«Арлекин, император Луны» — читать онлайн бесплатно
- Автор: Анна Малышева
© Малышева А., 2026
© ООО «Издательство «АСТ», 2026
* * *
Глава 1
– Так я и думала. – Марина Алешина остановилась у распахнутой створки окна, обозревая открывавшийся вид: скученные крыши старых особняков, залитые закатным оранжевым светом. Кое-где ослепительно пылали стекла мансардных окон. Вдали, подернутый смогом, угадывался грандиозный силуэт высотки на Котельнической набережной. – Ты так и будешь всю жизнь скитаться внутри Бульварного кольца, из трущобы в трущобу, с чердака на чердак. А потом здесь будут встречать твой призрак! Где-нибудь на Солянке.
– Я уже чувствую себя призраком, – Александра присела на нераспакованный ящик, один из многих, загромождавших обширное помещение. – Страшно устала, спина разламывается. Голова пустая. Совершенно не помню, где что лежит. Придется доползти до магазина, купить зубную щетку. И там еще, по мелочам…
– Лучше закажи доставку, – посоветовала подруга, продолжая любоваться видом из панорамного окна. – Какие уж тут поблизости магазины! Банки да пафосные кофейни. Вот они, прелести жизни в центре!
– Мне ведь немного надо, я не дотяну до суммы доставки. – Художница обвела взглядом свою новую мастерскую. После того как в огромную комнату втащили все ее бесчисленные пожитки, мансарда уже не казалась такой просторной. – И потом…
Она внезапно рассмеялась, стягивая матерчатые перчатки, побуревшие от пыли:
– Ты не поверишь, но я не помню адреса!
Марина обернулась:
– Это на тебя похоже! Но твой женишок Максим помнит, надеюсь?
– Надеюсь, – эхом отозвалась художница. Встала, прошлась от стены до стены, огибая ящики и узлы, остановилась у двери. Остановилась у двери, в который раз пытаясь представить, как она устроится на новом месте. Вот здесь, между двух больших окон, будет стоять рабочий стол – сколоченный из досок, изрезанный, испачканный красками, служивший ей много лет, а до того – ее покойному мужу, пейзажисту Ивану Корзухину, нелепый брак с которым навсегда определил ее бесприютное, лишенное удобств существование. При слове «богема» обычно приходит на ум веселая беззаботная жизнь, полная ярких впечатлений, но мало кто вспоминает о ее изнанке – о тяжелом труде, часто плохо оплачиваемом, о погоне за случайным заработком, о страхе остаться на улице, о рабской зависимости от случая…
Вот и эта новая мастерская появилась благодаря чистой случайности. В начале весны квартирная хозяйка, тоже вдова художника, только, в отличие от Ивана Корзухина, титулованного и обеспеченного, объявила Александре, что та в течение двух месяцев должна освободить снимаемую площадь. Александра тут же начала искать новый вариант. Ей, как правильно заметила Марина, не хотелось покидать привычный район, а цены на съем здесь были чудовищные. Максим (подруга иронично именовала его «женишком») постоянно предлагал решить материальную сторону дела, но Александра всякий раз отказывалась.
– У него же денег куры не клюют, он не знает, куда их деть! – возмущалась Марина. – Да сделай ты человеку приятное, согласись! Что за глупая гордыня!
– Это не гордыня, – тихо возражала Александра. – Я… боюсь.
Она боялась разрушить хрупкое равновесие, которое установилось между нею, нищей и бездомной художницей, и этим успешным бизнесменом, роман с которым начался несколько месяцев назад. Эта пара выглядела странно, в их союз никто не верил. Родство душ, одинаково склонных к авантюрам? Призрачная легкость отношений, без взаимных обязательств, без планов на будущее? Они то встречались каждый день, то ничего не знали друг о друге неделями. Александра была вместе с человеком, к которому ее тянуло, как никогда ни к кому. И вместе с тем она по-прежнему оставалась свободной.
– Если я начну брать у Максима деньги на жизнь, все испортится, – говорила она подруге. – Это будет крах, купля-продажа.
Марина скептически качала головой:
– Ты ничего не понимаешь в мужчинах, вообще ничего! Вот останешься на улице со своим барахлом, тогда и поймешь, что такое крах!
…Дни шли, квартирная хозяйка все настойчивее напоминала о сроке выезда, и в мастерскую уже заходили риелторы осмотреть выставляемую на продажу квартиру. Вернее, ту ее часть, которую снимала Александра.
– Вот это мы снесем! – Юлия Петровна хлопала ладонью по перегородке из гипсокартона, отделявшей мастерскую от остальной квартиры. – Будет единый коридор. Вот тут комната… Кухня… Ванная. Выход на черную лестницу. В общем, вы представляете?
Риелторы кивали, они представляли. Александра тоже живо представляла себе, как рухнет ее маленький мирок, едва по перегородке ударят молотки. Иллюзорная независимость, детский страх перед завтрашним днем, стремление спрятаться от опасности под одеяло… И как единственный выход – Максим и его деньги. А его денег она не хотела.
И вот, в середине июня, когда художница, пересчитав свои жалкие накопления и прикинув возможные доходы от заказов, была готова сдаться и решиться на скромное помещение в области, Максим явился с новым предложением. О деньгах больше речи не было.
– Есть то, что тебе нужно! – заявил он прямо с порога. – Недалеко отсюда, рядом с Яузскими Воротами. Особняк после ремонта, первые четыре этажа под гостиницей, последний – пустой. Просто стены, два больших окна, санузел построен, кухня чисто символическая, да ведь ты и не готовишь никогда. Я только что оттуда.
– Сколько? – без всякой надежды спросила Александра.
– Нисколько, – отрезал Максим. – Приятель вложил деньги, сам уехал, отдал мне ключи. Попросил кого-нибудь подобрать, чтобы проживали и присматривали. Без вечеринок и барбекю на крыше, само собой. Поехали посмотришь!
– Какой хороший приятель! – недоверчиво заметила Александра. – И это даром? Слишком похоже на сказку.
– На то она и Москва. – Максим пожал плечами. – Здесь многое похоже на сказку. Не пугайся, едем!
