой-то момент, охваченный тревогой, он про себя даже принялся ругать мастера Хуайцзуя на чем свет стоит за то, что «безмозглый монах» не удосужился дать ему с собой немного денег. Однако чуть позже, взглянув на список цен, Мо Жань выяснил, что услуга по поиску чьей-нибудь души стоила не так уж и дорого. Набравшись храбрости, юноша помчался обратно к кабачку, кое-как нагнал на соседней улице живописца и засыпал его мольбами одолжить ему немного денег. После долгих уговоров тот все же согласился, и Мо Жань, получив желаемое, вернулся в терем Шуньфэн.

Там он долго-долго стоял в очереди, а когда наконец подошел его черед, торопливо выпалил:

– Мне нужно найти кое-кого. Вот его портрет.

С этими словами он передал призраку-служащему изображение Чу Ваньнина и уже хотел было продолжить, но служащий, взглянув на портрет, вдруг усмехнулся, скатал свиток и спросил:

– А зачем вы его ищете?

– А? – обомлел Мо Жань. – Вам что, достаточно было просто взглянуть на портрет, чтобы понять, где находится человек?

– Именно так. Но сперва ответьте на мой вопрос: зачем вы его ищете?

– Он мой старый друг.

Служащий коротко покосился на Мо Жаня и сказал:

– Подождите немного.

После этого он наклонился к уху сослуживца и шепотом что-то сказал ему. Когда же он вновь вернулся к разговору с Мо Жанем, его тон звучал намного дружелюбнее, чем раньше:

– Поскольку вы старый друг господина Чу, мы не возьмем с вас платы.

Поднявшись со своего места, служащий махнул Мо Жаню рукой, приглашая:

– Прошу вас проследовать за мной на верхний этаж.

Глава 108. Дихунь учителя

Мо Жань вслед за призраком брел вверх по скрипящим ступеням давно не чиненной деревянной лестницы, и в голове у него стало совсем пусто от волнения. В какой-то миг он все же не удержался от вопроса:

– Вы зовете его господином Чу?

– Да. Владыка Яньло лично направил его в наш терем и сделал над нами начальником.

Мо Жань промолчал в ответ, хотя слова служащего изумили его в высшей степени.

Когда они поднялись на второй этаж и остановились у ярко-красной полукруглой двери, призрак произнес:

– Мы на месте.

Затем он легонько постучал по приоткрытой резной створке.

– Господин Чу, к вам пришел ваш старый друг.

Поначалу внутри было совсем тихо, но мгновение спустя из-за двери послышался чей-то голос, теплый и приятный, как подогретое на жаровне вино, мягкий, как рассыпавшиеся по подушкам волосы.

– Старый друг? Опять он? Я же говорил, что больше не желаю его видеть. Выпроводи его.

Служащий смущенно кашлянул:

– Нет, господин Чу, на этот раз пришел не он.

– А кто еще это может быть?

Внутри немного помолчали.

– Ладно, пусть войдет.

Покои господина Чу были обставлены достаточно скромно, но в то же время с большим изяществом. Мебели было так мало, что комната казалась пустоватой, зато пол устилал роскошный ковер, такой мягкий, что ноги перешагнувшего порог Мо Жаня тут же утонули в нем почти по щиколотку. От ворса исходил едкий запах шкуры какого-то дикого зверя, совершенно не гармонировавший с видом хозяина комнаты, который стоял возле окна и подрезал ветки у растения в горшке.

Это был мужчина в белоснежных одеждах с широкими рукавами. Его длинные волосы чернее самой густой туши были распущены и свободно рассыпались по плечам, а в тонких белых пальцах с тихим шелестом подрагивал срезанный ярко-алый бутон. Его лицо, как, видимо, предписывалось правилами терема Шуньфэн, было скрыто под темно-синей маской с нарисованными выпученными глазами и свирепо торчащими клыками. Однако даже с такой злобной маской на лице он все равно каким-то образом производил впечатление мягкого и доброго человека.

Закончив обрезать засохшие ветви, он собрал их в пучок и бросил в корзину и лишь после этого обернулся к двери.

У Мо Жаня от волнения пересохло во рту. Недавний разговор служащего с Чу Ваньнином сбил его с толку, в сердце засвербело от смутной тревоги. Чего же лишилась эта частица души учителя? А что, если Чу Ваньнин не вспомнит его?..

Пока он обо всем этом думал, мужчина положил ножницы и подошел к нему. Мо Жань, который обычно не испытывал страха ни перед кем и ни перед чем, ощутил, как его спина покрылась холодным потом, а сердце бешено заколотилось.

– Учитель.

Мужчина остановился совсем рядом, и Мо Жань услышал его тихий смешок.

– Какой учитель? Вы, должно быть, обознались.

Правду говорят, чего больше всего боишься, то и случается.

Сердце Мо Жаня пропустило удар. На душу навалилась такая тяжесть, словно ему на грудь с грохотом рухнула огромная каменная плита и увлекла его в бездонную пучину. Он растерянно глядел на человека перед собой, не зная, что сказать.

Видя, что его гость в замешательстве, мужчина взялся за край ярко раскрашенной маски тонкими белыми пальцами и осторожным движением снял ее, открыв красивое благородное лицо.

В тот миг тяжеленная каменная плита, давившая Мо Жаню на грудь, как будто отвалилась в сторону, и стало легко.

Он в изумлении глядел на лицо мужчины, безусловно, очень хорошо ему знакомое.

– Чу Сюнь? – вырвалось у Мо Жаня.

Неудивительно, что призрак-служащий ошибся: Чу Сюнь с Чу Ваньнином внешне были похожи как две капли воды. Они отличались только тем, что от облика Чу Сюня веяло теплом, в то время как от Чу Ваньнина – леденящим холодом, однако почувствовать эту разницу мог лишь тот, кто был знаком хотя бы с одним из них достаточно хорошо. К примеру, такой человек, как Мо Жань.

Перед ним стоял тот самый молодой господин Чу Сюнь, которого он встретил во время испытания в иллюзорном мире Линьаня двухсотлетней давности. Мо Жань был совершенно в этом уверен, а потому, не раздумывая, тотчас назвал вслух его имя.

Впрочем, настоящий Чу Сюнь никогда с ним не встречался. На его лице отразилось удивление, и он с улыбкой спросил:

– Вы правда мой старый друг?

Мо Жань торопливо замахал руками:

– Нет-нет, я искал совсем другого человека. Но я вас знаю…

Мо Жань стал разглядывать Чу Сюня с большим любопытством. Уже пара веков, как этот человек умер, но он до сих пор не воплотился на земле в новом облике. Очевидно, владыка Яньло возложил на него важные обязанности и тем самым временно отстранил от участия в круге перерождений.

Мо Жань даже не надеялся когда-либо вновь встретить предка Чу Ваньнина. Все это выглядело как-то чересчур таинственно.

– Вот как, – с улыбкой кивнул Чу Сюнь. – А кого вы ищете? Раз уж судьбе было угодно свести нас в тереме Шуньфэн, я могу помочь вам с поисками. Иначе сложно сказать, сколько времени у вас уйдет на то, чтобы разыскать вашего друга, ведь царство Нанькэ огромно и в нем обитают десятки тысяч душ.

Мо Жань думал быстренько извиниться за ошибку, спуститься вниз и снова обратиться к кому-то из служащих, но раз Чу Сюнь был так добр, что даже предложил помощь, обрадованный юноша тотчас изменил свои планы.

– Это было бы замечательно. Благодарю вас, господин Чу! – сказал он и передал Чу Сюню портрет.

Тот развернул его и, взглянув на рисунок, улыбнулся.

– Неудивительно, что они внизу ошиблись: этот человек и впрямь очень похож на меня. Как его зовут?

– Чу Ваньнин, – поспешил ответить Мо Жань. – Его имя – Чу Ваньнин.

– И фамилия тоже Чу? Вот так совпадение.

Повинуясь порыву, Мо Жань выпалил:

– Возможно ли, что он приходится вам родственником?

– Сложно сказать. Чтобы узнать наверняка, нужно проверять множественные связи в мире живых, а для этого пришлось бы идти к Девятому Демоническому Владыке. А мы с ним… смертельные враги, поэтому мне не хотелось бы обращаться к нему ни с какими просьбами. Да и вновь влезать в дела живых у меня тоже нет желания.

Разумеется, он говорил о том самом Демоническом Владыке, который двести лет назад уничтожил защитную завесу в Линьане и погубил всю его семью. Чу Сюнь заметно помрачнел. Тычок в незаживающую рану был чересчур болезненным даже для такого спокойного человека, как он.

Поначалу Мо Жань надеялся, что на этот раз ему удастся узнать, существовала ли какая-нибудь связь между Чу Сюнем и Чу Ваньнином, но, заметив перемену в настроении собеседника, он лишь кивнул и произнес:

– Жаль, конечно, но ничего не поделаешь.

Чу Сюнь лишь молча улыбнулся в ответ и направился к большому шкафу у стены. Взяв с полки позолоченный компас лопань[11] с изображением символа инь-ян в центре, он повернулся к Мо Жаню и жестом попросил его присесть.

– С помощью этой штуки можно узнать, где находится душа?

– В восьми-девяти случаях из десяти.

– А что происходит в остальных одном-двух?

– Души некоторых людей обладают весьма странными свойствами, и такие порой никак не отыскать, – пояснил Чу Сюнь. – Подобное, впрочем, случается достаточно редко. Не думаю, что вы окажетесь настолько невезучим.

Маленькая золотистая стрелка внутри компаса совершила пару оборотов и, подрагивая, остановилась, указывая на север. Однако не прошло и пары мгновений, как она вдруг резко развернулась сперва к югу, затем – к востоку, потом стала указывать на запад, а в конце концов и вовсе принялась вращаться без остановки.

Чу Сюнь озадаченно молчал.

– И что он показывает? – осторожно поинтересовался Мо Жань.

– Кхм, – от неловкости кашлянул Чу Сюнь, – похоже, вы… и впрямь несколько невезучи.

Мо Жань не нашелся что ответить.

По правде говоря, ему постоянно не везло, поэтому он и не надеялся, что поиски пройдут без сучка, без задоринки. С тяжелым вздохом юноша поблагодарил Чу Сюня и уже развернулся, чтобы отправиться обратно в кишащий призраками зал, где он намеревался еще раз попытать удачу.

Однако именно в тот миг бешено вращающаяся стрелка компаса вдруг вновь застыла. Сперва она, дрожа, указала в одном направлении, а затем, будто сомневаясь, переместилась на несколько делений.

– Постойте, молодой господин! – торопливо окликнул Чу Сюнь.

Мо Жань тотчас застыл как вкопанный и, затаив дыхание, бросил внимательный взгляд на лопань, лежавший на краю стола. Стрелка продолжала метаться между двумя направлениями, впрочем, все-таки больше склоняясь к одному из них.