Помещение подходило идеально. Александра несколько раз измерила шагами огромную комнату, пытаясь установить метраж, открыла оба окна, выглянула на пологую крышу, тянувшуюся вплоть до соседнего здания. На крышу можно было вылезти из окна и даже немного погулять по ней. Художница представила себе уголок для отдыха – плетеное кресло, несколько ящиков с цветами…
– Здесь можно кино снимать, – обернулась она к своему спутнику, который безмолвно наслаждался ее изумлением. – Это слишком хорошо, чтобы пускать жильцов бесплатно! Надолго твой приятель уехал?
– Сдается мне, надолго. – Максим присел на подоконник. – В любом случае он тебя не побеспокоит.
– Я могу ему позвонить? – не сдавалась Александра.
– Я сам не могу ему позвонить, – усмехнулся Максим. – Он, скажем так, сейчас не слишком доступен. Но есть адрес электронной почты. Напиши письмо с вопросами, если хочешь.
Александра написала тем же вечером. Ответ пришел через два дня. Дмитрий Ларцев извещал ее, что указанным помещением по доверенности распоряжается его знакомый, Максим Богуславский, и все вопросы следует адресовать ему. Круг замкнулся.
Все хлопоты и расходы по переезду взял на себя Максим. Он решительно отстранил Александру от этих дел, и она, чувствуя себя персонажем чужого сна, наблюдала за тем, как ее вещи молниеносно запаковываются и исчезают в кузове грузовой машины. Весь процесс занял один день. Наутро художница зашла к бывшей квартирной хозяйке и отдала ключ от мастерской. Юлия Петровна тонко улыбнулась:
– А он очень деятельный… Ваш друг. Такой заботливый мужчина рядом – редкая удача. Такого беречь нужно!
…И сейчас, переселившись в новую мастерскую и окончательно осознав, что нерешаемый вопрос был решен без всяких усилий и жертв с ее стороны, Александра могла лишь повторять про себя эти слова: «Да, редкая удача. Сказочная удача!» И эти слова ее не радовали. Независимость, которую художница всегда ценила превыше всего, была утрачена. «Он платит за эту мастерскую! Не может не платить!»
Марина, тут же явившаяся на импровизированное новоселье, вовсю расхваливала подругу, переступившую наконец через свои нелепые принципы.
– Свобода, свобода… – ворчала Марина, открывая принесенный с собой пакет и ставя на подоконник бутылку шампанского. Вслед за шампанским появились пластиковые стаканчики и коробка с пирожными. – Свобода приходит нагая… Как там дальше у Хлебникова? Так вот, поверь мне, в том же виде она и уходит, без ничего. Знаешь, когда появился твой женишок, я очень переживала. Вы с ним, прямо скажу, не пара. Я подумала – ну, у богатого человека каприз. А ты-то была сама не своя. Потом присмотрелась, вижу, он мужик серьезный и дела у вас серьезные. Давай выпьем за твое счастье!
Вылетевшая из горлышка пробка гулко ахнула, разбудив эхо в пустых углах. Александра подошла к окну, взяла с подоконника стаканчик, подняла его на уровне глаз, разглядывая закатное небо через пузырящуюся золотистую влагу. Сделав глоток, поставила стаканчик.
– Хотя для счастливого человека ты слишком много думаешь! – заметила Марина, открывая коробку с пирожными. – Какая, например, разница, сколько Максим платит за эту мастерскую? Между приятелями свои счеты. Может быть, хозяин твоему женишку что-то должен. Помещение шикарное, ты бы такое никогда не сняла. Радуйся тому, что имеешь!
Она надкусила пирожное и наполнила свой опустевший стаканчик.
– Тем более с заказами у тебя сейчас не густо, сама жаловалась, – продолжала Марина. – Или что-то есть на горизонте?
Закат дотлевал, исчезая за далекими крышами, и все ярче становилась половинка ущербной луны, повисшая над Москвой-рекой. В горячем безветрии черными вспышками мелькали стрижи, молниеносно исчезая под карнизами зданий, в слуховых окнах, в щелях среди лепнины. Зажглись фонари, и тут же вспыхнула вдали подсвеченная высотка, великолепный огромный замок, словно выхваченный из жутковатой сказки про великанов.
– Кое-что намечается, – с опозданием ответила Александра. – Завтра поеду к клиенту. Точнее, к клиентке.
– Реставрация? Экспертиза?
– Непонятно. – Александра взяла стаканчик и добавила, постаравшись принять более веселый тон: – Кажется, она и сама не знает.
– Значит, как обычно, – подвела итоги подруга. – Знаешь, за что мы теперь выпьем? За твоего Максима. Держись-ка ты за него крепче, это самое верное!
…Ближе к полуночи, когда подруга давно ушла, Александра отыскала в одном из узлов пару одеял и устроила спартанскую постель на полу. Она долго лежала без сна, изучая незнакомые еще тени в углах мансарды, прислушиваясь к звукам большого дома. Максим в тот вечер не позвонил, да она и не ждала звонка. В его подмосковном отеле все домики были заняты, и он пропадал там сутками, ссылаясь на дела. «А чем он занимается помимо отеля, я так и не знаю. – Художница смотрела, как по потолку проходят косые линии света – по переулку внизу ехали машины. – С его слов, какие-то продажи. Все с его слов, все по его правилам. И эта мастерская тоже. Хозяин может в любой момент появиться и выкинуть меня на улицу».
Она уснула с твердым намерением написать Дмитрию Ларцеву еще раз и добиться более развернутого ответа насчет его планов относительно помещения. «Может, и вещи распаковывать не стоит!» – сказала себе Александра и натянула на голову простыню, спасаясь от тонко воющего комара, который страшно обрадовался, обнаружив, что он на этой мансарде больше не одинок.
* * *
На следующий день, в назначенное время, ровно в час пополудни, Александра нажала кнопку на домофоне. Услышав ответ, представилась, и ее впустили в подъезд. Поднимаясь на третий этаж по лестнице (лифта не было), Александра припоминала подробности телефонного разговора с клиенткой. Та позвонила два дня назад, когда в старую мастерскую художницы явились упаковщики и грузчики, и толкового разговора не вышло. Женщина говорила очень тихо, ее слабый голос был еле слышен. Александра уяснила лишь, что собеседница желает что-то продать. Был назван адрес и назначено время, и вот художница стояла перед стальной дверью и нажимала кнопку звонка.
Ей открыла молодая женщина, на вид – лет тридцати, в шортах и майке, с коротко остриженными обесцвеченными волосами. Стройную загорелую шею украшала цветная татуировка – ожерелье из роз. Александра представляла свою собеседницу иначе, но женщина моментально развеяла ее недоумение, представившись:
– Я сиделка, меня зовут Лера. Идемте!
Сиделка провела гостью в большую комнату с двумя окнами, из которых открывался вид на Малую Грузинскую улицу и большой собор в готическом стиле. Само расположение дома уже внушало Александре некоторые надежды. Стоимость квартиры была немалой. Хотя в ее практике бывали случаи, когда редкие ценности находились в квартирах куда более скромных и даже убогих, художница все же приободрилась, оглядывая старинную мебель и потемневшие полотна на стенах.
Хозяйка сидела в инвалидном кресле, в дальнем углу от окна, ее ноги были укрыты пледом. Она еле слышно поприветствовала Александру:
– Проходите… Присаживайтесь.
Произнеся эти слова, женщина, словно обессилев, замолчала. Александра послушно присела к столу, отметив про себя, что пыль с дубовой столешницы не вытиралась уже давно. Сиделка остановилась в дверях, вопросительно глядя на хозяйку, словно ожидая указаний, но та молча разглядывала Александру. Художница, в свою очередь, исподтишка разглядывала ее, делая вид, что интересуется картинами, развешанными над креслом.
– Людмила, – собравшись с силами, представилась хозяйка. – Спасибо, что пришли.
Ее худые руки с узловатыми длинным пальцами все время что-то теребили – то край пледа, то ворот халата, из-под которого виднелась ночная рубашка. Увядшее, мелово-бледное лицо было неподвижно, как маска, но голубые, удивительно яркие глаза выражали беспокойство. Людмила взглянула на застывшую в дверях сиделку и слабо махнула рукой:
– Иди, Лера.
Та молча развернулась и исчезла. Оставшись с гостьей наедине, хозяйка продолжала чуть окрепшим голосом:
– Я пришла к этому решению не сразу… Но здоровье в последнее время подводит, нужны деньги. Хочу кое-что продать.
– Я к вашим услугам. – Александра вновь обвела взглядом полотна на стенах. Только интерьеры… Многие были выполнены схематично и оставляли впечатление незаконченности. Людмила, словно прочитав ее мысли, покачала головой:
– Нет, это не продается. Это память, история, если хотите. Да ведь это и не картины в полном смысле!
– Нет? – заинтересовавшись, художница встала и подошла к развешанным полотнам чуть ближе. Во всех картинах было нечто общее, что она осознала не сразу – композиция четко перспективна, симметрична и строго ориентирована по центру.
– Это эскизы театральных задников! – разрешила ее сомнения хозяйка. – Подлинники! Но ценных здесь нет. Все было списано в утиль, для музея не пригодилось. Покойный супруг забрал этот хлам домой. Он и с гастролей всегда что-то привозил, рылся по блошиным рынкам… Олег буквально жил театром! Всю жизнь проработал художником-оформителем и умер в кулисах. Инфаркт…
Узловатые пальцы ожесточенно терзали плед, в слабом голосе Людмилы звучали негодование и обида:
– Сколько прекрасных слов звучало на похоронах! Послушать этих людей, так Олег был незаменимым человеком для театра. А при жизни его травили, оскорбляли, считали чуть ли не сумасшедшим. И правда, только безумец согласится сутками работать за такую зарплату! При таком отношении! После похорон все его коллеги исчезли. Никто ни разу не позвонил, не спросил, нужна ли какая-то помощь. Всем было известно, насколько я больна и сколько лет отдала тому же театру… Десятки спектаклей! Гастроли по всему миру! Но стоило уйти из театра по болезни, как я для всех исчезла, все равно что тоже умерла. Если бы не…
Хозяйка запнулась, завидев вновь появившуюся в дверях Леру.
– Каша готова, – сообщила сиделка.
– Минутку, – просительно проговорила Людмила. Она молчала, пока Лера не ушла, затем вновь обратилась к Александре: – В общем, приходится расстаться с частью коллекции мужа. Все хранится в его комнате, вы сами решите, что продать. Возьметесь?
– Конечно, я посмотрю, – пообещала Александра. Она от души надеялась, что коллекция окажется уровнем выше, чем то, что было выставлено для обозрения. Художница ничуть не удивлялась тому, что эскизы театральных задников были отвергнуты музеем и списаны в утиль. «Бенуа или Билибина у меня бы с руками оторвали, а эта развеска даже на интерьерную тему не тянет!»
– Ключ в двери, – сообщила Людмила окончательно угасшим голосом. Казалось, короткий разговор отнял у нее последние силы. – Следующая комната по коридору.
– Вы не желаете присутствовать при разборе коллекции? – поинтересовалась Александра. – Может быть, захотите что-то оставить себе на память?
Хозяйка слабо отмахнулась:
– Какая уж там память! Он забыт, и я уже забыта. Память нужна молодым, сильным… А больным старикам нужны только деньги. Я вас не задерживаю, распоряжайтесь. Лера поможет, если нужно.
…Сиделки в коридоре не было, ее присутствие выдавали лишь звуки – на кухне шумела вода и звенела посуда. Александра подошла к двери следующей комнаты и повернула в замке массивный старый ключ. Толкнула тяжелую филенчатую дверь, вошла.
Ее охватила стылая духота давно не проветриваемой комнаты. В пыльное окно, наполовину задернутое жидкой желтоватой занавеской, едва просачивался мутный свет с улицы. Осмотреть при таком освещении многочисленные картины и рисунки, висевшие на стенах, было затруднительно. Александра нажала выключатель возле дверного косяка. Единственная лампочка, свисавшая с высокого потолка на проводе, ярко вспыхнула и тут же с легким треском перегорела. Подойдя к окну, художница отодвинула занавеску и прошлась по комнате, разглядывая картины.