– В чем же дело?.. – хмуро произнес Чу Сюнь.

– Происходит что-то странное, да?

– Не столько странное, сколько очень необычное и редкое. – Чу Сюнь продолжал наблюдать за стрелкой компаса, хмурясь все сильнее. – Судя по всему, его душа находится сразу в двух местах.

Мо Жань перепугался. Как такое возможно?

Сейчас шихунь, «сознание» Чу Ваньнина, находилась внутри его мертвого тела, «телесная душа» жэньхунь – внутри фонаря призыва души, а значит, в загробном мире должна была быть только одна частица его души – «земная» дихунь, и все. Как одна дихунь Чу Ваньнина может быть в двух местах одновременно?

– Итак, лопань указал два направления: юго-восток и северо-восток. Советую вам пойти по обоим направлениям и попробовать поискать своего друга там. На компас влияет какое-то волшебство, поэтому трудно сказать, точно он указывает или нет.

Огорченный Мо Жань вновь поблагодарил Чу Сюня и, спешно покинув терем Шуньфэн, помчался на восток.

Он бежал очень долго, пока в конце концов не добежал до развилки, где в нерешительности остановился.

Так все же юго-восток или северо-восток? Сгорая от волнения, Мо Жань поднял повыше фонарь призыва души с заключенной внутри жэньхунь. Стоило ему взглянуть на него, как пару мгновений спустя у него в душе вдруг родилось какое-то необычное чувство.

Повинуясь этому смутному ощущению, Мо Жань пошел вперед по глухим переулкам и переплетающимся улочкам. Чем дальше он шел, тем сильнее становилось это странное чувство; юноше даже начало казаться, будто сама дихунь Чу Ваньнина неслышно призывает к себе жэньхунь из фонаря у него в руках, вместе с этим указывая ему, Мо Жаню, путь.

В конце концов он остановился возле ветхого деревянного здания высотой в два этажа. Поднял голову и скользнул взглядом по массивной вывеске над входом: «Прибежище больных душ».

Черный лак давно облупился на старой доске, день и ночь открытой всем ветрам и непогоде, красная надпись выцвела, и из-под краски проглядывала гнилая древесина с пестрыми пятнами плесени.

Слова на вывеске наводили на тревожные мысли. Мо Жань нахмурился, его сердце сжалось от беспокойства. «Больные души»… Что это значит? Может, компас Чу Сюня просто сломан?

Однако когда Мо Жань распахнул дверь и перешагнул высокий порог, все ответы пришли сами собой.

Пространство внутри «Прибежища больных душ» занимали несколько сотен кроватей, на которых неподвижно лежали изнемогшие души. Между кроватями сновало чуть больше десятка духов в белых масках, которые передавали «больным» духовную силу.

Так называемое «Прибежище больных душ» оказалось больницей призрачного царства.

Разыскав в самом дальнем углу главного лекаря этого заведения, Мо Жань почтительно поприветствовал его и заговорил:

– Господин лекарь, я бы хотел…

Но тот был слишком занят своими делами, а потому почти сразу нетерпеливо перебил:

– Снадобья на втором этаже. Если на осмотр – налево, в очередь.

– А если мне нужно найти кое-кого?

– Для этого вам… Что? Найти?

Мо Жань протянул ему портрет.

– Господин, может, вы видели этого совершенствующегося?

Лекарь сперва взглянул на свиток, затем перевел взгляд обратно на Мо Жаня. Юноше показалось, что глаза в темных отверстиях маски взглянули на него с некоторым сочувствием.

– Родственник ваш?

– Угу, родственник.

– Его дихунь сильно повреждена. – Лекарь указал пальцем в сторону лестницы. – Он наверху, на постели у дальней стены. Нам не под силу излечить подобный недуг души, остается лишь поддерживать ее существование. Впрочем, посмотрите на вашего родственника, и сами все поймете.

– Дихунь повреждена? – с ужасом переспросил Мо Жань. – Как же это произошло?

– Кто же знает. Участие в круговороте сансары само по себе весьма травматично – возможно, его душа повредилась еще в какой-то из предыдущих жизней. А может, занимаясь совершенствованием в последнем воплощении, он впал в безумие, и к повреждению его души привело именно это. Вы спрашиваете меня, но мне-то у кого спросить?

– Но тогда… – продолжил взволнованный Мо Жань, – если его дихунь повреждена, это как-то отразится на его будущем перерождении?

– Отразится ли? – Лекарь ненадолго задумался. – Полагаю, не особенно. Все же из трех частиц его души повреждена только одна, и это вряд ли помешает ему переродиться. Что же касается остального… Вероятно, из-за поврежденной дихунь его следующая жизнь будет несколько короче либо судьба сложится не слишком удачно. А может, ему просто достанется немощное тело.

Мо Жаню эти рассуждения не слишком понравились, но в то же время он понимал, что с духовными законами не поспоришь. Ему оставалось лишь поблагодарить лекаря и подняться на второй этаж.

Наверху было не так тесно, как внизу. Кровати здесь не стояли вплотную, и не было суматохи, в которой, казалось, было трудно дышать.

В зале на плетеном стуле дремал всего один призрачный лекарь. Возможно, потому, что здесь лежали лишь неизлечимо больные души и в большем числе лекарей не было необходимости.

Мо Жань не стал его будить и пошел прямиком к дальней стене.

В этом огромном помещении изголовьями к окнам стояло всего лишь около двадцати пяти кроватей, отделенных друг от друга простыми ширмами без рисунков.

Вокруг царила мертвая тишина.

Ступая по скрипучим доскам, Мо Жань глядел прямо перед собой, в сторону ширмы, которая закрывала ту самую кровать у дальней стены, возле полукруглого проема, ведущего на просторный балкон. Лунный свет лился сквозь тонкую газовую занавеску, колышущуюся от легкого ветерка.

В зале лежало больше двух десятков больных душ, но Мо Жань почему-то точно знал, куда именно следует идти.

Возможно, это фонарь призыва души незримо вел его вперед, подсказывая верный путь. Не глядя по сторонам, Мо Жань прошел к самой дальней ширме, туда, к пятну яркого серебристого света.

Откинув в сторону занавесь, юноша и впрямь увидел на постели последнюю частицу души Чу Ваньнина. Глаза призрачного учителя были плотно закрыты, а лицо светилось мертвенной белизной; он выглядел точь-в-точь так же, как и его тело, что осталось в мире наверху, в павильоне Шуантянь.

Мо Жаню следовало обрадоваться, ведь он наконец нашел недостающую часть души Чу Ваньнина, а значит, его учитель скоро должен был вернуться к жизни. Однако стоило ему вновь увидеть эту холодную, безжизненную фигуру в окровавленных одеждах, как его сердце невольно сжалось от горя, а в носу защипало от подступающих слез.

Подойдя ближе, Мо Жань поставил фонарь у изголовья, присел на край постели рядом с дихунь своего учителя и попытался легонько сжать его холодную руку в своей ладони.

Однако дихунь Чу Ваньнина разительно отличалась от жэньхунь, которую Мо Жань повстречал ранее в зале Мэн-по. Возможно, «земная душа» была так сильно повреждена, что почти утратила всю свою духовную силу и стала бесплотной. Как ни пытался Мо Жань коснуться его, у него ничего не получалось: пальцы попросту проходили сквозь руку Чу Ваньнина и утыкались в белоснежную простыню.

Горечь утраты с новой силой захлестнула Мо Жаня.

А что, если произойдет еще что-нибудь непредвиденное? Если мастер Хуайцзуй куда-то пропадет, или у души учителя окажется больше частиц, или он откажется возвращаться, то… они больше никогда не встретятся…

Прекрасно понимая, что у него все равно не получится коснуться лба Чу Ваньнина, Мо Жань, не выдержав, склонился над ним, а затем закрыл глаза и прилег на кровать, будто пытаясь обнять эту размытую бесплотную фигуру.

– Учитель…

Силуэты юноши и «земной души» его учителя наложились друг на друга, и в лунном свете казалось, будто они и вовсе слились в единое целое.

Мо Жань глубоко вздохнул, чувствуя, как невыносимая горечь разъедает ему душу.

Он уже видел и окоченевший труп Чу Ваньнина, и его «телесную душу» жэньхунь, а теперь у него перед глазами была и его больная «земная душа». Всякий раз, видя своего умершего учителя в новом облике, Мо Жань испытывал разные чувства. Когда он стоял на коленях возле мертвого тела, его сердце разрывали на части жгучий стыд и вина за совершенное им зло. Встретившись с жэньхунь учителя, он испытал глубокое раскаяние, схватил его за руки и на коленях умолял пойти с ним.

Сейчас Мо Жань лежал рядом с дихунь Чу Ваньнина и пытался обнять ее, но, что бы он ни делал, не мог даже ее коснуться. Его душу внезапно заполнил безграничный панический ужас. А вдруг это и есть тот самый конец, которого он, Мо Жань, заслуживает?

Его руки по локоть в крови, и ничто не сбросит с души тяжесть его злодеяний. Разве он достоин вновь видеть своего учителя живым и здоровым, разве достоин вновь находиться рядом с ним и быть его учеником?

Мо Жань закрыл глаза. Его ресницы оставили на тонкой подушке влажный горячий след.

Прежде он часто думал о том, что Небо к нему несправедливо. Теперь же он сам себе казался смешным и нелепым болваном. С самого начала все было совсем не так, и Небо как раз таки обходилось с ним весьма великодушно, но собственное бессердечие мешало ему оценить всю благость небесных даров.

Он сам был во всем виноват. Мо Жань в ужасе осознал, что некогда ступил на путь, ведущий в никуда, и ему тотчас захотелось свернуть с него, прожить остаток жизни, пытаясь исправить свои ошибки, пытаясь вернуться назад, туда, откуда все началось. Но успеет ли он вернуться к началу, если сейчас повернет? Этого Мо Жань не знал.

Тасянь-цзюнь? Владыка мира смертных? Нет, быть им он не желал. Все, о чем он мечтал, – это вернуться обратно и стать таким, каким Чу Ваньнин всегда хотел его видеть, – честным и порядочным человеком.

Говорят, одна из прекраснейших вещей на свете – готовность человека признать, а затем и искупить свою вину. Однако вина Мо Жаня была чересчур велика.

Он понятия не имел, сколько бы времени ему потребовалось, чтобы искупить ее. Возможно, даже на смертном одре его все еще будут мучить бесконечные угрызения совести. Если ударить клинком по воде, волны вскоре стихнут, но удар по стволу дерева навечно оставляет на коре незаживающий след.

– Учитель, – спустя долгое время наконец произнес Мо Жань. Он по-прежнему лежал, слившись с силуэтом полупрозрачной души Чу Ваньнина, омываемый потоком серебристого света луны. Помолчав немного, он заговорил снова, таким тоном, будто уговаривал ребенка: – Идем, нам пора возвращаться.