Собрание было посвящено театру, как она и предполагала. Эскизы костюмов, декораций, задников… Искренне желая как заработать, так и помочь хозяйке коллекции, Александра выискивала среди полотен и рисунков то, что можно было продать. Напрасно. Кроме двух-трех эскизов, которые она с большими колебаниями отнесла к началу прошлого века и которые не были подписаны, ничего интересного не обнаружилось.
– Ну, что скажете?
Александра обернулась. В комнате незаметно появилась сиделка.
– Пока ничего, – сдержанно ответила художница.
Молодая женщина энергично кивнула, словно ответ ее полностью удовлетворил:
– А здесь ничего сто́ящего и нет! Я говорила Люде, чтобы она особенно не надеялась на этот хлам. Значит, права я была, все это – барахло?
Александра внимательно посмотрела на сиделку и ничего не ответила. Ей не нравилась напористая и недоброжелательная фамильярность этой женщины. В запущенной захламленной квартире, где медленно угасала жизнь, Лера выглядела чем-то инородным. Ее движения были слишком резкими, голос – слишком громким, и повадки – чересчур хозяйскими.
– Тут по всем углам валяется этот мусор. – Лера обвела комнату пренебрежительным жестом. – Покойник был, видно, настоящий маньяк, тащил в дом все подряд. И куда теперь это все? Чертям на колпак?
– Надеюсь, что-нибудь подберу, – без энтузиазма ответила художница. – Света бы здесь побольше, лампочка перегорела.
Сиделка посмотрела на потолок и кивнула:
– Сейчас Люду накормлю и стремянку притащу.
Ожидая, когда Лера вернется со стремянкой, Александра развлекалась тем, что смотрела в окно. Во дворе большого католического храма напротив было пустынно – будний день, послеобеденное время. На детской площадке, оборудованной рядом с храмом, общались две женщины с колясками. Смеялась, разговаривая по телефону, монахиня в сером платье и белом головном покрывале. В открытую настежь кованую калитку никто не входил.
Рядом с калиткой, на улице, на выступе кирпичной ограды сидел молодой мужчина. В нем не было ничего примечательного, кроме одного – он смотрел на окно, из которого выглядывала Александра. Увидев в окне Александру, он резко вскочил, не сводя с художницы взгляда, словно взяв ее на прицел. Александра, неприятно озадаченная, отошла от окна, и как раз вовремя – вернулась Лера, вооруженная стремянкой. Сменная лампочка торчала из кармана шорт.
Когда снова вспыхнул свет, комната показалась еще более запущенной, а картины на стенах еще более убогими. Лера истолковала недовольный вид гостьи по-своему и заявила, складывая стремянку и отряхивая руки:
– Вы думаете, я не убираюсь? Каждый день воюю с пылью, как каторжная, а что толку? Когда в квартире столько хлама, мучиться бесполезно. Все это собирал сумасшедший, и купит тоже только сумасшедший, вот что я скажу!
Высказавшись, сиделка задвинула стремянку за дверь и удалилась с видом чрезвычайно занятого человека, которого отвлекают по пустякам. Александра приступила к разбору коллекции покойного художника-оформителя.
Сюрпризов она не ждала, и их не оказалось. Спустя час художница могла похвастаться весьма скромным уловом: пара полотен, несколько рисунков и гравюр. Да и эти находки, учитывая низкий покупательский спрос в летнее время, рисковали залежаться в том антикварном магазине, куда их навскидку определила сдать Александра. Надежда на заработок потускнела, словно покрывшись слоем пыли, как все вокруг.
Александра вернулась в комнату хозяйки со своим уловом. Пожилая женщина, казалось, дремала с широко открытыми глазами. Она заметила художницу, только когда та подошла почти вплотную. Вздрогнув всем телом, Людмила натянула плед на грудь:
– Вы меня напугали! Я задумалась…
– Извините. – Александра предъявила свои находки, попутно отмечая то, чего не заметила при первом взгляде: лицо хозяйки было покрыто гримом. Этим и объяснялось его сходство с маской и безжизненный тон кожи. Загримирована была и шея – на вороте ночной рубашки, выглядывавшей из-под халата, виднелись мазки жирного тонального крема. – Вот все, что я отобрала. На сегодня все!
Последние слова она поторопилась добавить, заметив разочарование во взгляде хозяйки. Александре было жаль эту женщину, одинокую, всеми забытую, живущую воспоминаниями и обидами.
– Я попробую сдать это в магазин и навещу вас на днях снова, – пообещала художница. – Сейчас я должна ехать, у меня назначена встреча.
Никакой встречи назначено не было, но Александру начинала тяготить эта угрюмая квартира, этот беспокойный, бегающий взгляд вдовы, в котором читались строптивая горечь, неуверенная надежда и… страх, что очень не нравилось Александре. Художница не могла ошибиться: многие годы она перепродавала антиквариат и произведения живописи. Ей приходилось выслушивать диковинные истории, совершенно неправдоподобные, которые на поверку оказывались правдой. И напротив, невинные и наивные с виду люди самым наглым образом лгали. «Но боялись только те, кто продавал краденое или пытался всучить подделку…»
Она упаковала отобранные предметы в оберточную бумагу и, попрощавшись, вышла из комнаты. В коридоре поджидала сиделка. Отперев дверь, Лера высунулась на лестничную площадку и, оглядевшись, выпустила Александру. Поймав ее вопросительный взгляд, молодая женщина пояснила:
– Тут соседка вечно околачивается, подслушивает под дверью. Ну, удачи!
Оказавшись во дворе, Александра глубоко вздохнула, и жаркий безветренный воздух показался ей свежим и сладким. В пыльной запущенной квартире было нечем дышать, и уверения сиделки, что она постоянно убирается, были, безусловно, грубой ложью.
На лавочке у подъезда обреталась фигура, сразу привлекшая внимание художницы своей живописностью. Кругленькой маленькой старушке было с виду лет под девяносто. Она щеголяла в демисезонном пальто с пожелтевшим норковым воротником. Опухшие ноги, обтянутые шерстяными гольфами, были всунуты в зимние сапоги с расстегнутыми молниями. На макушке седой лысеющей головы красовался вязаный чепчик, украшенный розочками. Чепчик венчали очки. Другие очки свисали с шеи на цепочке. Ни те, ни другие своей функции не выполняли, да, похоже, старушка в них и не нуждалась: ее круглые совиные глаза смотрели зорко и сразу впились в замешкавшуюся Александру.