Поднявшись с постели, Мо Жань взял в руку фонарь призыва души и прочел про себя заклинание. Дихунь тут же втянуло внутрь, и ее бледная тень быстро растворилась без следа.

Мо Жань долго-долго ждал, когда дихунь наконец сольется с жэньхунь, но время шло, а ничего не происходило.

Юноша внезапно побледнел.

В чем дело? Монах же сказал, что, как только две частицы соединятся, они с Чу Ваньнином тут же вернутся обратно в мир живых! Неужели заклятие мастера Хуайцзуя утратило свою силу?!

Глава 109. Вторая дихунь учителя

В мыслях у Мо Жаня все смешалось, а голова гудела, как пчелиный улей. Сжимая фонарь с частицами души Чу Ваньнина похолодевшими ладонями, растерянный юноша сбежал по лестнице вниз.

– Господин лекарь…

– Это опять вы? В чем дело?

– А вы уверены, что там, наверху… дихунь моего учителя? Это точно она?

– Ну разумеется, – с легким раздражением отозвался лекарь. – Разве я мог ошибиться?

Но Мо Жань не желал сдаваться:

– Может, это шихунь или…

– Или что? – Лекарь с досадой прищелкнул языком. – У души каждого человека всего три части: «земная душа», «телесная» и «сознание». Я исцеляю души в этом заведении уже сто пятьдесят лет. Да если бы я не умел различать эти три части, владыка Яньло давно бы вышвырнул меня обратно в круг перерождения!

Мо Жань уже расстроенно сжал губы, но тут ему в голову вдруг пришла неожиданная мысль.

– Господин, раз вы здесь уже сто пятьдесят лет, может, вы встречали кого-то… с двумя «земными душами»?

– Да вы с ума сошли! – в ярости вскричал лекарь. – Похоже, у вас с головой не все в порядке! Может, мне стоит осмотреть вас и послушать пульс?

Разумеется, Мо Жань не мог ему этого позволить. Пусть заклятие мастера Хуайцзуя и действовало, любая неосторожность – и его истинная личность будет раскрыта. Так что Мо Жань поспешно извинился и с фонарем в руках бегом покинул «Прибежище больных душ».

Небо загробного царства всегда темное, но, если поднять голову и приглядеться, все же можно отличить день от ночи. Если из-за пелены густых красноватых туч выглядывает диск почти не греющего солнца, значит, стоит день; если же в вышине висит холодная луна, это означает, что наступила ночь.

К тому времени, как Мо Жань вышел на улицу, уже окончательно стемнело, и на дороге почти не осталось прохожих.

Прижимая к груди фонарь, Мо Жань с опущенной головой одиноко брел по пустынной улице. С каждым шагом он ощущал себя все более растерянным, беспомощным и одиноким.

От этой беспомощности и растерянности, которые в детстве были его закадычными друзьями, Мо Жань чувствовал себя ужасно. В какой-то момент он даже вспомнил людей, с кем вместе влачил унылое существование под крышей публичного дома, где прошло его детство. В том пожаре терем Цзуйюй сгорел дотла, и выжил лишь он один…

Если подсчитать годы, выходило, что никто, кроме его матери, еще не должен был переродиться. Возможно, если он продолжит вот так шататься по царству мертвых, то наткнется на кого-нибудь из старых знакомых.

Вслед за этим Мо Жань подумал о Сюэ Мэне.

Он вдруг вспомнил, как тот осыпал его злобной бранью, пытаясь отобрать фонарь призыва души.

«Дух несчастий!» – кричал он.

«Да как у тебя хватает наглости заявлять такое? Считаешь, ты достоин?»

Мо Жань все замедлял и замедлял шаг, пока в конце концов не остановился, привалившись к стене. Его глаза невольно наполнились слезами. Опустив голову, Мо Жань взглянул на фонарь, сиявший мягким золотистым светом, и прошептал:

– Учитель, может, вы… Может, вы и правда не хотите со мной возвращаться?

Огонек, конечно, не ответил ему, лишь продолжил беззвучно гореть.

Мо Жань еще долго простоял у стены, прежде чем наконец смог немного успокоиться.

Он понятия не имел, где в этом бескрайнем призрачном царстве найти хоть одно знакомое лицо. Внезапно Мо Жань вспомнил о Чу Сюне и, ухватившись за эту мысль, как за спасительную соломинку, торопливо помчался обратно к терему Шуньфэн.

Когда он добежал до дверей, выяснилось, что терем уже закрылся и посетителей больше не принимали. Призрак в маске как раз собрался запереть двери, но Мо Жань остановил его, затараторив:

– Извините, подождите, пожалуйста!

– А, это вы!

Призраком оказался тот самый служащий, что ранее проводил Мо Жаня наверх к Чу Сюню.

– Зачем же вы снова пришли? – изумленно спросил он.

– У меня очень срочное дело, не могли бы вы… – Мо Жань так запыхался от быстрого бега, что не сразу смог продолжить, лишь стоял, тяжело дыша, и глядел на служащего отчаянными горящими глазами.

Отдышавшись, он сглотнул и хрипло продолжил:

– Я бы хотел снова увидеться с господином Чу Сюнем.

Чу Сюнь все еще был в своем кабинете. Он стоял у окна и в задумчивости разглядывал веточки красной яблони в вазе из тончайшего белоснежного фарфора. Вновь увидев перед собой Мо Жаня, он несказанно удивился.

– Почему вы вернулись? Не смогли найти его?

– Найти-то нашел, но я… Я…

Заметив растерянность юноши, который будто бы не решался прямо заговорить о том, что его волновало, Чу Сюнь пригласил его войти. Затем закрыл дверь кабинета и сказал:

– Присядьте и расскажите, что произошло.

Фонарь призыва души Мо Жань еще за порогом спрятал в свой мешочек цянькунь, опасаясь, что, если продолжит держать его в руках, Чу Сюнь им заинтересуется и заподозрит неладное.

Не то чтобы Мо Жань опасался этого господина, просто появление живого человека в загробном мире было событием исключительным, и лучше, если ни один из местных духов об этом не узнает.

– Итак, милый юноша, вы побывали на юго-востоке?

– Да.

Чу Сюнь ненадолго задумался, а потом предположил:

– И вы нашли его в «Прибежище больных душ», верно?

Мо Жань кивнул в ответ. Собравшись с мыслями, он сказал:

– Господин, я увидел его в «Прибежище больных душ», но его дихунь оказалась неполной. Она не могла ни двигаться, ни говорить и, в отличие от других душ, была почти прозрачной. Я мог лишь видеть ее, но не коснуться.

– Чаще всего подобное происходит именно в тех случаях, когда дихунь сильно повреждена. – Чу Сюнь заметно помрачнел. – Некоторые души, пережившие страшные потрясения, могут рассыпаться на части, которые довольно трудно снова собрать вместе.

Какое-то время Мо Жань молча кусал губы от переживаний, а потом нерешительно проговорил:

– Лекарь из «Прибежища больных душ» сказал, что неполнота души обязательно скажется на условиях жизни в следующем воплощении. Но человек, которого я ищу… При жизни с ним все было хорошо, поэтому я и подумал, может, это какая-то ошибка?

Помедлив, Мо Жань поднял голову и взглянул на Чу Сюня.

– Господин Чу, а может ли у человека быть две «земных души»?

– Две «земных души»? – переспросил ошеломленный Чу Сюнь.

– Ага.

В отличие от лекаря, Чу Сюнь не стал сразу отвергать эту мысль. Опустив взгляд в пол, он на какое-то время погрузился в размышления, а потом сказал:

– Я полагаю, что… такое возможно.

Мо Жань вздрогнул и резко вскинул голову. В его глазах отразились отблески свечей, и в полумраке комнаты могло показаться, будто его зрачки сами испускали яркий свет.

– Вы серьезно, господин?

Чу Сюнь кивнул и продолжил:

– Обычно у каждого человека есть семь «нечистых духов» по и только три «разумных души» хунь, но я знал одну женщину, у которой было две шихунь.

– Вы не могли бы рассказать поподробнее?

В ответ Чу Сюнь покачал головой. Опустив дрожащие ресницы, он немного помолчал и произнес:

– История произошла очень давно, и мне не хотелось бы ее рассказывать. Ныне эта женщина находится на седьмом уровне преисподней, где ей изо дня в день приходится терпеть ужасные муки. Как только владыка Яньло обнаруживает душу с отклонениями, он тотчас направляет ее на седьмой уровень, где лишняя часть медленно отделяется.

При этих словах Мо Жань занервничал еще больше. Не заметив в полумраке глухую боль, затаившуюся на дне глаз Чу Сюня, он спросил:

– А почему у той женщины было на одну шихунь больше? А если, к примеру, у кого-то сразу две дихунь, то выходит, что его душу можно собрать целиком, только если объединить все четыре части, да?

– Вероятно, так и есть.

– А та женщина, о которой вы упомянули…

– Она уже была мертва, когда Девятый Владыка, решив использовать несчастную в своих целях, отправил ее обратно в мир живых… – Чу Сюнь осекся. Его лежащая на колене узкая ладонь медленно сжалась в кулак. – И заставил съесть живьем собственного ребенка.

Перед глазами Мо Жаня пронеслись воспоминания о том испытании в Персиковом источнике, когда он оказался в иллюзорном Линьане. Только сейчас он наконец понял, что Чу Сюнь говорил о своей жене. Должно быть, то трагическое событие из его далекого прошлого до сих пор причиняло ему сильную боль.

Не потому ли Чу Сюнь остался в царстве Нанькэ, что ждал, пока от души его супруги отделится та самая лишняя часть, чтобы, когда она вернется с седьмого уровня, встретиться с ней и вместе вернуться в круг перерождений?

Мо Жань вдруг понял, что больше не станет его ни о чем спрашивать.

А Чу Сюнь и не стал продолжать. Одной фразы про поедание собственного ребенка хватило, чтобы вытащить из глубин памяти самые болезненные воспоминания двухсотлетней давности. Пусть он и был лишь духом, его горло все равно невольно задрожало от переживаний.

Чу Сюнь закрыл глаза и сказал:

– Потрясение было столь велико, что душу той женщины разорвало на части, которые затем слились с шихунь ее ребенка.

Он умолк. Прошло немало времени, прежде чем Чу Сюнь медленно продолжил:

– Вот в чем причина. Шихунь сына застряла между частями ее собственной души, а через время и вовсе надежно слилась с ними воедино, так крепко, что их было уже невозможно отделить друг от друга.

Что при жизни, что после смерти, этот человек всегда был готов спрятать поглубже собственную боль и прийти на помощь тому, кто в ней нуждался.

Видя, как ему тяжело, Мо Жань тоже ощутил в сердце щемящую тоску.

– Не продолжайте, господин, мне уже все ясно, – только и смог выговорить он.

– Я рассказал об этом, чтобы вы поняли: если у вашего господина Чу и впрямь две дихунь, одна из них точно не его.