– Вы не от Людочки идете? – моментально осведомилась она. – С третьего этажа?
– Да, – скупо подтвердила Александра. – Хорошего дня!
Но старушка не считала, что разговор окончен. Всплеснув руками и уронив при этом костыль, она нараспев проговорила:
– Людочка Кабакова! Какая была красавица! Все на нее заглядывались, мужчины головы сворачивали, когда она по улице шла! И все платья шила только на заказ! Всегда одета как принцесса!
Александра подняла костыль и вручила его старушке. Та продолжала предаваться воспоминаниям:
– У нее было тако-ое платье! Вот досюда вырез… – Пухлый палец ткнул в сторону Александры где-то на уровне солнечного сплетения. – И сзади тоже… И боа из страусовых перьев! Ей для спектакля сшили, для «Трамвая “Желание”». Как она играла!
Старушка покачала головой, и очки на чепчике покосились.
– Я все ее спектакли видела, она давала мне контрамарки. Раньше я во все театры ходила! А теперь…
Она благодушно засмеялась и помахала в воздухе костылем:
– Посижу на лавочке – и домой. Меня внук проветривать выводит. Значит, вы от Людочки? И как она?
Александра неопределенно пожала плечами, и старушка кивнула, успев при этом поймать падавшие с чепчика очки. Водрузив их на прежнее место, она сокрушенно заметила:
– Людочка совсем слегла! Из квартиры не выходит уже… Да два месяца, с апреля. Поехала на дачу, дом проведать, вернулась больная и с тех пор не показывается. А это такой признак…
– Какой?
Подавшись вперед, старушка заговорщицки сообщила:
– Когда человек из дома перестает выходить – верный признак, что скоро вынесут!
– Да неужели? – усомнилась Александра. Ей доводилось общаться с людьми, которые долгие годы не покидали своих квартир. В центре Москвы таких всеми забытых отшельников было немало. Коллекционеры, согласно наблюдениям Александры, четко делились на два типа. Первые страстно желали похвастаться своими сокровищами перед всем миром и жаждали публичности – аукционов, громких сделок, выставок, где под принадлежавшими им картинами висели золотые таблички с надписью «Из собрания такого-то». Коллекционеры второго типа прятали свои богатства, смертельно боясь огласки. Бывало, что шедевры мирового уровня сторожили хозяева, ведущие нищенский образ жизни. Причем, как показывал личный опыт художницы, в таких замаскированных коллекциях почти не встречалось подделок.
– Верный признак! – упорствовала соседка. – Из квартиры не показывается, к себе никого не пускает, звонишь – трубку эта Лерка берет и говорит, что Людочка спит. Сколько можно спать-то?! У меня подруга однажды так заспалась, что три дня не шевелилась, думали – все, так во сне и уйдет! Нет, очухалась, только одурела, долго никого не узнавала.
Старушка мелко рассмеялась и собиралась добавить что-то еще, но осеклась. Она раньше Александры услышала писк открываемой изнутри двери подъезда. На крыльце появилась сиделка. Домашний наряд Леры был дополнен джинсовой жилеткой и летними ажурными сапогами, на плече болтался лакированный рюкзачок. Проходя мимо Александры, Лера неодобрительно сдвинула брови, но промолчала. Словоохотливую соседку она не удостоила даже взглядом. Когда молодая женщина свернула за угол, старушка возмущенно воскликнула:
– Видите, какое хамло?! Никогда не поздоровается! И откуда Людочка ее взяла?! Зачем она прогнала Танечку, столько лет под одной крышей прожили, та пылинки с нее сдувала… Конечно, Лерка молодая, сильная, а Людочка теперь лежачая… Но разве в силе дело? Для Танечки она была все равно что божество!
– Это вы про прежнюю сиделку? – уточнила Александра без особого интереса. Она достала телефон и обнаружила сообщение от Максима. Тот собирался сегодня вернуться в Москву и спрашивал, когда они смогут увидеться.
– Ну нет, какая сиделка, они были подруги, – протянула старушка. – Танечка служила в том же театре костюмером, следила за Людочкиным гардеробом, шила платья… Одинокая, прикипела к ней… А когда Людочка после смерти мужа расхворалась, она и совсем сюда переехала. Пять лет тут прожила, всеми делами занималась. При Танечке таких порядков не было, чтобы в квартиру никого не пускать! А в этом апреле они на дачу поехали, как всегда, и вернулась Людочка уже без нее, с этой Леркой. То ли поссорились они с Танечкой, то ли что?..
Заметив нетерпеливое движение Александры, старушка, предчувствуя скорое окончание разговора, поторопилась представиться:
– Меня Анна Николаевна зовут. Я тоже на третьем, в четырнадцатой квартире. А вы кто Людочке будете?
– Я заходила по делу, – художница сунула телефон в сумку и задернула молнию. – Меня зовут Александра. Всего хорошего!
* * *
Оказавшись на Малой Грузинской, Александра бросила взгляд на калитку в соборной ограде. Молодой человек, сидевший на кирпичном выступе, исчез. Это успокоило ее. Художница предпочитала те загадки, которые так или иначе связаны с ее ремеслом, а вовсе не те, которые загадывает сама жизнь. «Я становлюсь слишком мнительной, – ругала она себя, идя в сторону Красной Пресни. – Обращаю внимание на случайных людей, задаю себе лишние вопросы. Человек шел по улице, решил присесть передохнуть. Да, но он же разглядывал меня! Вскочил как ошпаренный и уставился, будто увидел в окне привидение!»