Задумавшись на миг, Мо Жань спросил:

– А может быть, что его дихунь просто разделилась на две части?

– Подобное возможно, но не в вашем случае.

– Почему?

– Мне приходилось видеть души, разделившиеся надвое, но это совсем иная история, – пояснил Чу Сюнь. – Такое происходит, лишь если человек за свою жизнь совершил столько зла и убил стольких людей, что одна из трех «разумных душ» хунь, не в силах вынести тяжести злодеяний, разрывается на части. Однако это может случиться только с «телесной душой» жэньхунь, так как именно она отвечает за доброе начало в человеке. С дихунь или шихунь подобное никогда не случится.

– Вот как… – пробормотал Мо Жань.

Услышав слова про совершенное зло и многочисленные убийства, Мо Жань сразу понял, что к Чу Ваньнину это точно не имеет никакого отношения, зато тут же невольно задумался о собственной душе. «Интересно, – думал он, – а когда я умру по-настоящему и снова попаду сюда, моя жэньхунь в наказание окажется расколота надвое?»

Чу Сюнь тем временем продолжал:

– Но если его дихунь все-таки разделилась, то вторая, как и первая, также не должна была быть способной перемещаться, а значит, ее бы тоже отправили в «Прибежище больных душ». Однако если вы побывали там и видели лишь одну дихунь, я думаю, это значит, что другая цела и невредима.

Слова Чу Сюня принесли Мо Жаню огромное облегчение, и он затараторил:

– Большое спасибо вам, господин! Тогда я… Тогда я прямо сейчас отправлюсь на поиски!

– Прекрасно. Ранее компас указывал два направления: на юго-восток, где находится «Прибежище больных душ», и на северо-восток. Думаю, вам стоит двигаться к северо-востоку и по пути искать вторую дихунь господина Чу. Однако бескрайние просторы царства Нанькэ бороздят тысячи и тысячи душ, ожидающих перерождения…

Чу Сюнь тяжело вздохнул.

В его ласковом взгляде Мо Жань уловил жалость и сразу понял, что он имел в виду.

По бескрайним просторам царства Нанькэ скитаются тысячи душ. Даже зная, в какую именно сторону нужно идти, разве сможет он быстро найти душу своего учителя?

Если двоим не суждено встретиться, они не увидят друг друга даже посреди ярко освещенной улицы, разминутся и двинутся в противоположные стороны, не удостоив друг друга и взглядом.

А заметить друг друга в полной тишине и темноте будет и того сложнее.

Однако мягкий нравом Чу Сюнь ободряюще хлопнул Мо Жаня по плечу и произнес:

– Вы искренни в своем желании снова увидеть его, юный господин, а потому у вас непременно получится.

В миг, когда он это сказал, огонек свечи дрогнул, и черты лица Чу Сюня, так похожего на Чу Ваньнина, слегка размылись в неверном свете, утратили четкие очертания.

И тогда Мо Жаню показалось, будто сам Чу Ваньнин ласково смотрит на него и говорит, что они скоро увидятся.

Сердце юноши невольно сжалось, а на глазах выступили слезы. Он поспешно опустил голову, почтительно поклонился Чу Сюню и хрипло сказал:

– Господин, я очень вам благодарен.

Чу Сюнь молча глядел, как юноша поворачивается и уходит. Закрыв за ним дверь, он еще какое-то время растерянно стоял у порога. В его раскосых глазах застыло изумление.

Он только что видел в глазах того юноши… слезы? Но призраки не могут плакать. Или ему показалось? А может…

Чу Сюнь обернулся и бросил взгляд на вазу, в которой стояли цветущие ветви красной яблони. Растения из мира живых не выдерживали давления иньской ци демонического царства, сколько бы Чу Сюнь за ними ни ухаживал; вот и сейчас один лепесток уже отделился от цветка и, покружившись в воздухе, упал на старинный деревянный стол.

Чу Сюнь подошел ближе и поднял лепесток, однако тот почти сразу рассыпался у него в ладони белесой пылью и рассеялся в воздухе где-то над полом.

– Кто-нибудь, подойдите.

Дверь тут же отворилась, и в комнату вошел призрак в маске. Подойдя к Чу Сюню, он почтительно замер.

– Слушаю вас, господин Чу.

Продолжая смотреть на цветы яблони, Чу Сюнь тихо спросил:

– Тот человек в последние дни не появлялся в тереме Шуньфэн?

– Нет. Все по-старому: он приходит раз в десять дней и приносит яблоневую ветвь. Сам он не осмеливается переступать порог терема, поэтому всегда передает цветы через кого-нибудь другого.

Чу Сюнь промолчал.

– В чем дело, господин? Что-то не так с юношей, который только что был у вас? Если тот человек снова осмелился подослать кого-то докучать вам, вы можете обратиться к владыке Яньло, дабы…

– Нет, – перебил его отвлекшийся от своих мыслей Чу Сюнь. Обернувшись к призраку, он слабо улыбнулся и со вздохом сказал: – Все в порядке. Я уверен, юноша не имеет к тому человеку никакого отношения. А даже если и имеет, все, чего он хочет, – найти своего знакомого, а это также никак меня не касается.

– Но если его привел в загробный мир тот человек, почему же вы…

– Цзуй бы не стал впутывать чужого. – Пару мгновений Чу Сюнь в своем одеянии белее снега молча стоял возле вазы с цветущими ветвями. – Не трогайте его. Пускай идет куда идет.

Покинув терем Шуньфэн, Мо Жань двинулся по унылым пустынным улицам на северо-восток. Он ходил от дома к дому, метался от прохожего к прохожему с портретом Чу Ваньнина в руках и спрашивал, не видел ли кто-нибудь этого человека, но искать его таким образом было все равно что искать иголку в стоге сена. Сколько бы Мо Жань ни спрашивал, ему не удалось ничего узнать.

По большей части все, кому он показывал портрет, просто отмахивались и сразу отворачивались, а некоторые даже смотреть на него не желали – тут же отходили в сторону.

– Я этого человека никогда не встречал.

– Не видел я его, не видел. Все, не мешай моей торговле.

– Не стой на дороге! Вот же пристал! Не видишь, что поздно уже? Выметайся давай! Портрет? Какой еще портрет? Не хочу я ни на что смотреть! Убирай, убирай!

Пусть жители царства Нанькэ и были призраками, они не расставались со старыми земными привычками, и ничто человеческое пока не было им чуждо. Они старались избегать одиночества, и большинству удавалось постепенно наладить в загробном мире почти такой же быт, как и при жизни. За восемь-десять лет ожидания приговора души успевали найти здесь своих друзей или родственников; те же, кому не везло с поисками, заводили себе собак или кошек. В общем, каждый в призрачном царстве стремился жить так же, как и в мире живых, а потому, несмотря на то что призраки не нуждались во сне, в час, когда луна поднималась над верхушками деревьев, все возвращались домой и ложились на постели отдыхать.

Когда наступила ночь, никто не хотел даже разговаривать с Мо Жанем, не то что поведать ему хоть что-нибудь или указать путь.

Он продолжал одиноко брести вперед по тянущейся в северо-восточном направлении бесконечной улице, заглядывать в каждый дом и, опустив голову, с заискивающей улыбкой задавать все тот же вопрос.

– Сказал же, я сперва обознался! Потом подумал хорошенько и понял, что на портрете совсем другой человек! Все, хватит мне докучать!

Бородатый мужчина собрался закрыть дверь и уйти отдыхать вместе со своими призрачными женой и детьми.

Когда мужчина возвращался домой с окраин, Мо Жань уже столкнулся с ним на улице и спросил, не встречал ли тот господина с портрета. Мужчина ненадолго задумался, а потом сказал, что, кажется, несколько дней назад видел похожего призрака рядом с восточным рынком; но тут его жена начала подавать ему знаки глазами, и он тотчас захлопнул рот, а потом, будто испуганный какой-то мыслью, замахал руками и сказал, что ничего не знает.

Мо Жань сразу понял, что бородачу что-то известно, а потому шел за ним следом до самого дома, умоляя сказать ему правду.

Мужчина грубо отпихнул Мо Жаня за порог и уже потянул вбок деревянный засов.

– Пожалуйста, подумайте еще раз! – настойчиво просил взволнованный Мо Жань. – Где именно возле восточного рынка? И куда он потом пошел? Прошу вас…

– Да не знаю я!

Услышав шум, призраки из соседних домов устремили на них любопытные взгляды. Бородач взревел и, не обращая внимания на то, что пальцы Мо Жаня все еще лежали на дверном косяке, яростно захлопнул дверь.

Защемленные пальцы пронзила нестерпимая боль, но Мо Жань даже не подумал вытащить их из зазора между рамой и дверью – напротив, он попытался протолкнуть руку дальше и схватиться покрепче, чтобы потянуть створку на себя…

– Пожалуйста, очень вас прошу, подумайте еще! Я лишь хочу знать, куда он потом пошел…

Мужчина внезапно вновь распахнул дверь. Не замечая окровавленных пальцев Мо Жаня, он несколько раз с силой толкнул его в грудь, а затем проревел:

– Сказал же, никого я не видел! Проваливай!

Глава 110. Прошлое щенка, о котором учитель ничего не знает

Мо Жань одиноко брел по улице. Время от времени мимо него проплывали запоздавшие недовольные души. Ноги постоянно скользили на мокрому мху, покрывавшему камень мостовой…

Лишь когда Мо Жань немного успокоился после жаркой стычки с бородачом, он наконец заметил, в каком состоянии была его рука. Дверной косяк сбили из грубых необработанных досок, и теперь все его пальцы были утыканы занозами. К счастью, в темноте никто из призраков ничего не заметил.

Какое-то время Мо Жань молча разглядывал руку из-под полуопущенных ресниц. Да, его пальцы все изранены, но на душе у него сейчас было так тяжело, что он совсем не чувствовал боли.

Обернувшись, он бросил короткий взгляд на закрытую дверь, прекрасно понимая, что человек за ней больше не скажет ему ни слова.

Непреклонные отказы не были для Мо Жаня в новинку. Он уже давно привык к тому, какими злыми порой бывают люди; у него выработалась способность по одному взгляду и паре фраз определять, имеет ли вообще смысл обращаться к тому или иному человеку с мольбами.

На самом деле Мо Жань понял, что не добьется от бородатого правды, еще в тот миг, когда тот отказался от своих предыдущих слов и поспешно выпалил: «Нет, не видел».

Вот только дело касалось дихунь Чу Ваньнина, поэтому Мо Жань не сдавался и продолжал взывать к памяти призрака до тех пор, пока тот не вытолкал его взашей и не запер наглухо дверь.

Ему уже очень давно никто не отказывал столь грубо. Однако бывают вещи, над которыми время не властно, и, даже если в будущем жизнь улучшается, внутренней сути человека это не меняет: глубоко въевшееся под кожу, то или иное свойство остается с ним навсегда.

Когда-то Сюэ Мэн обозвал Мо Жаня чернью. Забавно, но Мо Жаню, которому «любимец Небес» выплюнул это полное яда слово прямо в лицо, совсем не было обидно.

Ага, все верно. Он и правда был из тех, кого обычно зовут чернью. Кроме того, Мо Жаня частенько оскорбляли словами похуже, чем это, и к ругани он давно привык. Так что тут может быть обидного?

Обернувшись вновь, юноша в последний раз взглянул в сторону запертой двери, а затем медленно побрел дальше под тихие смешки глазеющих призраков-соседей.

Насмешки. Брань. Одиночество.

Мо Жань уже давно не оказывался в таком унылом, беспомощном положении. Происходящее так напоминало события из детства, что в памяти шагающего по улице юноши невольно начали всплывать размытые сцены из тех далеких дней, когда они с матушкой жили вдвоем и были друг для друга единственной опорой…

Тогда они еще не поселились в веселом доме, а бродяжничали на улицах Линьи, в землях, находящихся под покровительством духовной школы Жуфэн.

Тогда у Мо Жаня, по крайней мере, была мама.

Матушка очень любила его и не желала, чтобы ее малыш просил милостыню. Каждый день она запирала сына в заброшенном дровнике, а сама уходила давать уличные представления.

У его матушки были неплохие артистические способности, она умела танцевать, балансируя на бамбуковом шесте. Этим ей удавалось зарабатывать по крайней мере несколько медяков в день. На них она покупала пару мисок каши и лепешку, которую они с сыном делили на двоих. Каждой матери хочется, чтобы ее ребенку доставалось побольше; но, куснув пару раз, Мо Жань принимался жаловаться на то, какая лепешка жесткая, а каша невкусная, и говорил, что уже наелся и больше не хочет.

Матушка не знала, что, когда она со вздохом принималась доедать за Мо Жанем половинку лепешки и остатки каши, свернувшийся клубком рядышком с ней малыш лишь притворялся спящим. На самом деле он тайком глядел на свою маму, на то, как она ест и наедается. От осознания того, что мама сыта, маленькому Мо Жаню становилось спокойно, пусть у него самого от голода бурчало в животе.

А еще матушка не знала, что на самом деле каждое утро после ее ухода малыш выбирался из дровника и убегал просить милостыню всего в паре улиц от рынка, где она выступала.

Его матушка балансировала на бамбуковом шесте в целых десять чи высотой и мелодичным, переливчатым голосом пела какую-нибудь проникновенную песню. Ее худенькая фигурка проворно двигалась высоко над землей, усыпанной осколками фарфора и острыми камнями. Малейшая неосторожность – и они бы безжалостно впились в тело сорвавшейся танцовщицы. Опасный трюк будоражил публику, любившую острые ощущения. Отчаянная женщина была готова отдать все силы и рискнуть своей ничтожной жизнью ради одной лишь мимолетной улыбки какой-нибудь знатной дамы или молодого человека из богатой семьи.

А в это время всего в паре улиц от места, где она давала представление, ее собственный ребенок, чумазый донельзя, ходил от дома к дому и с широкой улыбкой повторял каждому встречному одно и то же пожелание счастья и благополучия в надежде выпросить какой-нибудь еды. Подавали ему, однако, совсем нечасто.

Как-то раз беременной молодой госпоже из зажиточной семьи наскучило сидеть дома. Прогуливаясь по улицам в дурном настроении, она вдруг заметила мать Мо Жаня, танцующую на шесте.

Представление показалось молодой госпоже весьма занимательным. Какое-то время она молча наблюдала за танцовщицей, а потом послала к ней одну из своих служанок, которая сказала:

– На земле под твоим шестом валяются лишь камушки да какие-то черепки. Разве это настоящее представление? Одно притворство. Моя госпожа велела передать, что, если вместо этих осколков ты воткнешь в землю лезвиями кверху настоящие ножи, а потом спляшешь, она даст тебе в награду десять лянов золотом.

Условие было очень жестоким: в обмен на подаяние богачка требовала у танцовщицы, по сути, ее собственную жизнь. Однако мать Мо Жаня ответила:

– Но у меня нет денег, чтобы купить ножи.

Молодая госпожа, громко хохоча, тотчас велела слугам сходить в скобяную лавку и купить сто ножей, а потом воткнуть их в землю вокруг бамбукового шеста.

– Пляши, – велела развеселившаяся девушка и погладила свой выпирающий живот, скрытый под складками роскошного наряда.

Вокруг очень быстро собралась большая толпа зевак. Разодетые в шелка, увешанные ослепительно сверкающими на солнце жемчугами и самоцветами, эти демоны в человеческом обличье напоминали страшных стервятников, что слетелись на запах свежей крови и уже приготовились терзать своими клювами мертвое тело. Они глядели на танцовщицу, жадно вытягивая шеи, и их глаза сверкали жестоким алчным блеском.

– Пляши, пляши давай!

– Хорошо станцуешь – получишь награду!

– Денег тебе дадим, денег!

На землях духовной школы Жуфэн не было недостатка в богачах, но всегда не хватало вот таких рискованных, будоражащих кровь развлечений.

Люди в шелках, золоте и серебре тесным кольцом обступили матушку Мо Жаня – одетую в лохмотья нищенку с бамбуковым шестом в руках.

И эта женщина, чья жизнь ни для кого не стоила ровным счетом ничего, с улыбкой поклонилась толпе стервятников и поблагодарила их за внимание к ее выступлению, после чего юрким воробушком вспорхнула на шест и начала танцевать.

Она балансировала на шесте, будто на острие ножа, и исполняла смертельный танец, ради развлечения толпы поставив на кон собственную жизнь.

Мастерство танцовщицы было велико, однако в миг, когда она спускалась с шеста, ее взгляд упал на ряды воткнутых в землю ножей, и она невольно испугалась. Шест отклонился на пару цуней в сторону, и женщина под испуганные крики толпы соскользнула вниз…

Ей удалось избежать падения на то место, где ножи торчали из земли особенно густо, но об один клинок она все же порезала ногу. Брызнула кровь, зрители в очередной раз испуганно вскрикнули.

Стараясь не обращать внимания на боль, танцовщица торопливо вскочила, склонила голову и с заискивающей улыбкой стала просить прощения за неловкость.

Зеваки же со смехом кричали ей:

– Не так уж ты искусна! Надо бы тебе еще потренироваться!

– Вот-вот! Раз уж решила зарабатывать этим на жизнь, должна стать настоящей мастерицей. При должном старании и из такой недоучки выйдет что-нибудь дельное!

У некоторых добросердечных зрителей на глазах навернулись слезы, и они с жалостью говорили:

– Ох, да ладно вам, только взгляните: эта женщина истекает кровью! Бедная-несчастная, скорее беги в лавку травника и купи какое-нибудь снадобье, чтобы приложить к ране.

– Но у меня… У меня нет денег на снадобье… – пробормотала танцовщица.

«Советчики» растерянно замерли. Кто-то сочувственно вздохнул, кто-то поднял руку и невольно ощупал свои дорогие украшения, но ничего не сказал; а кто-то, шурша рукавом, в избытке чувств принялся тереть глаза.

– Какая жалость.

– Точно-точно.

– Я вижу, как тяжела твоя жизнь, а потому, пожалуй, дам тебе немного денег, – произнесла толстопузая старуха.

Нашарив на поясе пухлый кошель, она вытащила оттуда стопку тонких листков золота и зажала их в другой руке, после чего вновь порылась внутри и извлекла со дна три медяка. Взвесив монетки на ладони, старуха убрала две из них обратно в кошель, а третью с важным видом опустила на протянутую ладонь танцовщицы и не без сострадания в голосе сказала:

– Возьми, милая, ты это заслужила. Бери, бери скорее.

Пожертвовав целую монету, старуха весьма уместно проронила пару слезинок.

Женщина сжала в кулаке добытый с риском для жизни медяк и глухо пробормотала:

– Большое спасибо…

«Большое спасибо»… Но где же та богатая девица, что обещала ей десять золотых? А та, бранясь, уже давно ушла.

Прихрамывая на окровавленную ногу, танцовщица поковыляла следом за госпожой в надежде догнать ее и напомнить об обещанной награде. Однако один из слуг молодой госпожи толкнул женщину и принялся поливать ее, лежавшую на земле, такой громкой бранью, что было слышно даже на соседней улице:

– Какое невезение! Наша госпожа день и ночь думает о том, как бы не потерять дитя, а тут ты заливаешь все кругом своей кровью! Да если бы наш господин узнал об этом, он бы до смерти распереживался! И у тебя еще хватает наглости требовать награду? Ну и что, что ты сплясала? Благодари Небо, что твоя кровь не забрызгала одеяние молодой госпожи, а не то… не отделалась бы так легко! Проваливай!

Слуга наносил все новые удары ногами, но он служил одной из самых влиятельных семей в Линьи, поэтому никто не решался вступиться за танцовщицу. Она корчилась на земле от боли, пытаясь уползти, как жалкий недодавленный муравей.

Никто не желал ей помочь… Никто не хотел платить ей за представление ни гроша…

Она танцевала для них, рискуя жизнью, а взамен получила лишь потертый медяк.

А давшая монетку сердобольная старуха сказала, что большего она и не заслужила.

Танцовщице не было обидно за себя. Однако за сегодня она заработала всего один медяк, и много ли она сможет на него купить? Только лепешку без начинки, на миску каши уже не хватит. Кроме того, с раненой ногой завтра она не сможет выступать, и что тогда станет с ее сыном?.. Он совсем маленький и к тому же очень худенький, ему нельзя голодать…

Тут женщина не выдержала и, сжавшись в комок на грязной мостовой, горько зарыдала. Зеваки лишь повздыхали, слушая ее хриплые надсадные всхлипы, и стали потихоньку расходиться.

Из толпы внезапно вынырнул грязный и дурно пахнущий маленький мальчик.

Мо Жань мчался к своей матери и ревел, как загнанный зверек:

– Мама! Мама!!!

Подбежав, Мо Жань упал на нее с объятиями.

Безродный мальчишка обнимал свою мать-нищенку, будто муравьишка, что цепляется лапками за тонкую былинку, будто выброшенное в стремительную реку по окончании обряда соломенное чучело, что цепляется за ряску.

Когда танцовщица увидела его, в ее глазах промелькнуло изумление, смешанное со смятением. Стоило слабой женщине вспомнить о своей материнской роли, как она сразу собралась с силами и перестала плакать. Их жизнь и без того тяжела: каждый день приходится засыпать словно в преисподней, а просыпаться в чистилище. Ей не хотелось, чтобы собственный ребенок видел ее слабой и беспомощной.

Слезы на ее щеках еще не успели высохнуть, но она поспешно натянула на лицо улыбку и сказала:

– Ой-ой-ой, только погляди на себя! И откуда ты здесь взялся? С мамой все в порядке, просто немножечко поранилась… Вот, гляди…

Женщина сунула мальчику в ручку медяк, который крепко сжимала в своей вспотевшей ладони.