В сумке пискнул телефон, приняв еще одно сообщение от Максима. Тот писал, что освободится ближе к десяти вечера и предлагал вместе поужинать. Александра коротко ответила, что будет в мастерской в десять. Отправив это более чем сдержанное сообщение, она тут же отругала себя. «Кто и когда так заботился обо мне, как Максим? Кому еще я нужна, кроме нескольких друзей, которые смотрят на меня как на чудачку, не сумевшую устроить свою жизнь? Кто меня ценит? Родители? Я ничем их за всю жизнь ни разу не порадовала. Ни творческим успехом, ни деньгами, ни внуками. Каждый раз, как приезжаю к ним со своими жалкими подарками, чувствую себя полным банкротом. Они больше в меня не верят, слишком часто я их разочаровывала. Деловые партнеры? Коллеги? После скандала на последнем аукционе[1] их стало заметно меньше, а те, что остались, смотрят на меня очень загадочно. Явно думают, что я участвовала в этой афере! Клиенты? Им нужны только деньги. Если мне изливают душу, то лишь потому, что остальные слушатели умерли, или сбежали, или надоели. Одинокие люди, как эта актриса, наследница бесполезной коллекции…»
Александра поудобнее перехватила пакет и огляделась. Впереди через дорогу, на Кудринской площади, красовалась высотка. Художница не заметила, как быстрым шагом дошла до зоопарка. Здесь неподалеку, в Волковом переулке, обитал ее старый знакомый, Илья Владимирович Горичев. Он никогда ничего не покупал и не продавал с помощью Александры. Их знакомство состоялось на одном из вернисажей, где самым примечательным экспонатом был, безусловно, он сам. Этот обладатель энциклопедических, бессистемно обширных и разнообразных сведений поразил и увлек художницу с первых же минут завязавшейся беседы. Он существовал, казалось, ради чистого познания – только оно и доставляло ему истинное наслаждение. При этом у Горичева не было не только ученой степени, но даже законченного высшего образования. Дипломы его попросту не интересовали. Колоссальный эрудит, тонко чувствующий искусство и при этом не ограниченный в средствах, «наследник всех своих родных», как он шутил, Горичев мог бы собрать прекрасную коллекцию редкостей. Но Илья Владимирович собирал лишь то, что рыночной стоимости не имело – знания и людей. Он жил открыто, в полном смысле – дверь в его квартиру никогда не запиралась. Дорогу в этот дом знали самые разномастные посетители. Александре доводилось встречать там университетских профессоров, уличных сумасшедших, студентов, путешествующих автостопом во Владивосток, популярных артистов, библиофилов, людей, сплошь покрытых татуировками и вряд ли умеющих читать, священнослужителей всех конфессий и подростков с бритыми головами и пустыми глазами. Через квартиру Горичева несся пестрый поток самых невероятных персонажей. Хозяин ко всем относился с добродушным любопытством, без всякой опаски предоставляя стол и кров любому, кто появится на пороге. Гости становились временными постояльцами, постояльцы бесследно исчезали, иногда приезжала скорая, иногда приходила полиция. Продукты и напитки возникали на столе неизвестно откуда и таким же волшебным образом пропадали. Сам Илья Владимирович в этой беспокойной жизни участия не принимал – он лишь предоставлял гостям даровую сцену, на которой те разыгрывали занимательную пьесу.
Художница не виделась с Горичевым больше года. В последний раз, когда она к нему заглядывала, хозяин пил чай с тибетским далай-ламой, а в углу, почти неприметный за занавеской, ничком лежал на полу молодой человек, судя по позе – без сознания. Тогда Илья Владимирович осчастливил ее редкими сведениями о взятой на комиссию коллекции русских эмалевых миниатюр времен войны 1812 года. Стоило ли говорить, что его консультации всегда были бесплатны – Горичеву доставляло неимоверное наслаждение делиться своими знаниями.
Александра решила к нему заглянуть – не столько ради совета, сколько для того, чтобы убедиться, что с ним все в порядке. Даже ей, вечно бездомной и скитающейся, его образ жизни казался опасным.
Дверь, как обычно, была не заперта. Войдя, Александра сразу услышала хрипловатый приятный баритон Горичева – голос доносился из дальней комнаты, служившей хозяину спальней. Оттуда появилась крупная высокая дама в шелковом красном кимоно и с тюрбаном из полотенца на голове. Дама прошествовала в ванную, скользнув по новой гостье мимолетным взглядом.
– Саша, как я рад вас видеть! – воскликнул Горичев, когда Александра вошла в комнату. – Я уж думал, не случилось ли чего? Давно не заглядывали.
– Все бегаю, – улыбнулась художница, без приглашения усаживаясь на единственный стул, не заваленный книгами. В комнате царил тот же узаконенный беспорядок, что и в жизни Горичева: все валялось вперемешку, и это совершенно устраивало хозяина. Он с поразительной быстротой находил в диком хаосе нужную книгу, а книг у него было тысячи.
– Сейчас чаю попьем, – сообщил Илья Владимирович и взглянул на дверь. – Надеюсь.
Последнее слово он прибавил без особой надежды.
– Как вы-то поживаете? – Александра отметила про себя, что старый знакомый ничуть не изменился. Беспорядочное существование в окружении случайных людей никак не сказывалось на его здоровье и внешнем виде. Все то же благодушие во взгляде внимательных бесцветных глаз, те же барственные повадки, та же вязаная бесформенная кофта цвета перца с солью и неизменная белая рубашка, хотя и мятая, но неизменно свежая.
Горичев вооружился очками в золотой оправе и пристально взглянул на гостью:
– Я по-прежнему. А вот вы, Саша, преобразились неузнаваемо!
– Неужели? – Александра почти с тревогой оглядела свой небрежный туалет – холщовые брюки, кое-где запачканные масляной краской, футболку, сандалии… Провела ладонью по волосам.
Горичев махнул рукой:
– Я не о нарядах! Вы прямо светитесь, вот что! Стесняюсь спрашивать… Какие-то перемены в жизни?
Художница смущенно улыбнулась:
– Что ж, можно и так сказать. Я только что сменила мастерскую.
– Так-так, – Илья Владимирович заговорщицки кивнул. – И что же, довольны?
– Более, чем довольна, – подтвердила Александра. – Это даже слишком хорошо для меня.