В ответ Мо Жань только замотал головой. По его маленькому грязному личику одна за другой бежали дорожки слез.

– Этого хватит на целую лепешку! Иди… Иди купи. Мама подождет тебя здесь, а потом вместе пойдем домой.

Домой? Куда? В тот полуобвалившийся дровяной сарай? А может, в тот загон для овец, откуда их выгнали, позволив переночевать там пару дней?..

Мо Жань задыхался. Его глаза сверкнули, когда он сказал:

– Матушка, посиди здесь, я сейчас.

– Ты куда собрался?.. Не безобразничай…

Но Мо Жань уже отбежал в сторону. Подобрав с земли один из ножей, он начал кричать своим тонким, звонким голоском, чтобы снова привлечь внимание расходящихся зрителей.

– Эй, дяденьки и тетеньки, молодые господа и барышни, пожалуйста, не уходите! Не уходите! Сейчас вы увидите еще одно представление! Прошу уважаемых господ почтить этот маленький трюк своим вниманием и поглядеть…

Мо Жань с младенчества обладал немалой духовной силой и был одареннее обычного человека без всяких способностей, хотя еще ни дня не занимался духовными практиками.

Мальчик схватил прочный и острый нож двумя руками, напрягся и с яростным выкриком сломал его пополам, после чего швырнул обломки на землю.

Люди кругом языки проглотили от изумления. Больше всех поразились несколько совершенствующихся, которые стояли в толпе зевак.

– А этот малыш неплох!

– А теперь еще кое-что! – выкрикнул Мо Жань, схватил сразу два ножа и тем же способом сломал оба разом.

– Здорово! – Кто-то в толпе захлопал.

– А теперь три сразу!

Мальчик один за другим подбирал с земли ножи и складывал их друг на друга. Чем больше становилась стопка, тем тяжелее было ее переломить и тем азартнее шумела толпа.

– Уважаемые господа и госпожи, братцы и сестрицы, киньте мне немножко монет, и я добавлю еще.

Люди жаждали зрелища, а потому один за другим доставали ненужные мелкие монетки и швыряли на землю к ногам мальчика.

Ради этих медяков Мо Жань увеличивал количество ножей в стопке, пока его израненные, кровоточащие руки еще были в силах их сломать. Когда же он больше не смог продолжать представление, стервятники разочарованно захлопали своими черными крыльями и разлетелись в разные стороны.

Мо Жань собрал с земли все медяки и, бережно зажав их в грязных окровавленных ладошках, подошел к матери, которая пораженно смотрела на него полными слез глазами.

– Матушка, – улыбнулся мальчик, – здесь хватит, чтобы купить для тебя снадобье.

Женщина больше не могла сдерживать кипучие слезы.

– Сынок… Славный мой, хороший сынок… Дай маме взглянуть на твои ручки…

– Со мной все хорошо… – Искренняя лучезарная улыбка мальчика обожгла болью материнское сердце.

Она сгребла маленького Мо Жаня в объятия и, всхлипывая, произнесла:

– Какая же у тебя бездарная мать, даже не может позаботиться о тебе как следует… И тебе, совсем еще малышу, приходится так страдать…

– Это пустяки, – спокойно ответил Мо Жань, прижимаясь к матери. – Матушка, когда ты со мной, я совсем не страдаю… Мы с тобой всегда будем вместе, а когда я вырасту, обязательно сделаю так, чтобы тебе хорошо жилось.

Женщина улыбнулась и вытерла глаза.

– Неважно, если наша жизнь не станет лучше. Главное, чтобы ты вырос здоровым и счастливым, мне большего и не надо… Мне этого будет достаточно.

Мо Жань с усилием кивнул, а потом вдруг вполголоса сказал:

– Мама, если у меня получится выбиться в люди, тебе больше не придется терпеть обиды и никто не посмеет над тобой измываться. А всех этих людей я заставлю подойти к тебе и извиниться. Если не захотят, я их тоже заставлю плясать на ножах, и…

– Глупыш, не говори так, – пробормотала эта добрая, кроткая женщина, гладя сына по волосам. – Даже думать об этом не смей! Не надо никого ненавидеть. Мама хочет, чтобы ты вырос славным и добрым мальчиком. Пообещай маме, что станешь хорошим человеком, ладно?

Мо Жань тогда был еще слишком мал и напоминал нежный зеленый росток, который было достаточно совсем чуточку согнуть, чтобы заставить расти в нужном направлении. Невежественная, но добросердечная мать была для мальчика первым путеводным огоньком в его жизни. В ответ на ее слова он сперва крепко задумался, безуспешно пытаясь вникнуть в суть сказанного, а потом серьезно произнес:

– Хорошо. – И добавил: – Мама, я обещаю тебе.

А потом еще вот так сказал своей матушке:

– Если… Если у меня получится выбиться в люди, я построю много-много домов и подарю их всем, кому негде жить. А еще посею много-много зерна и буду раздавать тем, кому нечего есть… И тогда, мама, никому больше не придется жить так, как мы сейчас.

Женщина какое-то время сидела, задумчиво глядя в пустоту, и в конце концов со вздохом произнесла:

– Вот и славно.

Мальчик кивнул и повторил за ней:

– Да, это будет славно.

В то время ни он, ни она даже представить не могли, что ребенок, который произнес эти слова, в будущем обагрит свои руки кровью и усеет всю землю трупами. Что он станет Тасянь-цзюнем, «Владыкой, попирающим бессмертных», настоящим бедствием, которое налетит на Поднебесную с пропахшим кровью ветром, в сопровождении стай стервятников и черных воронов, чьи крылья закроют собой все небо.

И этот самый Тасянь-цзюнь, бедствие Поднебесной, никогда больше не вспомнит об обещании, которое когда-то со всей искренностью дал матушке тонким детским голоском, обнимая ее и глядя ей в лицо чистыми, невинными глазами. Не вспомнит о нем и тем более никогда его не исполнит.

В детстве Мо Жань, хоть жизнь его и была полна тягот и лишений, благодаря воспитанию матери не испытывал к людям злобы или ненависти; однако какое-никакое недовольство все же копилось у него в душе.

Они с матушкой продолжали прозябать в бедности, зарабатывая на скудную еду уличными представлениями. Однако, как известно, любой трюк кажется занимательным, лишь когда смотришь его впервые; во второй раз уже становится неинтересно, а в третий зрелище и вовсе раздражает. В конце концов наступил момент, когда мать с сыном уже не могли заработать ни одного медяка, и им пришлось просить милостыню.

Мо Жань хорошо запомнил отпрыска одного богатого купца, мальчика примерно его возраста с крупной родинкой в уголке рта. Этот мальчик сидел у ворот с плошкой в руках и ел из нее жареные пельмени. Судя по всему, он еще плохо умел управляться с палочками, поэтому вместо них использовал заостренную ветку бамбука. Втыкал ее прямо в хрустящие золотистые бока поджаренных пельменей и подносил ко рту, после чего привередливо выгрызал изнутри мясную начинку, а тесто бросал лежащим рядом собакам.

Мо Жань несмело подошел поближе и замер поблизости, наблюдая, как он ест.

Заметив рядом грязного и вонючего незнакомого ребенка, мальчик вздрогнул от испуга и крикнул:

– Ты кто такой?!

– Молодой господин, – тихонько заговорил Мо Жань, – а вот это тесто от пельменей… Можете… Можете отдать его мне?

– Отдать тебе? С чего это?

– Ну, вы… Вы же не едите, вот я и решил спросить…

– Я не ем, зато наши собачки прекрасно едят, – сердито пропыхтел мальчик, указывая на двух откормленных псов с лоснящейся шерстью, что лежали рядом. – Если я тебе отдам тесто, чем я собак кормить буду?!

Мо Жань усилием воли заставил себя растянуть губы в заискивающей улыбке и сказал:

– А если собаки уже наелись?..

– Наелись? Да их каждый день кормят тушеным мясом, а им все мало. Это тесто им на один укус, так что тебе ничего не останется. Иди давай отсюда, иди-иди.

Услышав о тушеном мясе, Мо Жань невольно перевел взгляд на двух псов. У него в голове вдруг мелькнула мысль о том, что, если такого жирного пса взять и сварить, наверняка получится неплохое кушанье…

Не в силах совладать с собой, он неотрывно смотрел на собак и жадно сглатывал слюну.

Это не ускользнуло от взгляда купеческого сынка. Поначалу он попросту остолбенел, а потом изумленно воскликнул:

– Ты о чем это думаешь?

– Ни о чем… Я просто…

– Ты что, хочешь съесть Ванцая и Ванфу?[12]

– Н-нет, в-вовсе нет, – запинаясь, промямлил Мо Жань, – я просто так голоден, что у меня невольно промелькнула такая мысль, простите…

Но купеческому сынку было уже все равно, что он скажет дальше. Стоило ему услышать, что у этого маленького оборванца «промелькнула такая мысль», как мальчик немедленно переменился в лице от ужаса.

Разве мог он, ребенок из богатой и знатной семьи, понять, что некоторые вполне способны увидеть в лежащих у ворот собачках не миленьких домашних животных, а еду? Побледнев от испуга, он вытаращился на страшного, ненормального мальчишку перед собой и истошно завопил:

– Эй, кто-нибудь! Скорее сюда! Прогоните, прогоните его!

Откуда-то тотчас налетели слуги, окружили Мо Жаня и, не желая слушать никаких оправданий, принялись колотить его руками и ногами. Под градом безжалостных ударов Мо Жань все-таки ухитрился сцапать с земли несколько кусочков жареного теста и крепко сжать их в руке. Как бы его ни били, как бы сильно ни пинали, он бы ни за что на свете не разжал пальцы.

Тем временем купеческий сынок, судя по всему, совершенно обезумевший от страха, выронил из рук плошку с оставшимися пельменями, нанизанными на бамбуковую веточку, и бросился бежать.

Мо Жань тут же пополз к плошке. Его худенькое тело было в ссадинах и кровоподтеках, глаз заплыл от меткого удара ногой и больше не открывался, но стоило ему доползти до плошки и схватить пальцами кончик веточки, как его лицо тотчас осветилось радостной улыбкой.

Целых два осталось! Да еще и с фаршем внутри…

Один он съест сам, а другой отнесет матушке… Или нет, лучше отдаст ей оба, а сам съест только обгрызенное тесто, ему и этого вполне достаточно…

Однако прежде чем Мо Жань успел спрятать их за пазуху и удрать, один из слуг в суматохе раздавил ногой нанизанные на палочку пельмени. Поджаристое тесто лопнуло, и мясная начинка смешалась с землей.

Мальчик в оцепенении глядел на грязную сломанную бамбуковую веточку у себя в руке. Удары и тычки по-прежнему дождем барабанили по его спине, но он не чувствовал боли. Зато как только он осознал, что теперь не сможет поесть пельменей, из-под опухших век нескончаемым потоком полились слезы. Утирая их, он размазал грязь на своем чумазом личике, так что уже было сложно разобрать, где рот, где нос, а где брови.