Горичев с любопытством подался вперед, наполовину высунувшись из своего любимого кресла, неразличимого под ворохом одеял и подушек. В этом кресле он принимал посетителей, читал, ел и спал. «Это родовое гнездо, можно сказать, – говаривал Илья Владимирович. – Оно еще мятеж на Красной Пресне помнит. Осталось от бабушки, вместе с квартирой. Бабушка в этом кресле и умерла, и отец умер в нем же, а прожили они, соответственно, сто два года и сто пять лет! Потихоньку жили, как улитки, и так же потихоньку умерли. Знаете, как умирают улитки? Они сжимаются и сжимаются, пока совсем не исчезают в раковине…»
– Для вас не может быть ничего слишком хорошего, Сашенька, – заявил Горичев. – Вы не принимаете подарков, которые предлагает судьба, вот в чем ваша ошибка! А судьба – дама щедрая, хоть и взбалмошная. Значит, новая мастерская? Где, позвольте полюбопытствовать?
– У Яузских Ворот.
– Недалеко от своей Солянки ушли, – с удовлетворением заметил Илья Владимирович. – Это хорошо, человек не должен метаться туда-сюда, вот первое правило счастья и долголетия!
В дверях появилась дама, уже без тюрбана. Волны медно-рыжих роскошных волос рассыпались по ее полным плечам, и художница невольно отметила про себя, что эта крупная эффектная женщина могла бы послужить отличной моделью. На Александру гостья на этот раз даже не взглянула, сразу обратившись к Горичеву с той бесцеремонностью, которая устанавливается либо между очень близкими людьми, либо между совершенно чужими.
– Илья, дай денег, я в магазин собираюсь! Вчера все сожрали.
– Возьми сама, Тамарочка. – Илья Владимирович махнул рукой в сторону книжных полок. – И когда же ты нам принесешь чаю? Видишь, у меня гостья!
– Чай на кухне, – отрезала Тамарочка. Она по-хозяйски взяла с полки жестяную коробку с нарисованным на ней лимоном и достала оттуда несколько купюр. – Только чай и остался после вчерашнего!
Когда она удалилась, Горичев развел руками с видом человека, давно покорившегося взбалмошной судьбе:
– Прием холодноват, понимаю… Она здесь уже второй месяц, пытается навести порядок. Скоро устанет и уйдет, как другие.
«Других» в этой квартире перебывало немало. То одна, то другая случайная гостья внезапно начинала чувствовать себя хозяйкой положения. Илья Владимирович казался золотым женихом таким охотницам за приключениями. Унаследовав несколько квартир в центре столицы, он был состоятелен, одинок и с виду совершенно безволен. Его манера плыть по течению жизни, ничему не сопротивляясь, вводила в заблуждение очень многих. За этой кажущейся бесхребетностью улитки скрывалась железная натура, замкнувшаяся в своем беспечном эгоизме, как в защитном панцире. На него не влияло ничто – ни уговоры, ни скандалы, ни прорицания о том, что он будет ограблен или убит одним из своих постояльцев, если не начнет жить «по-людски».
– Я сделаю чай, если хотите, – вызвалась Александра, приподнимаясь со стула, но была остановлена благодушным жестом:
– Не торопитесь, Сашенька, сейчас она все принесет. Расскажите лучше, чем вы сейчас занимаетесь? В последний раз, когда мы виделись, это был оттоманский бакелит, если не путаю.
О провалившемся в марте аукционе, пошатнувшем репутацию Александры на антикварных площадках Москвы, Горичев либо не знал, либо из деликатности не хотел упоминать. Художница перевела дух.
– Прямо сейчас я занимаюсь непонятно чем, – призналась она, указывая на пакет в оберточной бумаге, прислоненный к ножке стула. – Была тут по соседству на Малой Грузинской у вдовы театрального оформителя, взяла кое-что на реализацию. Но не знаю, что с этим делать. Больше из жалости к вдове взяла. Человек она больной, одинокий…
– Жалость и торговля картинами? – тонко улыбнулся Горичев. – Из жалости дела не делают.
– Ну а вы-то разве не из жалости пускаете к себе в дом всяких бродяг? – осведомилась Александра.
– От скуки пускаю, Сашенька, единственно, от скуки! – фыркнул Илья Владимирович. – Чтобы с ума не сойти. Кто-то кошек на помойке подбирает, так что в подъезде не продохнешь, соседи жалобы пишут. А я подбираю людей.
– Ну, на ваших людей соседи тоже жалобы пишут, – заметила художница. – И людей-то не сравнить с кошками! Кошки благодарны, кошки любят, а ваши гости… Вот вы деньги открыто держите, пачкой, и все знают где. Не хочу надоедать нотациями, но это очень опасно!
Горичев рассмеялся в голос, откинувшись на подушки:
– Да как раз совершенно безопасно, Сашенька! Все знают, где деньги, и знают, что это деньги на хозяйство. А мое хозяйство – это они же сами, мои гости. Вот они и следят друг за другом, чтобы последнего не лишиться. Понимают же, что если начнется воровство, то я их всех выгоню. Вот хоть эта Тамара, или как там ее на самом деле? Трясется над моим бюджетом, как над своим личным. Такую домоправительницу иди найди!
– Ну, так у нее, вероятно, имеются насчет вас кое-какие ожидания. – Художница, заразившись беспечным весельем хозяина, тоже рассмеялась.
– У всех имеются ожидания. – Горичев поднял с пола упавшую подушку и втиснул ее себе под локоть. – У всех, кроме меня! Я ничего не жду, давно покорился безумию этого мира. Жизнь – это отбойное течение. Уж если попал в струю, не греби к берегу, из сил выбьешься. Плыви вместе с течением, и тебя вынесет на берег, рано или поздно.
В конце коридора зазвенела посуда. Через минуту в спальне появилась Тамарочка с подносом, на котором стоял фарфоровый, плохо отмытый от потеков заварки чайник и две разномастные чашки. Молча, со страдальческим видом, поставив поднос на край письменного стола, заваленного книгами и бумагами, гостья удалилась, на ходу собирая в узел свои роскошные волосы. Горичев проводил ее насмешливым взглядом и кивнул на стол:
– Плесните-ка мне чашечку, Саша, и себе налейте. Этот чай вчера один юродивый забыл. Шатается по Москве с ящиком на груди, на Храм Белого Духа собирает. Из метро его поперли, так он теперь возле ночных клубов ошивается. Как ни странно, подают!