Все, чего он хотел, – это доесть то, что не стал доедать другой ребенок, то, что уже никому не было нужно!

Почему даже выброшенное, испорченное, втоптанное в грязь, оно все равно не может принадлежать ему?

Впоследствии, когда Мо Жань стал молодым господином духовной школы пика Сышэн, многие лезли из кожи вон, чтобы угодить ему, и расхваливали его на все лады. Доходило до того, что в день рождения Мо Жаня даже те, кто за все время и словом с ним не перекинулся, могли прийти с поздравлениями и вручить подарок.

Мальчика, которому когда-то приходилось ползать на коленях в грязи и подбирать кусочки пельменного теста, теперь угощали и превозносили все кругом. Однако, когда он стоял и смотрел на груду подарков, каждый из которых был тщательно отобран и куплен именно для него, его душу невольно охватывал смутный страх.

Мо Жань боялся, что все эти подарки вдруг возьмут и куда-нибудь пропадут, что кто-нибудь придет и испортит их, или случится еще какая беда, и все, что он только что держал в руках, вновь окажется раздавлено, уничтожено, как те самые пельмени из его детства, которые он не успел даже поднести ко рту. Из-за этого страха он старался как можно быстрее использовать или съесть все, что ему дарили; а вещи, которыми Мо Жань не мог воспользоваться сразу, он тщательно прятал в тайнике у себя в ученической спальне и каждый день по несколько раз проверял, всё ли на месте.

Помнится, Сюэ Мэн тогда громко хохотал, тыча в него пальцем:

– Это же просто коробка сладостей из линьаньского павильона Цинфэн! Испортятся – и ладно, ничего страшного. Ты посмотри на себя – взял и в один присест затолкал все себе в брюхо, будто изголодавшийся призрак! У тебя разве кто-то отнимает?

Мо Жань тогда только-только оказался на пике Сышэн и в глубине души все еще испытывал сильную тревогу.

Поэтому в ответ на насмешки двоюродного брата он лишь растянул в улыбке губы с прилипшими сладкими крошками, а затем повернулся к подаркам, схватил другую коробку, рывком вскрыл ее и принялся за новые пирожные.

– Ай да аппетит! – изумленно отметил Сюэ Мэн. – Не лопнешь?

Мо Жань продолжал жадно поедать сладкое, не обращая на него никакого внимания.

– Если не лезет, то не надо в себя запихивать… Мне каждый год на день рождения дарят кучу сладостей. Зачем их все сразу есть?..

Мо Жань, чьи щеки уже округлились от съеденного, как у хомяка, ел так поспешно, что и правда уже глотал с трудом. Вскинув влажно блестевшие иссиня-черные глаза, он бросил на юношу напротив испытующий взгляд.

В тот миг он вдруг вновь вспомнил купеческого сынка, который мог себе позволить нагло привередничать: выедать из жареных пельменей фарш, а тесто бросать собакам.

Сюэ Мэн вырос в похожих условиях, поэтому и говорил с насмешкой фразочки вроде «Испортятся – и ладно», «У тебя разве кто-то отнимает?»

Мо Жань с детства очень, очень, очень, просто жутко завидовал таким людям.

А теперь и он стал знатным молодым господином, мог носить богатую одежду и есть дорогие блюда. И ему тоже следовало научиться по крайней мере непринужденному обращению с вещами, а лучше и расточительности.

Однако Мо Жань был не в силах изменить отношение к еде и прочим радостям жизни, поэтому все, что он сделал тогда, – это схватил чашку с водой и с шумом сделал несколько больших глотков. А когда вода протолкнула застрявшую в горле еду, продолжил заглатывать пирожные.

А потом, когда Мо Жань стал Тасянь-цзюнем, ему стала принадлежать вся Поднебесная.

Со всех уголков страны ему беспрерывно присылали красавиц, лучшие блюда, самые дорогие вина, золото, серебро, жемчуг и прочие ценности.

Однажды во дворец прибыл богатый купец из Линьи, владевший медным рудником. Он сообщил, что рабочие нашли в руднике кусок редчайшего огненного черного нефрита и он привез его, чтобы почтительно преподнести в дар Тасянь-цзюню.

К Мо Жаню так часто приходили с ценными дарами, чтобы выпросить назначение на какую-нибудь должность или попросить покровительства, что поначалу это известие его совсем не заинтересовало.

Однако именно в тот день Чу Ваньнин, как назло, простудился и слег. Озабоченно наморщив лоб, Мо Жань вспомнил о полезном свойстве огненного черного нефрита, который лучше любого снадобья изгонял холод из тела. «Надо бы поскорее вылечить этого дохляка, – подумал Мо Жань, – а то будет целыми днями валяться в постели и мозолить глаза своим болезненным видом…» Решив так, Мо Жань удостоил купца аудиенции.

Хозяин рудных залежей оказался толстячком примерно одного с ним возраста. Возле уголка его рта чернела огромная родинка с торчащими волосками.

Мо Жань, который восседал на троне в павильоне Ушань со скрещенными на груди длинными руками, вдруг подпер рукой подбородок и заинтересованно уставился на купца немигающим взглядом. Он разглядывал своего гостя до тех пор, пока у того от беспокойства не подкосились ноги, а спина не взмокла от холодного пота. В конце концов купец, дрожа всем телом, бухнулся на колени и принялся один за другим отбивать земные поклоны, бормоча трясущимися губами:

– Ваше величество, ваш покорный слуга… Ваш покорный слуга…

Он долго повторял это, не зная, что еще сказать. Его тучное тело тряслось от ужаса под покровом златотканого халата, который поэтому громко шуршал на весь павильон.

Мо Жань внезапно улыбнулся.

Он видел этого человека всего раз, но ту встречу не забыл бы никогда.

Он бы никогда не забыл того мальчика с родинкой у рта, который сидел у ворот великолепного, богато украшенного дома и ел золотистые жареные пельмени, лениво накалывая их на бамбуковую веточку и один за другим отправляя в измазанный жиром рот. Тогда Мо Жань был уверен, что ему никогда в жизни не стать таким же беспечным и расточительным, что он точно не сможет вот так запросто, за ненадобностью отшвыривать куски масляного теста…

Мо Жань с улыбкой произнес:

– А знаешь, у тебя дома отлично готовят жареные пельмени.

Он запомнил те пельмени на всю жизнь, хотя так и не смог их попробовать.

Мо Жань с высоты своего трона взирал на растерянного, дрожащего от страха человека у своих ног, который тут же льстиво забормотал, обещая немедленно прислать своего повара на пик Сышэн, дабы тот прислуживал Тасянь-цзюню.

И в тот миг Мо Жань как никогда ясно осознал, что большинству людей в этом мире легче униженно стоять на коленях перед сильным и лизать подошвы его сапог, чем отнестись к слабому с сочувствием и добротой.

Мо Жань замотал головой в попытке вытряхнуть из головы мысли о прошлом.

Все эти события он старался вспоминать как можно реже: становилось больно.

Однако положение, в котором он сейчас оказался, когда ему пришлось снова ходить от двери к двери, спрашивать одно и то же и раз за разом слышить лишь «нет», – эта ситуация так сильно напоминала прошлое, что Мо Жань невольно спустил с цепи свои самые потаенные мысли и позволил себе на краткие мгновения погрузиться в темную пучину воспоминаний о былом.

Какое-то время Мо Жань неподвижно стоял на месте, потерянно глядя в пустоту.

Ему вспомнилось, как в детстве он обещал матушке «не испытывать ненависти», обещал, что, как говорится, «такой построит дом под крышею громадною одной, чтоб миллионы комнат были в нем для бедняков, обиженных судьбой»…[13]

И ничего из этого он не исполнил.

Все, что он сделал к концу своей жизни, – это свел в могилу единственного человека, который хорошо к нему относился. Погубил Чу Ваньнина. Погубил собственного учителя.

Чу Ваньнин…

Стоило Мо Жаню подумать о наставнике, как сердце тут же сжалось от боли, и он невольно потянулся к спрятанному за пазухой портрету. Бумага уже успела поизмяться. Сжав губы, Мо Жань попытался ее разгладить, но только заляпал краешек кровью с израненных пальцев.

Опасаясь запачкать изображение, юноша немедленно отдернул руку и больше не осмеливался к нему прикасаться.

Затем он прошел все улицы с Пятой по Третью, продолжая упорно опрашивать всех встречных, но призраки отвечали одно и то же: «Мужчину с портрета не видел».

Мо Жань в полном одиночестве все шел и шел сквозь бесконечную, непроглядную тьму ночи, такую густую, что казалось, будто он обречен вечно блуждать в ней и, как бы упорно ни шел вперед, никогда больше не увидит рассвета.

В конце концов Мо Жань почувствовал усталость. Уже очень давно у него во рту не было и маковой росинки, а потому ноги отказывались ему служить. К счастью, у перекрестка он заметил крошечную лавочку, где даже ночью продавали суп с маленькими пельменями-вонтонами. Купив миску супа, Мо Жань сначала проверил, не смотрит ли кто на него, а потом тайком съел всю порцию – по-настоящему, так, что еда попала ему в желудок.

Пища в загробном царстве была жутко холодной, от вонтонов не исходил даже легкий парок.

Поставив на землю фонарь призыва души, Мо Жань зачерпнул ложку супа с вонтоном и поднес к фонарю со словами:

– Не желаете, учитель?

Учитель, разумеется, ничего не ответил.

Мо Жань съел пельмень сам и, жуя, сказал:

– Ну да, вам же никогда не нравились вонтоны. Сладкое – вот что вы любите. Когда я вас найду и мы вернемся домой, каждый день буду готовить для вас сладости.

В компании одного лишь мерцающего фонаря он сидел возле одинокой уличной лавочки в ночной тишине, прерываемой лишь шелестом ветра, который гонял по земле опавшие листья. В этот час загробный мир выглядел удивительно умиротворенным местом.

– Пирожные из персиковых цветов, засахаренные османтусы, печенье с грецкими орехами, «пирожные-облака» из рисовой муки… – продолжал загибать перед фонарем пальцы Мо Жань, как будто Чу Ваньнин, услышав, как ученик перечисляет его любимые сладости, сразу должен был откликнуться.

Юноша еще какое-то время продолжал называть разные пирожные, а потом горько улыбнулся и спросил:

– Учитель, ну где же она, ваша вторая дихунь?

Мо Жань протянул к фонарю руку и легонько коснулся шелка пальцами. В прошлой жизни, когда Чу Ваньнин умер, тридцатилетний Мо Жань отрешенно сжимал в руках его мертвое тело и, в исступлении повторяя: «Чу Ваньнин, как же я тебя ненавижу», тем не менее с неясными чувствами в душе склонил голову и дотронулся до его лица кончиками пальцев, как сейчас касался фонаря.

– Что, малец, недавно здесь? – внезапно нарушил тишину дребезжащий голос торговца вонтонами. Старчески щурясь в темноте, он едва ли не на ощупь нашел Мо Жаня и присел рядом. Этот человек наверняка умер от старости: кожа его загорелого до черноты лица была такой сухой и сморщенной, что напоминала кору пустынного тополя. Пошарив рукой под саваном, старик извлек из-за пазухи трубку и зажал в зубах, после чего вновь повернулся к юноше с намерением поболтать. Лицо торговца светилось присущей одним лишь старикам доброжелательной непосредственностью, с которой те всегда готовы сунуть нос в чужие дела.

Мо Жань шмыгнул носом и с улыбкой повернулся к старику.

– Угу, первый день.

– Вон оно как. То-то я и подумал: лицо незнакомое. Скажи-ка, как это тебя, такого юного, угораздило сюда попасть?

– В безумие впал.

– О-о-о… – Старик задумчиво попыхтел незажженной трубкой. – Так ты у нас из бессмертных мастеров, значит.

– Ага, – кивнул Мо Жань.

Пару мгновений он испытующе глядел на торговца, а потом, хоть и слабо надеясь на успех, все же вытащил из-за пазухи портрет Чу Ваньнина и произнес:

– Дядюшка, я ищу кое-кого. Вот, это мой учитель, он тоже попал сюда совсем недавно. Может быть, вы его видели?

Старик взял в руки портрет, сгорбился, поднес его поближе к фонарю и с подслеповатым прищуром принялся неторопливо изучать рисунок.

Он разглядывал свиток довольно долго. В конце концов Мо Жань вздохнул и протянул руку, чтобы забрать лист.

– Ладно, ничего страшного. Я спрашивал у очень многих, так что неудивительно, если вы тоже его не видели. Спасибо и на том, что…

– Я его видел.

Мо Жань вздрогнул от неожиданности. В тот миг от потрясения кровь, казалось, закипела в его жилах. Он торопливо схватил старика за руку и переспросил:

– Дядюшка, вы правда видели его?! Точно ничего не путаете?

– Не-а, не путаю. – Торговец поудобнее скрестил на скамейке ноги и поскреб ступню ногтями. – Такого красавца редко увидишь – за целый год хорошо если пара-тройка промелькнет. Не, точно говорю: твой учитель это был.

Ошарашенный услышанным, Мо Жань тут же вскочил на ноги, после чего отвесил старику учтивый поклон.

– Дядюшка, прошу вас, скажите мне, где он.

– Ох, малец, ни к чему эти все церемонии. И глазом моргнуть не успеешь, как вернешься обратно в мир смертных, а все воспоминания о прошлой жизни останутся с тобой лишь на эти восемь-десять лет ожидания. Сынок-то мой рано ушел. Всякий раз смотрю на вас, малюток, и сердце щемит. – Протерев от невидимых слез глаза, он вытер рукавом еще и нос и лишь потом продолжил: – Впереди, на Первой улице, стоит такой дворец величавый, вон, видишь?

– Вижу. И что, мой учитель там?

– Эге. Прямо там.

– А что это за место?

– Походная резиденция Четвертого Владыки, – со вздохом ответил старик. – Сам он там не живет. Велел построить в царстве Нанькэ дворец только затем, чтобы держать внутри самых красивых духов, то есть «прелестей», которых ищет по всему призрачному царству. Время от времени Четвертый Владыка лично посещает дворец и выбирает среди узников и узниц кого-нибудь, чтобы забрать на четвертый уровень себе в свиту. Женщин, которые ему не приглянулись, говорят, дарит своим служакам. Эх, ну и времена, да?..

Договорить торговец не успел: сидевший рядом с ним юный бессмертный внезапно сорвался с места, подхватил с земли фонарь и с прытью охотничьего пса бросился куда-то в бескрайнюю темноту.

Старик сперва обомлел, а потом, глядя юноше вслед, с завистью пробормотал:

– Эх, хорошо быть молодым – ишь как понесся…

Глава 111. Учитель – клинок, а ты – вода

У походной резиденции Четвертого Владыки был лишь один вход, который стерегли стражники. Разумеется, Мо Жань не был настолько глуп, чтобы вламываться во дворец через главные ворота, – одним прыжком он взлетел на карниз крыши. Опасаясь, что свет фонаря призыва души привлечет к нему ненужное внимание, он спрятал его в свой мешочек цянькунь, после чего стремительной черной тенью помчался вперед по уложенной внахлест черепице.

Дворец и снаружи выглядел весьма внушительно, а изнутри со всеми его переплетениями галерей и лабиринтами двориков казался и вовсе необъятным. Перепрыгнув на крышу одной из привратных башен, Мо Жань проворно пригнулся и слился с темной черепицей. Походная резиденция предстала перед ним как на ладони. По размерам она скорее напоминала маленький город, чем отдельный дворец, и даже с крыши ей не было видно ни конца ни края.

Мо Жань занервничал. Теперь он наконец понял, почему бородач отпирался изо всех сил, лишь бы не признаваться, где видел Чу Ваньнина: видимо, боялся гнева Четвертого Владыки.

Теперь Мо Жань знал, что его учитель находится в этом дворце, но найти его здесь представлялось совершенно безнадежной затеей… На территории дворца наверняка не меньше тысячи зданий! И в котором из них может быть Чу Ваньнин?

Мо Жань напоминал охотника за сокровищами, который собирался искать клад в огромной пещере. Его душа трепетала, а руки дрожали еще пуще, чем раньше.

Учитель… Где же вы?

Поглощенный невеселыми раздумьями Мо Жань вдруг увидел, как из-за угла показался отряд следующих цепочкой стражников с тусклыми красными фонарями в руках. Облаченные в золотистые доспехи, они грохотали армейскими сапогами по широкой тропе, вьющейся между зданий от самых восточных ворот, пока в конце концов не остановились у неприметного флигеля. Прямо возле него росла высоченная старая софора с густой листвой, которая весьма некстати загораживала Мо Жаню обзор – из-за нее он видел лишь половину двора.

После того как призрачные стражники вошли во флигель, оттуда сперва донесся грохот мебели, затем – сдавленные крики и рев, мгновение спустя переросшие в настоящую какофонию, и стало ясно, что внутри поднялся настоящий переполох. Внезапно воздух прорезал резкий, отчаянный вопль, потом во двор выволокли молодую женщину в полураспахнутом одеянии и с растрепанной прической. Она упиралась руками и ногами, и часть платья соскользнула с ее плеча, обнажив участок белоснежной кожи.

– Бежать вздумала? Я тебе дам бежать!

На женщину обрушился безжалостный удар кнута. Видимо, в загробном царстве это было какое-то особое орудие пыток, раз им можно было даже призрака отстегать так, что тот от боли наверняка хотел умереть еще раз.

Женщина, дрожа, распласталась на земле. Судя по всему, она хотела совершить побег, но повсюду караулили стражники, мимо которых было не проскочить.

– Вот дурная баба! Вздумала сбежать из дворца Четвертого Владыки?

– При жизни я была чиста душой и не совершила ни единого тяжелого проступка! За что вы так со мной? – закричала женщина. – Выпустите меня! Я не хочу быть здесь, я хочу перейти в новую жизнь!!!

Получив еще один удар плетью, она отчаянно застонала от боли.

– Вот же неблагодарная! И глупая! Возможность служить Четвертому Владыке спасет тебя от мук новых перерождений!

– Но ведь я не пришлась ему по душе! Почему же мне нельзя уйти? Я… Ай!

Стражник вновь вытянул ее плетью, на этот раз по лицу, и женщина горько разрыдалась. Она дрожала всем телом, но упорно делала попытки уползти прочь.

Похоже, ее измученный, как у загнанного зверя, вид забавлял солдат Четвертого Владыки, они громко гоготали.

– Спасибо за службу, дорогие соратники! – громко произнес глава отряда. – В этом доме – «прелести», которых Четвертый Владыка не изволил отобрать для себя. Прекрасно знаю, что все это время вы честно исполняли свой нелегкий долг. В награду теперь каждый из вас может выбрать себе игрушку по вкусу! Ну а если кто-то приглянется вам особенно сильно, можете и домой забрать, только сперва подойдите ко мне и сообщите, чтобы я отметил у себя.

Похотливые стражники Четвертого Владыки с воем и развязными хохотками помчались в дом выбирать себе по прекрасной женщине. Та, которую до этого уже вытащили на улицу, разумеется, не избежала печальной участи. Прямо под софорой ее окружили сразу несколько призрачных стражников и набросились на нее, словно стая голодных волков, готовых, казалось, разорвать ее дух на мелкие кусочки.

Флигель же за пару мгновений наполнился роем звуков: кто-то плакал, кто-то кричал, а кто-то громко молил о пощаде. Были и те, кто так сильно желал избежать пытки, что даже с риском рассеяться в пыль принялись пресмыкаться перед мучителями, пытаясь снискать их расположение. Хоть в загробном, хоть в подлунном мире – людские пороки одинаковы.

Скрытый темнотой Мо Жань ловко соскочил с кровли привратной башни и незамеченным добрался до крыши флигеля. Продавец вонтонов сказал, что Чу Ваньнина схватили совсем недавно, а значит, он пока не участвовал в «отборе» Четвертого Владыки и здесь его быть не должно. Но сердце у Мо Жаня все равно было не на месте. Сдвинув в сторонку пару чешуек черной черепицы, он осторожно заглянул через дыру внутрь флигеля.

И там, среди путаницы смазанных силуэтов, он вдруг заметил знакомое лицо. Жун Цзю.

Среди других пленников оказалась и душа этой девушки, которая в прошлой жизни, пользуясь его расположением и безграничным доверием, собиралась отнять у него все, чего он успел добиться на пути совершенствования.

Жун Цзю была весьма сметливой и понимала, как устроены жизнь и смерть.

Флигель был полон самых разных душ, которые сопротивлялись стражникам изо всех сил. Кто-то в пылу борьбы звал по имени своих прежних возлюбленных; некоторые же, переживая о своем добром имени, непрерывно изрыгали брань. Жун Цзю, однако, вела себя иначе. Мо Жань прекрасно помнил, как сильно она любила деньги и жизнь. Теперь, разумеется, о жизни больше речи не было, но и в загробном царстве Жун Цзю по-прежнему дорожила своей душой, а потому совсем не хотела, чтобы ту снова подвергали мучениям и пыткам.

Все девушки из числа отбракованных Владыкой, кто поневоле оказался во флигеле на широкой постели со сбитыми простынями, сейчас либо боролись из последних сил, либо громко молили о пощаде. Одна лишь Жун Цзю не пыталась сопротивляться – она послушно лежала, закрыв глаза.

Мо Жань глядел на ее лицо, и все его нутро холодело от страха.

Продолжить чтение