Чай оказался неожиданно хорошим, с богатым мускатно-ореховым букетом. Гости Ильи Владимировича оставляли в его доме как удручающие следы, в виде использованных шприцев и пустых бутылок, так и приятные сюрпризы. Один истасканный человек с безумным взглядом, напугавший Александру, когда она столкнулась с ним в темном коридоре, оставил после своего исчезновения крупногабаритный газетный сверток, обмотанный скотчем. Когда сверток по приказу любопытного хозяина квартиры вскрыли, в нем обнаружилась дониконианская алтарная икона, достойная Третьяковки. Владелец за ней так и не вернулся, и теперь икона стояла в углу спальни.
– А покажите-ка свой улов, Сашенька, – попросил Горичев, допив вторую чашку. Одной из главных черт его характера была колоссальная любознательность. – Что вы там откопали у этой театральной вдовы?
…Покидая гостеприимную квартиру в Волковом переулке, Александра не чувствовала себя разочарованной. Она изначально не возлагала никаких надежд на те несколько рисунков и полотен, которые выудила из наследства Людмилы. Горичев полностью согласился с нею в том, что ничего ценного или просто любопытного эти вещи не представляют.
– Пустая трата времени, – заметил Илья Владимирович, прощаясь с гостьей. – Хотя время потратить не так-то просто, уж поверьте моему огромному опыту! Время само тратит нас… И никуда оно не проходит, это мы проходим, как тени.
И, задумавшись на мгновение, добавил:
– А оставьте-ка мне ваш пакет на денек-другой! Я не сегодня-завтра жду в гости старого приятеля из Франции. Интереснейший человек! Один из кураторов Лувра, арт-журналист, работает с МВД, ведет учет украденных ценностей. Тут одно старенькое полотно явно французского происхождения, так пусть он взглянет.
* * *
…Остаток дня художница провела в новой мастерской, развязывая узлы и распаковывая коробки. Она приняла душ, сварила кофе и, примостившись на подоконнике с ноутбуком, написала письмо Дмитрию Ларцеву. Александра просила хозяина помещения уточнить, на какой срок сдается в аренду мансарда. Она специально использовала это выражение, рассчитывая, что Ларцев в ответном письме проговорится о сумме арендной платы. «Москва, конечно, город чудес, – сказала себе художница, – но в некоторые из них я не верю!» Письмо ушло, и она допила кофе, разглядывая окрестные крыши и следя за мелькающими в воздухе стрижами.
Максим появился на пороге в половине десятого.
– Ты не заперла дверь, – обеспокоенно произнес он, войдя в мастерскую. – Кого-то ждешь?
Александра, продолжавшая разбирать коробки, выпрямилась со стопкой книг в руках:
– Только тебя. Странно, что я не заперлась. Сегодня была у старого знакомого, так у того всегда двери настежь. Может, это на меня подействовало…
– Запирайся обязательно! – наставительно произнес Максим. – Внизу отель, там бесконтактное заселение, портье нет. Гости сообщают код от подъезда курьерам. Здесь проходной двор!
Художница пообещала впредь запирать дверь. Подойдя к открытому окну, Максим с минуту смотрел на багровое закатное небо. Обернулся:
– Ты что-то сказала?
Александра положила книги обратно в коробку и подошла к нему.
– Я молчала. У тебя усталый вид.
Максим кривовато улыбнулся:
– И правда, я замотался.
– В твоем «Коляднике» все в порядке?
Название загородного отеля, где они познакомились полгода назад, Александра произнесла, сделав над собой усилие. Это место снилось ей в кошмарах. Их главным героем был он, человек, стоявший сейчас рядом. Ей снилось это жесткое нервное лицо, глаза цвета талого льда, тонкого льда, скрывающего темную бездну. Снилась эта неуловимая улыбка, едва трогавшая губы капризного женственного очерка. Тогда, в январе, Александра сбежала от него, но Максим вновь появился и притянул ее, как планета притягивает пролетающий мимо астероид, беря его в плен.
– Дело сдвинулось. – Максим вновь отвернулся к окну. Казалось, его заворожило мелькание стрижей, носившихся над крышами. Птицы возвращались на ночлег в свои гнезда. – Но идет непросто. Не хочешь поехать туда со мной, посмотреть?
Александра вздрогнула. «Колядник» был темным пятном в их отношениях. «Если бы я не знала, что там произошло зимой, наша история была бы очень похожа на сказку. – Художница смотрела на Максима, который по-прежнему стоял к ней спиной. Она уже изучила эту его манеру разговаривать отвернувшись. Это значило, что затронута важная для него тема. – Да, но сказки бывают и страшные. Наша именно такова».
– Хорошо, – услышала она свой голос, на удивление спокойный. – Я приеду, как только закончу одно дело.
Максим резко обернулся:
– Ты серьезно?
– Я приеду, – повторила Александра. – Мне нужно два-три дня, не больше.
– А что за дело? – Максим подошел к ней почти вплотную. Художница снова, как в день знакомства, поразилась тому, как такие светлые глаза могут внезапно темнеть. Мастерскую наполнили сумерки, света она еще не включала. – И нельзя ли это дело отложить? Мы стали редко видеться.
Его руки легко легли ей на плечи. За окном взвизгнул припозднившийся стриж, возвращающийся в свое гнездо – щель под крышей мансарды. Как часто бывало в присутствии Максима, сознание Александры расслоилось на «я» действующее и «я» наблюдающее, словно под гипнозом. Этот человек зачаровывал ее, как зачаровывает бездна.
– Дело пустяковое, но его надо закончить, – ответила Александра, перебарывая желание сразу ответить «да». Но художница решила отстоять хотя бы эту позицию. Максим все чаще решал вопросы за нее, и независимость, которая всегда была так важна для Александры, становилась все более иллюзорной. – Летом мало и таких заказов… Мертвый сезон.
– Как скажешь, – ответил он. Его близкое лицо в сумерках казалось незнакомым. – Какой день послезавтра, помнишь? Я буду ждать.